Молдавия во Второй мировой войне

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Молдавская Советская Социалистическая Республика вступила во Второй мировой войне вместе со всем Советским Союзом (частью которого являлась с конца июня 1940 г.) 22 июня 1941 года. Основной удар пришёлся по ней со стороны Румынии, которая при поддержке Третьего рейха заняла Бессарабию и междуречье Южного Буга и Днестра. Оккупированные румынами территории вошли в состав Великой Румынии, и вернулись под контроль Советского Союза только в 1944 году в ходе Ясско-Кишинёвской операции.





Содержание

Предыстория

Решение «бессарабского вопроса»

В конце 30-х годов XX века политическая ситуация в Европе обострилась. Формирование Третьего рейха, аншлюс Австрии, ввод германских войск в Чехию, установление прогерманских режимов в ряде стран Центральной Европы и неэффективность политики «умиротворения» Лиги Наций привело к тому, что в Европе сложилась предвоенная обстановка. Подобная ситуация складывалась и на Дальнем Востоке — Японская империя заняла Маньчжурию и Корею, образовав на этих территориях марионеточные государства Маньчжоу-Го и Мэнцзян[1].

В таких условиях 23 августа 1939 года между СССР и гитлеровской Германией был подписан Договор о ненападении («Пакт Молотова-Риббентропа»), фактически определивший «сферы влияния» сторон в Восточной Европе. Советский Союз имел территориальные претензии к Румынии, которая в 1918 году присоединила к себе Бессарабию. Сформировавшийся позже Советский Союз считал Бессарабию своей территорией, так как до распада Российской империи в ней располагалась Бессарабская губерния, а на требования советской стороны провести в регионе плебисцит румынские власти ответили отказом. На протяжении 22 лет СССР безуспешно оспаривал у Румынии принадлежность региона дипломатическим путём. В 1924 году в составе Советского Союза была сформирована Молдавская Автономная Советская Социалистическая Республика — «плацдарм» для создания Молдавской республики в составе Советского Союза.[2]

Подписание в 1939 году пакта Молотова-Риббентропа и военные поражения весной-летом 1940 Франции и Великобритании — стратегических союзников Румынии — лишило последнюю поддержки извне.

В мае 1940 года на советско-румынской границе ситуация обострилась. Произошла череда пограничных инцидентов с применением оружия. В Советском Союзе начались приготовления к вторжению на румынскую территорию. В июне того же года начали разрабатываться военные карты румынской пограничной территории, проводиться учения. К границе с Румынией эшелонами стягивались советские войска, 13 июня на совещании в Кремле было принято решение о формировании оперативного объединения Черноморского флота — Дунайской флотилии (учитывая то, что в тот момент дельта Дуная находилась вдалеке от советских границ). Через два дня весь Черноморский флот был приведён в боевую готовность. Для проведения сухопутной операции был создан Южный фронт под командованием Георгия Константиновича Жукова. Румыния, осознававшая, что СССР готовится к вторжению в Бессарабию, обращалась за политической помощью к Германии. В свою очередь германское правительство или игнорировало просьбы румынских дипломатов, или отвечало, что румынам опасаться нечего.[2]

26 июня в 22:00 Молотов передал румынскому послу в Москве Георге Давидеску ноту, в которой Советский Союз в ультимативном порядке требовал вывести румынские войска и администрацию с территории Бессарабии и северной части Буковины в течение двух дней.

27 июня ситуация вокруг Бессарабии накалилась до предела. В Румынии была объявлена всеобщая мобилизация. Советские войска были готовы в любой момент пересечь границу и начать военные действия. Поздним вечером того же дня румынское правительство приняло решение добровольно отдать Бессарабию Советскому Союзу. Утром 28 июня румынские войска начали отход со всей территории Бессарабии, а в полдень советские войска пересекли границу и приступили к занятию региона. 3 июля операция была завершена, и Бессарабия стала частью СССР. 2 августа 1940 года была сформирована Молдавская Советская Социалистическая Республика. В её состав вошла бо́льшая часть МАССР и две трети Бессарабии. Южная часть Бессарабии (Буджак) и остальная территория бывшей МАССР отошли к Украинской Советской Социалистической Республике[2].

Сближение Румынии со странами Оси и Великая Румыния

Одновременно происходило сближение Румынии с Третьим рейхом. Одной из причин сближения румынского правительства с Гитлером являлась возможная агрессия СССР[3]. Весной 1940 года Румыния часто обращалась за помощью к Германии. В Румынии в Плоешти находилось единственное разведанное к 1940 году месторождение нефти, которое было передано немцам в обмен на политическую защиту. В свою очередь из Германии в Румынию по принципу «нефть за оружие» поставлялось трофейное польское оружие, что способствовало милитаризации страны.[2]

Кароль II стал непопулярным королём после значительных территориальных уступок СССР, Венгрии и Болгарии. Этим воспользовалась оппозиция, представленная фашистской организацией «Железная гвардия» и Ионом Антонеску. В ходе политического спора под давлением правящих кругов 5 сентября 1940 года Кароль вынужден был отречься от престола в пользу своего девятнадцатилетнего сына Михая I. При короле Михае I было сформировано новое правительство, возглавляемое Антонеску. В состав правительства вошли члены «Железной гвардии». Фактически, Михай стал марионеточным королём, подчинённым фашистскому правительству.

Осенью того же года новое правительство начало сближаться со странами Оси. 23 ноября Румыния присоединилась к Берлинскому пакту. Велись переговоры с фашистской Италией и Третьим рейхом. Румыния была провозглашена «национал-легионерским государством».

«Железная гвардия», придя к власти, вела политику террора. Уничтожались политические и идеологические противники существующего режима, и вскоре террор стал общенациональным. Антонеску не одобрял такую политику и попытался распустить правительство, в стране начался политический кризис. В начале 1941 года «Железная гвардия» подняла мятеж, но тот был подавлен. В итоге Антонеску стал единоличным диктатором, провозгласив себя кондукэтором (аналог фюрера) Румынии. В своей внешней политике Антонеску стремился быть солидарным с Гитлером.

Третьему рейху Бессарабия была неинтересна, и Румыния могла включить её в свой состав. Вынашиваемые в Бухаресте планы по расширению румынских границ поддерживались Берлином. Накануне Второй мировой войны в Румынии начали появляться исторические труды, согласно которым «Транснистрия» — историческая румынская территория, а её население — обрусевшие румыны.[4] Планировалось провести новую румынскую границу по Южному Бугу, но иногда высказывались предложения установить её по Днепру или ещё восточнее.[5] Уже в ходе Великой Отечественной войны доходило до абсурда — так, газета «Курентул» писала, что новую румынскую границу нужно провести по Уралу и таким образом обеспечить создание «Румынской империи до ворот Азии».[6]

Великая Отечественная война

Вступление войск Оси на территорию Молдавской ССР

Начало войны

22 июня Третий рейх атаковал СССР, начались бои на западных границах Советского Союза. Началась Оборонительная операция в Молдавии. Одновременно румынское руководство, не заключив с Германией никаких договоров о совместных военных действиях, приказало своим войскам форсировать реку Прут близ Куконештий Векь, Скулен, Леушен, Чоры и в направлении Кахула, а также Днестр у Картал. 22 июня 5 советских дивизий были подняты по тревоге и заняли позиции на границе[7]. Атакующие были отброшены советскими войсками на исходные позиции. Румынская авиация начала совершать налёты на территорию Молдавской ССР. Первые авиаудары были нанесены по Бельцам, Болграду и Кишинёву. Бомбардировке подверглись также Кагул, переправы через Днестр и ряд железнодорожных станций. Наступление в Бессарабии проводилось 11-й немецкой, 3-й румынской и 4-й румынской армиями общей численностью более 600 000 человек[8]. Им противостояли 9-я и 18-я советские армии[9].

27 июня румыно-германские войска по-прежнему пытались пересечь государственную границу СССР вдоль Прута, но все их попытки пресекались. Советские армии заняли оборону вдоль реки, не давая противнику её форсировать. Немецко-румынские войска потеряли в боях на границе 8000 человек убитыми[7]. За проявленные мужество и храбрость в боях на территории МССР пограничникам И. Д. Бузыцкову, К. Ф. Ветчинкину, А. К. Константинову, В. Ф. Михалькову, А. В. Рыжикову, воинам Красной Армии В. В. Анисимову, М. П. Галкину, А. Г. Карманову, Н. Л. Кудрявцеву, Курбан Дурды, А. В. Лапшову, А. А. Морозову, Д. Р. Овчаренко было присвоено звание Героя Советского Союза[8]. На севере Бессарабии и в прилегающей к ней Буковине ситуация складывалась в пользу Румынии, так как там её войскам удалось прорвать границу Советского Союза. В связи с этим из Молдавии на север были отведены отдельные части для обороны Каменец-Подольского. По приказу командования, советские солдаты в Бессарабии в свободное от боёв время укрепляли позиции. Командование Южного фронта предполагало, что румынская армия будет развивать особо активное наступление в районе Буджака, поэтому был отдан приказ усиленно оборонять советскую границу от южной части Прута до Чёрного моря вдоль Дуная[9].

