Маний Курий Дентат

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Маний Курий Дентат
лат. Manius Curius Dentatus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Говарт Флинк «Курий Дентат предпочёл репу золоту» (1656)</td></tr>

народный трибун
298 год до н. э.
консул
290, 275 и 274 годы до н. э.
консул-суффект или претор-суффект
284 или 283 год до н. э. соответственно
цензор
272 год до н. э.
дуумвир
270 год до н. э.
 
Рождение: 321 год до н. э. (приблизительно)
Смерть: 270 год до н. э.
Род: Курии
Отец: Маний Курий

Маний Курий Дентат (лат. Manius Curius Dentatus; около 321—270 годы до н. э.) — древнеримский политический деятель и военачальник, четырёхкратный консул (в 290, 284, 275 и 274 годах до н. э.), цензор в 272 году до н. э. Во время своего трибуната (вероятно, в 298 году до н. э.) успешно боролся за права плебеев. Одержал окончательные победы над самнитами и сабинами, в 275 году до н. э. разгромил Пирра при Беневенте и таким образом обеспечил Риму господство над Южной Италией. Четырежды удостаивался триумфа за свои военные успехи. В конце жизни был цензором.

В античной литературе Маний Курий стал героем ряда нравоучительных историй и одним из символов староримских добродетелей. В частности, известна история о том, как Дентат отверг дары самнитских послов.





Происхождение

Маний Курий принадлежал к незнатному плебейскому роду Куриев. Согласно консульским фастам, его отец и дед носили тот же преномен — Маний[1]. Цицерон называл Дентата «новым человеком»[2], а также указывал на то, что тот приехал в Рим из муниципия[3].Согласно Плинию Старшему, Маний Курий получил свой когномен Dentatus («Зубастый») вследствие того, «что родился уже с зубами во рту»[4].

Биография

Начало карьеры

Рождение Мания Курия в историографии датируют предположительно 321 годом до н. э.[5] Он впервые упоминается в источниках как народный трибун. В этом качестве он противостоял влиятельному патрицию Аппию Клавдию, который, будучи интеррексом, отказался принимать голоса, поданные за плебейских кандидатов на консульских выборах. Дентат принудил сенат заранее одобрить избрание плебея; Цицерон считал это огромным достижением для того времени[6], а советский антиковед С. Ковалёв в связи с этими событиями причислил Мания Курия к «крупнейшим демократическим деятелям Рима»[7].

Плебс наградил Мания Курия за его заслуги домом и участком земли в 500 югеров[8]. Согласно Ливию (не упоминающему Дентата, но называющему год, в который Аппий Клавдий был интеррексом[9]), эти события должны относиться к 298 году до н. э.[10].

Войны с италиками

В 290 году до н. э. Маний Курий был консулом совместно с патрицием Публием Корнелием Руфином[11]. В тот год оба консула были посланы против самнитов. Победив в нескольких больших сражениях, они тем самым завершили Третью Самнитскую войну[12]. Согласно заключённому мирному договору, был возобновлён формальный союз между Римом и самнитами, причём последние, видимо, не понесли каких-либо территориальных потерь[13]. Вернувшись в Рим, Дентат и Руфин отпраздновали триумф[14].

Следствием разгрома самнитов стала война с сабинами, которые или сочувствовали самнитам, или даже поддерживали их[7]. Маний Курий подавил «непродолжительное и бессильное сопротивление»[13] и добился капитуляции сабинов. Большая часть их территории была аннексирована[15], а Дентат получил второй триумф в течение одного консульского срока[16]. Согласно Орозию, масштабы второй победы оказались особенно впечатляющими: Маний Курий, «когда хотел сообщить в сенате о величине захваченной сабинской земли и о количестве захваченного народа, не смог это выразить числом»[17]. Уцелевшие сабины получили в том же году гражданство без права голоса[18][7].

Автор сочинения «О знаменитых людях» упоминает третий триумф Мания Курия над луканами, дата которого неизвестна[19].

В 284 году до н. э. после гибели при Арреции Луция Цецилия Метелла Дентера Маний Курий стал консулом-суффектом[20] и продолжил войну с сенонами. Сначала он отправил к противнику послов, а когда те были убиты, разгромил сенонов в сражении. Результатом этой победы стало основание первой римской колонии на земле галлов — Сены Галльской[21]. По другой версии, озвученной у Орозия, эти события имели место в 283 году до н. э., и Дентат сменил Луция Цецилия на посту претора[22][23].

