Манаби

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Манаби
исп. Provincia de Manabí
Герб
Флаг
Страна

Эквадор Эквадор

Статус

провинция

Включает

22 кантонов

Административный центр

Портовьехо

Население (2010)

1 369 780 (3-е место)

Плотность

72,56 чел./км² (11-е место)

Площадь

18 879 км²
(5-е место)

Часовой пояс

UTC-5

Код ISO 3166-2

EC-M

[www.manabi.gov.ec Официальный сайт]
Координаты: 1°03′08″ ю. ш. 80°27′02″ з. д. / 1.05222° ю. ш. 80.4506° з. д. / -1.05222; -80.4506 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=-1.05222&mlon=-80.4506&zoom=12 (O)] (Я)

Манаби́ (исп. Manabí) — провинция в Эквадоре. Административный центр — город Портовьехо.

Провинция названа в честь народа Манаби[1]. Расположена в центральной части Тихоокеанского побережья Эквадора, Манаби известна своим красивым побережьем, странными рыбацкими деревнями, деловыми центрами, такими, как Манта, второй по величине порт страны и экономический центр Манаби, и национальный парк Мачалилья с его богатой растительностью и различными разновидностями фауны.



Административное деление

В административном отношении провинция подразделяется на 22 кантонов:

Флаг Кантон Население,
чел. (2010)
Административный центр
1 Портовьехо (Portoviejo) Портовьехо (Portoviejo)
2 Пуэрто-Лопес (Puerto López) 20 451 Пуэрто-Лопес (Puerto López)
3 Хипихапа (Jipijapa) 71 083 Хипихапа (Jipijapa)
4 Манта (Manta) 217 553 Манта (Manta)
5 Пахан (Paján) 35 192 Пахан (Paján)
6 Пичинча (Pichincha) 30 244 Пичинча (Pichincha)
7 Рокафуэрте (Rocafuerte) 33 736 Рокафуэрте (Rocafuerte)
8 Санта-Ана (Santa Ana) 47 385 Санта-Ана-де-Вуэльта-Ларга (Santa Ana de Vuelta Larga)
9 Монтекристи (Montecristi) 70 294 Монтекристи (Montecristi)
10 Ольмедо (Olmedo) 18 496 Ольмедо (Olmedo)
11 24 Мая (Veinticuatro de Mayo) 28 846 Сукре (Sucre)
12 Харамихо (Jaramijó) 20 000 Харамихо (Jaramijó)
13 Боливар (Bolívar) 40 735 Калькета (Calceta)
14 Чоне (Chone) 233 588 Чоне (Chone)
15 Эль-Кармен (El Carmen) 89 021 Эль-Кармен (El Carmen)
16 Флавио-Альфаро (Flavio Alfaro) 25 004 Флавио-Альфаро (Flavio Alfaro)
17 Хунин (Junín) 18 942 Хунин (Junín)
18 Сан-Висенте (San Vicente) 19 116 Сан-Висенте (San Vicente)
19 Педерналес (Pedernales) 46 876 Педерналес (Pedernales)
20 Хама (Jama) 23 253 Хама (Jama)
21 Сукре (Sucre) 57 159 Бахия-де-Каракес (Bahía de Caráquez)
22 Тосагуа (Tosagua) 38 341 Тосагуа (Tosagua)

Напишите отзыв о статье "Манаби"

Примечания

  1. www.manabi.gov.ec/consejo_cat.php?id=133&gid=29&gidm=41


Отрывок, характеризующий Манаби

Она присела к столу и послушала разговоры старших и Николая, который тоже пришел к столу. «Боже мой, Боже мой, те же лица, те же разговоры, так же папа держит чашку и дует точно так же!» думала Наташа, с ужасом чувствуя отвращение, подымавшееся в ней против всех домашних за то, что они были всё те же.
После чая Николай, Соня и Наташа пошли в диванную, в свой любимый угол, в котором всегда начинались их самые задушевные разговоры.