На территории Молдавской ССР началась мобилизация военнообязанных. Были созданы Кишинёвский коммунистический истребительный полк (командир — П. А. Орлов, комиссар — Я. А. Мухин), свыше 60 городских и сельских истребительных батальонов. Также во многих городах организовывались отряды народного ополчения, которые оказывали помощь в охране военных объектов и средств связи, участвовали в строительстве оборонительных сооружений, ремонте дорог, подвозили к линии фронта боеприпасы, продовольствие и снаряжение[8]. 27 000 жителей Молдавии приняли участие в строительстве оборонительных рубежей[7].

Отступление советских войск

Несмотря на то, что ситуация в Бессарабии в общем складывалась в пользу СССР и молдавская граница не была пересечена румынами, а на этом участке фронта у СССР было большее количество сил, чем у Румынии, 29 июня советские армии стали готовиться к выходу из Молдавской ССР[9]. Это было связано с быстрым наступлением немецких войск на западе Советского Союза — в Белоруссии и на Западной Украине. Создавалась опасность окружения всего Южного фронта, если быстро наступающие силы Третьего рейха выйдут к Северному Причерноморью.

Началась эвакуация людей и материальных ценностей из прифронтовой полосы. Из Молдавии в восточные регионы Советского Союза было отправлено 4076 вагонов с промышленным и сельскохозяйственным оборудованием, зерном, продовольствием и около 180 тыс. голов скота. Успели выехать 23 % промышленных рабочих и служащих с семьями, 60 % железнодорожников, 80 % врачей и большинство учителей. Многие отправились на восток пешком[7]. 29 июня была издана директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР об организации подполья и партизанского движения в республике, но к моменту вступления румынских войск в Молдавию она не была полностью реализована.

Чтобы не нарушать порядка вывода войск и не создавать столпотворений, командование Южного фронта заранее выделило каждой части отдельную дорогу. Отвод войск начался 30 июня, 1 июля все советские войска в Молдавии начали общее отступление к Днестру. Часть из них отошла к Каменец-Подольскому и Могилёв-Подольскому, так как в районах этих городов ожидались крупномасштабные бои[9].

К тому моменту к румынским границам стягивалось всё большее количество германо-румынских войск. Крупная группировка была нарощена на северо-западе Румынии, что создавало серьёзную угрозу левому флангу войск Южного фронта. 3 июля румынские войска пересекли Прут, так как советские войска покинули оборонительные рубежи у реки. Германо-румынские армии вошли в Молдавию, выйдя на линию СтольниченыЗайканиЧучуляКулугар-СочБушила, что создавало угрозу Бельцам[9]. В остальных местах линия фронта оставалась без изменений. Для подавления артиллерии противника на левом берегу реки Прут, уничтожения его переправ через эту же реку и восстановления фронта по прежней линии (вдоль Прута) командование Южного фронта приняло решение дать бой. Румынскую артиллерию должна была подавить авиация 9-й армии[9]. 7 июля румынские войска форсировали Прут у населённых пунктов Лопатник и Чоры. Войска Румынии развернули активное наступление на Сороки, Штефанешты, Скулень и Бельцы[9].

Тем временем в Аккерманской области тоже развернулось наступление румынских сил, и советские войска начали отступление к Днестровскому лиману. Перед ними была поставлена новая задача: обеспечить оборону Одессы. 9-я советская армия в центре Бессарабии, находившаяся южнее Бельц, вела маневренную оборону. Это позволяло сразу сдерживать войска противника, наступавшие с Дунайской дельты на юге и с Прута на западе. 9-я армия отступила к Тирасполю и Рыбнице. Там находились укрепрайоны, которые позволяли удержать переправы через Днестр. 11 июля все советские войска отошли к Днестру, заняв оборону с целью не допустить прорыва фронта и форсирования реки противниками. Если бы это произошло, то в Бессарабии оказалась бы окружённой значительная часть войск Южного фронта. 18-я армия должна была отойти на северо-восток к Могилёв-Подольскому. 8 июля у села Долна 95-я Молдавская стрелковая дивизия разбила 67-й пехотный и 63-й артиллерийский полки румынской армии. 9 июля немецкие войска заняли Бельцы. 10 июля был нанесён удар по румынской части в селе Лапушна и задержано продвижение 72-й немецкой дивизии у станции Быковец[7]. 16 июля румынские войска заняли Кишинёв. 21 июля советские войска оставили Бендеры. Незадолго до этого был взорван мост через Днестр. 23 июля румынские войска вошли в Бендеры[10]. Всего в ходе боёв в Молдавии румынская армия потеряла убитыми 31 600 человек[7]. К 26 июля советские войска окончательно оставили территорию Молдавской ССР и оборонительная операция в Молдавии завершилась.