Пиррова война

Флор ошибочно утверждает, что очередное консульство Мания Курия, совместное с Гаем Фабрицием Лусцином, пришлось на 279 год до н. э., когда эпирский царь Пирр нанёс римлянам поражение при Аускуле[24]. В действительности консулами этого года были Публий Деций Мус и Публий Сульпиций Саверрион[25], которые и командовали в битве с эпиротами, а Дентат впервые упоминается в связи с Пирровой войной в 275 году до н. э., когда он действительно стал консулом в очередной раз[26]. Пирр незадолго до этого вернулся из Сицилии и провёл зиму 276/275 годов в Таренте или в Локрах[27], где готовился к решительной схватке за Южную Италию.

Римская республика находилась на тот момент не в лучшем положении. Затянувшаяся война и эпидемия чумы привели к заметному сокращению населения, а возвращение в Италию всё ещё непобедимого врага вызвало всеобщий ужас[28]. В результате консулы столкнулись при наборе армии с серьёзными трудностями. Дентату пришлось впервые в истории Рима применить в качестве наказания для тех, кто уклонялся от воинской службы, конфискацию имущества с дальнейшей его распродажей; эта мера возымела нужный эффект[29][30][31].

Оба консула — Дентат и его коллега Луций Корнелий Лентул Кавдин — выступили в Южную Италию (вероятно, в первую очередь чтобы предотвратить предательство союзников[32]), но действовали на разных направлениях. Лентул, видимо, перекрыл дорогу в Луканию и Бруттий, а Маний Курий двинулся в Самний[33]. В этой ситуации Пирр решил разгромить консулов поодиночке и первый удар нанёс по армии Дентата.

Битва при Беневенте

Античные писатели по-разному локализуют решающее сражение между римлянами и Пирром. Плутарх сообщает об окрестностях Беневента в Самнии[34], Флор и Орозий — об Арузинских полях в Лукании[35][36], Фронтин — об Арузинских полях у города Статуент или Фатуент[37]. В историографии выдвигаются предположения, что эти поля в действительности находились недалеко от Беневента, и что именно там произошло сражение[38].

О численности армий ничего не известно. Только Орозий сообщает о 80 тысячах пехотинцев и 6 тысячах кавалеристов в войске Пирра[39], но большинство учёных считает эти данные неправдоподобными[32]. Дентат занял возвышенность и решил дожидаться подкреплений из Лукании. Пирр же форсировал события: он направил часть своих сил в обход, чтобы атаковать римлян с двух сторон. Из-за незнания местности эпироты не успели закончить этот манёвр до рассвета, и Дентат, хотя и был застигнут врасплох, смог отразить атаку на лагерь[40]. Затем он вывел свою армию в поле для решающей схватки. На одном фланге легионеры смогли потеснить врага, в то время как на другом римляне бежали до самых ворот лагеря, не выдержав соединённого натиска слонов, фаланги и эпирской конницы[34]. Если верить Флору, исход битвы решила случайность: мать одного слона, раненного в схватке, услышав, как он жалобно трубит, пришла в ярость и перестала отличать свои боевые порядки от вражеских[41]; согласно Орозию, римляне смогли обратить слонов в бегство с помощью зажигательных стрел и огненных плетей[42]. Пирр отступил в Тарент[43].

В историографии ведётся дискуссия о реальном исходе битвы при Беневенте. Есть мнения о том, что в действительности Пирр не был разбит, что римляне одержали только «формальную победу» и что эпирский царь сохранил все шансы на успешное продолжение войны[44].

В последующие месяцы оба римских консула вели себя пассивно. Маний Курий стоял лагерем в Самнии, в то время как эпирский царь пытался найти подкрепления для своей армии. Потерпев в этом неудачу, Пирр был вынужден покинуть Италию[45]; таким образом, сражение при Беневенте закрепило за Римом весь юг Апеннинского полуострова[46].

Триумф Мания Курия после победы при Беневенте источники признают великолепным. По Риму была пронесена богатейшая добыча — «золо­то, пур­пур, зна­ме­на, кар­ти­ны, тарен­тин­ская роскошь»[47], но больше всего впечатлили римлян слоны, увиденные ими впервые[48][49].

Поздние годы

После триумфа Маний Курий был избран консулом на следующий год (274 до н. э.)[50]. В это время шла успешная для Рима война с луканами, самнитами и бруттиями, продолжавшими сопротивление и после ухода Пирра в Грецию[29]. По её окончании Маний Курий вернулся на свою усадьбу в земле сабинов, где посвятил себя сельскому хозяйству. Согласно Цицерону, неподалеку от этой усадьбы позже находились владения Катона Старшего[51].

В 272 году до н. э. Маний Курий стал цензором[52]. На этой должности он отвёл воды Велийского озера в Лации в реку Нар[53] и начал строительство акведука Anio Vetus, снабжавшего Рим водой из реки Анио. Основным источником финансирования были деньги от продажи захваченной в Пирровой войне добычи. Спустя два года сенат решил создать комиссию в составе Мания Курия и Марка Фульвия Флакка для завершения строительства, но уже через пять дней после назначения Маний Курий скончался[54].

Память

В поздние времена Маний Курий почитался как один из благороднейших мужей Древнего Рима, образец аскетичности, сочетавший с высоким общественным положением и огромными заслугами перед родиной крайне простой образ жизни («совершенный образец и римской воздержанности, и выдающейся храбрости»[55]); в этом отношении его ставили рядом с Луцием Квинкцием Цинциннатом и Гаем Фабрицием Лусцином[56] (с последним его нередко путали[57]) и вспоминали с любовью и благоговением[58]. Источники приводят разные примеры воздержанности Мания Курия: его вызывали в сенат прямо из его усадьбы[59]; из всей добычи, захваченной в многочисленных успешных войнах, он принёс домой только одну деревянную чашку[60]. После захвата земель сабинов, когда каждый гражданин получил по семь югеров земли, сенат выделил было Манию Курию участок в сто югеров, но Дентат отказался принимать этот дар[55]. Умер он таким бедным, что народу пришлось собирать приданое для его дочери. Такой образ — государственного мужа, воина и одновременно непритязательного землепашца — стал особенно востребованным из-за вытеснения в позднеантичной Италии мелкого частного хозяйства крупными латифундиями с характерной для них проблемой низкой эффективности рабского труда[61].

В ряде источников излагается сюжет о приходе к Дентату послов от самнитов, которые в условиях непрекращавшихся Самнитских войн попытались его подкупить, предложив ему много золота. Он же принял их, когда пёк на своём очаге репу, и отверг дары, сказав, что предпочитает есть из глиняной посуды, но повелевать теми, кто владеет золотом[62][51][55].

Мания Курия называли в числе старцев, которые «мудростью своей и авторитетом защищали государство»[63]. Отношения между Манием Курием и Тиберием Корунканием стали символом настоящей дружбы, которая не противоречит ни интересам государства, ни добросовестности по отношению к другим людям[64][65].

Живописцы Нового времени изображали Дентата готовящим репу; решительным жестом он отвергает золото и серебро, которое подносят ему самнитские послы в военной одежде. Особенно популярной была эта тема у художников итальянского барокко[56].

Напишите отзыв о статье "Маний Курий Дентат"

Примечания

  1. Fasti Capitolini, ann. d. 275, 274 до н. э..
  2. Цицерон, 1993, В защиту Мурены, 17.
  3. Цицерон, 1993, В защиту Суллы, 23.
  4. Плиний Старший, VII, 15.
  5. Sumner G., 1973, p. 13.
  6. Цицерон, 1994, Брут, 55.
  7. 1 2 3 Ковалёв С., 2002, с.173.
  8. Аврелий Виктор, 1997, 33, 10.
  9. Тит Ливий, 1989, X, 11, 10.
  10. Broughton T., 1951, р.174.
  11. Broughton T., 1951, р.183.
  12. Евтропий, 2001, II, 9.
  13. 1 2 Моммзен Т., 1997, с.306.
  14. Аврелий Виктор, 1997, 33, 1.
  15. Моммзен Т., 1997, с.306-307.
  16. Тит Ливий, 1989, Периохи, XI.
  17. Орозий, 2004, III, 22, 11.
  18. Веллей Патеркул, 1996, I, 14.
  19. Аврелий Виктор, 1997, 33, 3.
  20. Broughton T., 1951, р.187.
  21. Полибий, 2004, II, 19.
  22. Орозий, 2004, III, 22, 13.
  23. Broughton T., 1951, р.188.
  24. Флор, I, 13, 18.
  25. Broughton T., 1951, р.192.
  26. Broughton T., 1951, р.195.
  27. Казаров С., 2009, с.362.
  28. Казаров С., 2009, с.365.
  29. 1 2 Тит Ливий, 1989, Периохи, XIV.
  30. Валерий Максим, 2007, VI, 3, 4.
  31. Светлов Р., 2006, с.297.
  32. 1 2 Казаров С., 2009, с.366.
  33. Светлов Р., 2006, с.298.
  34. 1 2 Плутарх, 2001, Пирр, 25.
  35. Флор, 1996, I, 13, 11.
  36. Орозий, 2004, IV, 2, 3.
  37. Фронтин, IV, 14, 1.
  38. Казаров С., 2009, с.367-368.
  39. Орозий, 2004, IV, 2, 6.
  40. Казаров С., 2009, с.369-370.
  41. Флор, 1996, I, 13, 12-13.
  42. Орозий, 2004, IV, 2, 5.
  43. Светлов Р., 2006, с.301-303.
  44. Казаров С., 2009, с.370-373.
  45. Светлов Р., 2006, с.304-305.
  46. Ковалёв С., 2002, с.182.
  47. Флор, 1996, I, 13, 27.
  48. Флор, 1996, I, 13, 26-28.
  49. Евтропий, II, 14.
  50. Broughton T., 1951, р.196.
  51. 1 2 Цицерон, 1974, О старости, 55.
  52. Broughton T., 1951, р.198.
  53. Цицерон, 1949, К Аттику, XIV, 15, 5.
  54. Фронтин, I, 6.
  55. 1 2 3 Валерий Максим, 2007, IV, 3, 5.
  56. 1 2 Холл Д., 1996, с. 326-327.
  57. Авл Геллий, 2007, с.57.
  58. Цицерон, 1974, О дружбе, 28.
  59. Цицерон, 1974, О старости, 56.
  60. Аврелий Виктор, 1997, 33, 8.
  61. История римской литературы, 1962, с.131.
  62. Аврелий Виктор, 1997, 33, 7.
  63. Цицерон, 1974, О старости, 15.
  64. Цицерон, 1974, О дружбе, 39.
  65. Утченко С., 1977, с.225.

Литература

Первоисточники

  1. [ancientrome.ru/gosudar/capitol.htm Fasti Capitolini]. Сайт «История Древнего Рима». Проверено 12 марта 2016.
  2. Аврелий Виктор. О знаменитых людях // Римские историки IV века. — М.: Росспэн, 1997. — С. 179-224. — ISBN 5-86004-072-5.
  3. Луций Анней Флор. Эпитомы // Малые римские историки. — М.: Ладомир, 1996. — С. 99-190. — ISBN 5-86218-125-3.
  4. Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2007. — 308 с. — ISBN 978-5-288-04267-6.
  5. Веллей Патеркул. Римская история // Малые римские историки. — М.: Ладомир, 1996. — С. 11-98. — ISBN 5-86218-125-3.
  6. Авл Геллий. Аттические ночи. Книги 1 - 10. — СПб.: Издательский центр "Гуманитарная академия", 2007. — 480 с. — ISBN 978-5-93762-027-9.
  7. Евтропий. Бревиарий римской истории. — СПб.: Алетейя, 2001. — 305 с. — ISBN 5-89329-345-2.
  8. Тит Ливий. История Рима от основания города. — М., 1989. — Т. 1. — 576 с. — ISBN 5-02-008995-8.
  9. Павел Орозий. История против язычников. — СПб.: Издательство Олега Абышко, 2004. — 544 с. — ISBN 5-7435-0214-5.
  10. Плиний Старший. [books.google.de/books?id=Sp9AAAAAcAAJ&printsec=frontcover&hl=ru#v=onepage&q&f=false Естественная история]. Проверено 27 ноября 2015.
  11. Плутарх. Пирр // Сравнительные жизнеописания. — М.: Издательство АН СССР, 1963. — Т. 1. — С. 38-65.
  12. Полибий. Всеобщая история. — М.: АСТ, 2004. — Т. 1. — 765 с. — ISBN 5-02-028228-6.
  13. Фронтин. [simposium.ru/ru/node/798 Римские водопроводы]. Сайт «Симпосий». Проверено 27 октября 2015.
  14. Цицерон. Брут // Три трактата об ораторском искусстве. — М.: Ладомир, 1994. — С. 253-328. — ISBN 5-86218-097-4.
  15. Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. — М.: Наука, 1974. — 248 с.
  16. Цицерон. Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. — СПб.: Наука, 1949. — Т. 1. — 534 с.
  17. Цицерон. Речи. — М.: Наука, 1993. — 448 с. — ISBN 5-02-011168-6.