– Бывает с тобой, – сказала Наташа брату, когда они уселись в диванной, – бывает с тобой, что тебе кажется, что ничего не будет – ничего; что всё, что хорошее, то было? И не то что скучно, а грустно?
– Еще как! – сказал он. – У меня бывало, что всё хорошо, все веселы, а мне придет в голову, что всё это уж надоело и что умирать всем надо. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка… и так мне вдруг скучно стало…
– Ах, я это знаю. Знаю, знаю, – подхватила Наташа. – Я еще маленькая была, так со мной это бывало. Помнишь, раз меня за сливы наказали и вы все танцовали, а я сидела в классной и рыдала, никогда не забуду: мне и грустно было и жалко было всех, и себя, и всех всех жалко. И, главное, я не виновата была, – сказала Наташа, – ты помнишь?
– Помню, – сказал Николай. – Я помню, что я к тебе пришел потом и мне хотелось тебя утешить и, знаешь, совестно было. Ужасно мы смешные были. У меня тогда была игрушка болванчик и я его тебе отдать хотел. Ты помнишь?
– А помнишь ты, – сказала Наташа с задумчивой улыбкой, как давно, давно, мы еще совсем маленькие были, дяденька нас позвал в кабинет, еще в старом доме, а темно было – мы это пришли и вдруг там стоит…
– Арап, – докончил Николай с радостной улыбкой, – как же не помнить? Я и теперь не знаю, что это был арап, или мы во сне видели, или нам рассказывали.
– Он серый был, помнишь, и белые зубы – стоит и смотрит на нас…
– Вы помните, Соня? – спросил Николай…
– Да, да я тоже помню что то, – робко отвечала Соня…
– Я ведь спрашивала про этого арапа у папа и у мама, – сказала Наташа. – Они говорят, что никакого арапа не было. А ведь вот ты помнишь!
– Как же, как теперь помню его зубы.
– Как это странно, точно во сне было. Я это люблю.
– А помнишь, как мы катали яйца в зале и вдруг две старухи, и стали по ковру вертеться. Это было, или нет? Помнишь, как хорошо было?
– Да. А помнишь, как папенька в синей шубе на крыльце выстрелил из ружья. – Они перебирали улыбаясь с наслаждением воспоминания, не грустного старческого, а поэтического юношеского воспоминания, те впечатления из самого дальнего прошедшего, где сновидение сливается с действительностью, и тихо смеялись, радуясь чему то.
Соня, как и всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие.
Соня не помнила многого из того, что они вспоминали, а и то, что она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее.
Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки, и ей няня сказала, что и ее в снурки зашьют.
– А я помню: мне сказали, что ты под капустою родилась, – сказала Наташа, – и помню, что я тогда не смела не поверить, но знала, что это не правда, и так мне неловко было.
Во время этого разговора из задней двери диванной высунулась голова горничной. – Барышня, петуха принесли, – шопотом сказала девушка.
– Не надо, Поля, вели отнести, – сказала Наташа.
В середине разговоров, шедших в диванной, Диммлер вошел в комнату и подошел к арфе, стоявшей в углу. Он снял сукно, и арфа издала фальшивый звук.
– Эдуард Карлыч, сыграйте пожалуста мой любимый Nocturiene мосье Фильда, – сказал голос старой графини из гостиной.
Диммлер взял аккорд и, обратясь к Наташе, Николаю и Соне, сказал: – Молодежь, как смирно сидит!
– Да мы философствуем, – сказала Наташа, на минуту оглянувшись, и продолжала разговор. Разговор шел теперь о сновидениях.
Диммлер начал играть. Наташа неслышно, на цыпочках, подошла к столу, взяла свечу, вынесла ее и, вернувшись, тихо села на свое место. В комнате, особенно на диване, на котором они сидели, было темно, но в большие окна падал на пол серебряный свет полного месяца.
– Знаешь, я думаю, – сказала Наташа шопотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и всё сидел, слабо перебирая струны, видимо в нерешительности оставить, или начать что нибудь новое, – что когда так вспоминаешь, вспоминаешь, всё вспоминаешь, до того довоспоминаешься, что помнишь то, что было еще прежде, чем я была на свете…
– Это метампсикова, – сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. – Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.
– Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, – сказала Наташа тем же шопотом, хотя музыка и кончилась, – а я знаю наверное, что мы были ангелами там где то и здесь были, и от этого всё помним…
– Можно мне присоединиться к вам? – сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним.
– Ежели бы мы были ангелами, так за что же мы попали ниже? – сказал Николай. – Нет, это не может быть!
– Не ниже, кто тебе сказал, что ниже?… Почему я знаю, чем я была прежде, – с убеждением возразила Наташа. – Ведь душа бессмертна… стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила.
– Да, но трудно нам представить вечность, – сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткой презрительной улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они.
– Отчего же трудно представить вечность? – сказала Наташа. – Нынче будет, завтра будет, всегда будет и вчера было и третьего дня было…
– Наташа! теперь твой черед. Спой мне что нибудь, – послышался голос графини. – Что вы уселись, точно заговорщики.
– Мама! мне так не хочется, – сказала Наташа, но вместе с тем встала.
Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из уголка диванного, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорды. Как всегда, став на средину залы и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери.