Маркевич, Андрей Иванович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Андрей Иванович Маркевич
Дата рождения

19 августа 1771(1771-08-19)

Место рождения

Могилёв,
Российская империя

Дата смерти

31 декабря 1832(1832-12-31) (61 год)

Место смерти

Нарва,
Российская империя

Принадлежность

Российская империя Российская империя

Род войск

артиллерия

Звание

генерал-лейтенант

Сражения/войны

Русско-шведская война 1788—1790

Награды и премии

Андрей Иванович Маркевич (17711832) — генерал-лейтенант, техник-артиллерист, военный педагог.





Биография

Родился 19 августа 1771 года[1] в Могилёве. В военную службу записан в 1782 году в морскую артиллерию, явившись в строй в 1788—1790 годах участвовал в войне со Швецией и за отличие был произведён в первый офицерский чин.

В 1792—1798 годах Маркевичем была составлена топографическая карта побережья Финского залива с обстоятельным описанием.

В 1801 году он был произведён в подполковники и поступил воспитателем во 2-й кадетский корпус. Ревностно отдавшись преподавательской работе, он в то же время не оставлял своих занятий и по артиллерии: в 1802 году «за сочинение проектов, оказавшихся по освидетельствовании весьма полезными для артиллерии», Маркевич был награждён орденом св. Владимира 4-й степени.

В 1810 году Маркевичу было поручено преподавать «артиллерийскую науку» великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам. Им был составлено известное в своё время «Руководство к артиллерийскому искусству, для употребления Их Императорских Высочеств Великих Князей Николая Павловича и Михаила Павловича» (СПб., 1820—1824 гг., 2 т.); это издание являлось для артиллеристов того времени своего рода энциклопедией и долгое время служило единственным руководством по артиллерии на русском языке.

Произведённый в 1807 году в полковники, а в 1816 году в генерал-майоры, Маркевич с 1812 года стал фактически управлять 2-м кадетским корпусом и состоявшим при нём Дворянским полком, так как директор корпуса, генерал А. А. Клейнмихель, почти всё время находился в различных командировках, а преемник Клейнмихеля, генерал от инфантерии граф Д. Д. Курута, жил всё время в Варшаве.

В 1823 году Маркевич был назначен председателем комитета, составленного из членов, «известных ученостью», для рассмотрения всех учебных книг, употреблявшихся в Пажеском и кадетских корпусах, и для составления новых, а в 1825 году был назначен присутствовать в артиллерийском отделении Военно-учёного комитета, для исследования средств к усовершенствованию полевой артиллерии.

Произведённый в 1828 году в генерал-лейтенанты, Маркевич в 1831 году по слабости здоровья был уволен от управления Дворянским полком, а в апреле 1832 года уволен по болезни в отпуск. Среди прочих наград Маркевич имел орден св. Георгия 4-й степени, пожалованный ему 26 ноября 1816 года за беспорочную выслугу 25 лет в офицерских чинах (№ 3163 по кавалерскому списку Григоровича — Степанова).

Скончался в Нарве 31 декабря 1832 года, похоронен в Санкт-Петербурге на Смоленском православном кладбище.

Маркевич был очень образованный человек, интересовавшийся не только своей специальностью, но и богословскими и философскими вопросами. Его сын, Семён Андреевич, умерший в чине подполковника в 1839 году и служивший инспектором во 2-м кадетском корпусе, составил первую рукописную «Краткую историю 2-го кадетского корпуса», доведённую до 1836 года, и перевёл с немецкого языка сочинение К. фон Деккера «История артиллерии». Другой его сын, Андрей, скончался в 1824 году в возрасте 17 лет.

М. Г. Гольмдорф с своём историческом обзоре Дворянского полка достаточно критически отзывался о деятельности Маркевича (он ошибочно называет его П. А.):

«В управление полком г.-м. Маркевича быт воспитанников отличался как бы безжизненностью. … На воспитание юношей имело сильное влияние отсутствие надзора высшего начальства, которое во всём, касавшемся воспитанников, полагалось на заведовавшего полком, П. А. Маркевича. Занятый учёными трудами, по недостатку времени, он не посещал воспитанников в ротах, а потому мало обращал внимание на быт их, и старался лишь составить, так называвшуюся, благоразумную экономию. Г.-м. Маркевич более всего заботился о постановке учебной части. При недостаточности же отпускаемых полку штатных сумм, благоразумная экономия П. А., естественно, отражалась на пище и вообще содержании воспитанников. Однако, благодаря этой экономии, П. А. имел возможность, во время управления своего полком, отложить в опекунский совет около миллиона рублей, послуживших впоследствии к отстройке большого каменного для полка здания.»

Напишите отзыв о статье "Маркевич, Андрей Иванович"

Примечания

  1. В ряде источников указаны ошибочные даты его рождения. Так в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона называется 1769 год, в «Военной энциклопедии» Сытина записан 1762 год. Верным следует считать 1771 год, как указанный на его надгробном памятнике.

Источники

  • Великий князь Николай Михайлович. Петербургский некрополь. Т. 3. М—Р. СПб., 1912
  • Военная энциклопедия / Под ред. В. Ф. Новицкого и др. — СПб.: т-во И. В. Сытина, 1911—1915.
  • Волков С. В. Генералитет Российской империи. Энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. Том II. Л—Я. М., 2009
  • Гольмдорф М. Материалы для истории бывшего Дворянского полка до переименования его в Константиновское военной училище. 1807—1859. СПб., 1882
  • Степанов В. С., Григорович П. И. В память столетнего юбилея императорского Военного ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. (1769—1869). СПб., 1869

Ссылки

Отрывок, характеризующий Маркевич, Андрей Иванович

«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте?» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.
Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними.
Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.
– Тит, а Тит! – сказал берейтор.
– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.