Маркиз

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Марки́з (фр. Marquis, англ. Marquess, итал. Marchese, новолат. marchisus или marchio, от нем. Markgraf) — западно-европейский дворянский титул.

Согласно иерархии находится между герцогским и графским титулами.





История

Слово «маркиз» — французский вариант латинизированной формы (marchisus) германского титула «маркграф» (markgraf), который в каролингское время носили графы стратегически важных пограничных регионов — марок. В Западнофранкском королевстве наиболее известными носителями этого титула были графы Бретонской марки (на границе с Бретанью), маркграфы Готии (на границе с мусульманской Испанией), и маркграфы Нейстрии (на границе с Нормандией и Бретанью)[1].

Во Франции

При Капетингах титул вышел из употребления, и на территории современной Франции до XVI века использовался только на землях, входивших в средние века в состав Священной Римской империи, в частности, его носили герцоги Лотарингские[2], и часть Прованса, отошедшая графам Тулузским по договору 1125 года, по-французски именуется Прованским маркизатом.

Французской короной титул маркиза впервые был пожалован в феврале 1505 послу в Риме Луи де Вильнёву, ставшему маркизом де Транс. Из-за протестов титулованной знати Прованский парламент до 1511 года отказывался регистрировать это пожалование, уступив лишь после настойчивых требований королевской власти[2].

Во Франции титул маркиза стал третьим по степени знатности, что было подтверждено постановлением личного совета короля от 10 марта 1578 и эдиктом в августе 1579. Согласно этим документам, для возведения в ранг маркизата требовалось обладание тремя барониями и тремя шателениями, зависимыми от короля (mouvantes du roi), или двумя барониями и шестью шателениями (для возведения в ранг графства было достаточно двух бароний и трех шателений или одной баронии и шести шателений)[3].

Это правило со временем перестало соблюдаться, и к концу XVII века в маркизы возводили даже простых совладельцев сеньорий. Титул часто давали откупщикам и финансистам, и, наряду с титулом графа, престиж которого также резко понизился, он стал предметом насмешек для герцога Сен-Симона, Лабрюйера и комедий Мольера[4].

В системе наполеоновской имперской знати титул маркиза не использовался, и был восстановлен только в 1814 году. Июльская монархия, подражавшая Первой империи, также от него отказалась, и из времен Луи Филиппа известно только об одном пожаловании этого титула — полномочному министру во Франкфурте господину де Тальне[2].

В Испании

Первым маркизом в Королевстве Кастилия стал Альфонсо де Арагон и Фуа (исп.), пожалованный титулом маркиза де Вильена в 1366 году королём Энрике II за помощь в гражданской войне против Педро I. Однако в 1391 году его титул был аннулирован регентами при малолетнем Энрике III. Четырьмя старейшими в Испании считаются маркизаты: де Вильена, де Сантильяна, де Асторга и де Агилар-де-Кампоо.

В 1445 году титул маркиза де Вильена был создан вновь Хуаном II и пожалован Хуану Пачеко. В том же году был создан титул маркиза де Сантильяна и пожалован Иньиго Лопесу де Мендоса. В 1465 году Энрике IV создал титул маркиза Асторга, пожаловав его Альваро Пересу Осорио. В 1482 году Католические короли создали маркизат де Агилар де Кампоо, пожаловав титул Гарси Фернандесу Манрике де Лара.

В современной Испании дворянские титулы признаны королём и регулируются государством. Неправомерное их использование преследуется по закону, титулы не подлежат продаже или покупке. Титул маркиза, как и прочие, передаётся по наследству первенцу, сыну или дочери носителя титула. Обращение к маркизам, которые являются Грандами Испании — Excelencia, к тем кто Грандом не является — Ilustrísimo. На данный момент существуют 1372 титула маркиза, из которых 142 являются Грандами Испании.

В Португалии

Первым носителем титула маркиза стал Афонсу де Браганса которому Афонсу V 11 октября 1451 года пожаловал титул Маркиз де Валенса (порт.).

В других странах

Помимо Франции, титул маркиза с 1385 года (маркиз Дублин) существует в системе английского пэрства[2]. В Италии заимствованный из Франции и Испании титул «маркезе» (marchese) вытеснил более раннее заимствование из немецкого языка («марграве», margrave).

В России титул маркиза носили французские эмигранты, принятые на службу в период Наполеоновских войн, в частности, морской министр И. И. де Траверсе и его потомки, а также генерал сардинского происхождения Ф. О. Паулуччи и его потомство.

Короны маркизов

См. также

Напишите отзыв о статье "Маркиз"

Примечания

Литература

  • Barthelémy E. de. La noblesse en France avant et depuis 1789. — P.: Librairie nouvelle, 1858.

Отрывок, характеризующий Маркиз

– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.