Матевский, Матея

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск


Матея Матевский (макед. Матеjа Матевски; 13 марта 1929, Стамбул) — македонский поэт, театровед и переводчик, академик Македонской академии наук и искусств.



Биография

По происхождению православный албанец из Македонии. Окончил философский факультет университета в Скопье, работал редактором на радио, с 1967 году был директором радио и телевидения в Скопье. Был профессором истории мировой драматургии и профессором на факультете драматического искусства в Скопье.

Своим первым поэтическим сборником «Дожди» Матея Матевский основал новую эпоху в македонской лирике, которая до сих пор старалась освободиться от провинциальной закомплексованности, фольклорного эпигонства и исчерпанного набора поэтических средств.

В основном в сборнике «Липа» чувствуется влияние Гарсии Лорки, произведения которого Матевский переводил. Одним из основных символов в творчестве Матгвского является вода как стихия жизни, трава как стихия неподдайности и дерево, камень и корень как символы прочной общения с родной землей. Одной из основных тем его творчества является тема возвращения в мир детства, на родину, к природе. В стихах переплетается рефлексивность с медитативностью, сюрреалистические методы и романтика.

Матея Матевский занимается также театральной критикой.

Библиография

  • «Дождови» (1956, «дожди»)
  • «Рамноденица» (1963, «равноденствия»)
  • «Перуника» (1976, «ирис»)
  • «Круг» (1977, «круг»)
  • «Липа» (1980, «липа»)
  • «Раѓање на трагедиjата» (1985, «рождение трагедии»)
  • «Оддалечување» (1990)
  • «Црна кула» (1992)
  • «Завевање» (1996)
  • «Мртвица» (1999)
  • «Внатрешен предел» (2000, «внутренний предел»)

Напишите отзыв о статье "Матевский, Матея"

Отрывок, характеризующий Матевский, Матея

– Мне просить государя! – сказал Денисов голосом, которому он хотел придать прежнюю энергию и горячность, но который звучал бесполезной раздражительностью. – О чем? Ежели бы я был разбойник, я бы просил милости, а то я сужусь за то, что вывожу на чистую воду разбойников. Пускай судят, я никого не боюсь: я честно служил царю, отечеству и не крал! И меня разжаловать, и… Слушай, я так прямо и пишу им, вот я пишу: «ежели бы я был казнокрад…
– Ловко написано, что и говорить, – сказал Тушин. Да не в том дело, Василий Дмитрич, – он тоже обратился к Ростову, – покориться надо, а вот Василий Дмитрич не хочет. Ведь аудитор говорил вам, что дело ваше плохо.
– Ну пускай будет плохо, – сказал Денисов. – Вам написал аудитор просьбу, – продолжал Тушин, – и надо подписать, да вот с ними и отправить. У них верно (он указал на Ростова) и рука в штабе есть. Уже лучше случая не найдете.
– Да ведь я сказал, что подличать не стану, – перебил Денисов и опять продолжал чтение своей бумаги.
Ростов не смел уговаривать Денисова, хотя он инстинктом чувствовал, что путь, предлагаемый Тушиным и другими офицерами, был самый верный, и хотя он считал бы себя счастливым, ежели бы мог оказать помощь Денисову: он знал непреклонность воли Денисова и его правдивую горячность.
Когда кончилось чтение ядовитых бумаг Денисова, продолжавшееся более часа, Ростов ничего не сказал, и в самом грустном расположении духа, в обществе опять собравшихся около него госпитальных товарищей Денисова, провел остальную часть дня, рассказывая про то, что он знал, и слушая рассказы других. Денисов мрачно молчал в продолжение всего вечера.
Поздно вечером Ростов собрался уезжать и спросил Денисова, не будет ли каких поручений?