Вторичные источники

  1. Broughton T. Magistrates of the Roman Republic. — New York, 1951. — Vol. I. — P. 600.
  2. Sumner G. Orators in Cicero's Brutus: prosopography and chronology. — Toronto: University of Toronto Press, 1973. — 197 с. — ISBN 9780802052810.
  3. История римской литературы. — М.: Издательство АН СССР, 1962. — Т. 2. — 484 с.
  4. Казаров С. История царя Пирра Эпирского. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2009. — 521 с. — (Res militaris). — ISBN 978-5-288-04749-7.
  5. Ковалёв С. История Рима. — М.: Полигон, 2002. — 944 с. — ISBN 5-89173-171-1.
  6. Моммзен Т. История Рима. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. — Т. 1. — 642 с. — ISBN 5-222-00046-Х.
  7. Светлов Р. Пирр и военная история его времени. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2006. — 355 с. — ISBN 5-288-03892-9.
  8. Утченко С. Политические учения Древнего Рима. — М.: Наука, 1977. — 256 с.
  9. Холл Д. Словарь сюжетов и символов в искусстве. — М.: Крон-Пресс, 1996. — 656 с. — ISBN 5-232-00326-7.

Ссылки

  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0001.001/1003?rgn=full+text;view=image Маний Курий Дентат] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.



Отрывок, характеризующий Маний Курий Дентат

– Сам едет, – крикнул казак, стоявший у ворот, – едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала «ура!».
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.
В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорила, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous meme, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque ne Charon». [войдите сами в себя и в эту лодку и постарайтесь, чтобы эта лодка не сделалась для вас лодкой Харона.] Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места, и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить восемьсот тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на него.
– Вы никому не делаете милости, – сказала Жюли Друбецкая, собирая и прижимая кучку нащипанной корпии тонкими пальцами, покрытыми кольцами.
Жюли собиралась на другой день уезжать из Москвы и делала прощальный вечер.
– Безухов est ridicule [смешон], но он так добр, так мил. Что за удовольствие быть так caustique [злоязычным]?
– Штраф! – сказал молодой человек в ополченском мундире, которого Жюли называла «mon chevalier» [мой рыцарь] и который с нею вместе ехал в Нижний.
В обществе Жюли, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований.
– Другой штраф за галлицизм, – сказал русский писатель, бывший в гостиной. – «Удовольствие быть не по русски.
– Вы никому не делаете милости, – продолжала Жюли к ополченцу, не обращая внимания на замечание сочинителя. – За caustique виновата, – сказала она, – и плачу, но за удовольствие сказать вам правду я готова еще заплатить; за галлицизмы не отвечаю, – обратилась она к сочинителю: – у меня нет ни денег, ни времени, как у князя Голицына, взять учителя и учиться по русски. А вот и он, – сказала Жюли. – Quand on… [Когда.] Нет, нет, – обратилась она к ополченцу, – не поймаете. Когда говорят про солнце – видят его лучи, – сказала хозяйка, любезно улыбаясь Пьеру. – Мы только говорили о вас, – с свойственной светским женщинам свободой лжи сказала Жюли. – Мы говорили, что ваш полк, верно, будет лучше мамоновского.
– Ах, не говорите мне про мой полк, – отвечал Пьер, целуя руку хозяйке и садясь подле нее. – Он мне так надоел!
– Вы ведь, верно, сами будете командовать им? – сказала Жюли, хитро и насмешливо переглянувшись с ополченцем.
Ополченец в присутствии Пьера был уже не так caustique, и в лице его выразилось недоуменье к тому, что означала улыбка Жюли. Несмотря на свою рассеянность и добродушие, личность Пьера прекращала тотчас же всякие попытки на насмешку в его присутствии.
– Нет, – смеясь, отвечал Пьер, оглядывая свое большое, толстое тело. – В меня слишком легко попасть французам, да и я боюсь, что не влезу на лошадь…
В числе перебираемых лиц для предмета разговора общество Жюли попало на Ростовых.
– Очень, говорят, плохи дела их, – сказала Жюли. – И он так бестолков – сам граф. Разумовские хотели купить его дом и подмосковную, и все это тянется. Он дорожится.
– Нет, кажется, на днях состоится продажа, – сказал кто то. – Хотя теперь и безумно покупать что нибудь в Москве.
– Отчего? – сказала Жюли. – Неужели вы думаете, что есть опасность для Москвы?
– Отчего же вы едете?
– Я? Вот странно. Я еду, потому… ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д'Арк и не амазонка.
– Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.
– Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, – продолжал ополченец про Ростова.
– Добрый старик, но очень pauvre sire [плох]. И зачем они живут тут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? – хитро улыбаясь, спросила Жюли у Пьера.
– Они ждут меньшого сына, – сказал Пьер. – Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за что не согласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.
– Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как все легко проходит у некоторых людей!
– Что проходит? – недовольно спросил Пьер. Жюли улыбнулась.
– Вы знаете, граф, что такие рыцари, как вы, бывают только в романах madame Suza.