Молдавия под румынской администрацией

Административно-территориальное деление

Оккупированные румынскими войсками территории СССР в войне — Северная Буковина, Бессарабия, Буджак и междуречье Южного Буга и Днестра — вошли в состав Великой Румынии. Территория была поделена на жудецы (уезды). В состав Великой Румынии вошли территории, отошедшие в 1940 году к СССР — Бессарабия и Северная Буковина, ставшая Бессарабским губернаторством со столицей в Кишинёве. Граница Транснистрии, которая раньше не входила в состав Румынии, проходила по реке Днестр на западе и по Южному Бугу на востоке. На юге образование омывалось Чёрным морем. На севере граница шла по рекам Лядова и Ров. Столицей Транснистрии сначала был Тирасполь, позже — Одесса[11].

В Молдавии и на Буковине возникли такие жудецы, как Аккерманский (центр в Четатя-Албэ, современный Белгород-Днестровский), Бельцкий (центр в Бельцах), Кагульский (центр — Кагул), Оргеевский (центр — Оргеев), Хотинский (центр — Хотин), Сорокский (центр —Сороки), Измаильский (центр — Измаил), Сторожинец (центр в одноимённом городе), Тигина (центр — Бендеры), Лапушна (центр в Кишинёве) и Черновецкий (центр — Черновцы)[11].

Транснистрия также делилась на жудецы. Это были Могилёвский жудец (центр — Могилёв-Подольский), жудец Жугастру (центр в Жугастру (Ямполе)), Тульчинский (центр — Тульчин), Рыбницкий (центр — Рыбница), Балтский (центр — Балта), Дубоссарский (центр — Дубоссары), Ананьевский (центр — Ананьев), Голтский (центр — Голта), Тираспольский (центр — Тирасполь), Овидиопольский (центр — Овидиополь), Одесский (центр — Одесса), Березовский (центр — Березовка), Очаковский (центр — Очаков). Каждый жудец делился на более мелкие административно-территориальные единицы — пласы. Во главе каждого жудеца стоял префект. В его подчинении были все службы данного уезда, включая некоторые силовые структуры и жандармерию. Помощником и заместителем префекта был субпрефект. Ниже префекта стоял прим-претор, который возглавлял пласу. В его обязанности входило руководство полицией пласы, контроль за исполнением указов, опека местных коммун. Нижние чины занимали примары, которые возглавляли местные примарии каждого населённого пункта. Если примар нарушал какие-либо правила, то прим-претор мог пересмотреть его решение. Такая система управления на данной территории была временной[11].

Социально-экономическая политика

Губернаторства Бессарабия и Буковина были отданы Румынии по обоюдному соглашению с Третьим рейхом. Румынское правительство пользовалось регионами как источниками сырья. Все местные торговые и промышленные предприятия передавались в пользование румынским предпринимателям или кооперативам[12]. Несмотря на это, румынские власти оказались не готовыми к проведению серьёзных изменений в экономике Бессарабского губернаторства, Буковинского губернаторства и Транснистрии[13]. В первую очередь это касалось денег. В ходе изъятия советских рублей сложилась неразбериха, так как румыны не знали, какую валюту следует ввести в этих регионах. Немцы предложили ввести оккупационные рейхсмарки, используемые ими во всех оккупированных регионах. В свою очередь румыны, не завершив изъятия советских рублей, ввели в Бессарабии и Транснистрии румынские леи. Отношение валют было установлено 1 оккупационная рейхсмарка = 60 румынских леев = 10 советских рублей. Румыны считали недостойным то, что на территории Великой Румынии ходят иностранные деньги[14].

В сентябре 1941 года начался массовый обмен советских рублей на оккупационные марки. Был совершён обмен стоимостью более 10 000 марок, но Антонеску отдал приказ о прекращении обмена денег. После краткосрочных переговоров румын с немцами было принято решение оставить в качестве единственной официальной валюты в регионах оккупационную рейхсмарку. Румынский лей в Транснистрии был полностью запрещён, а его завоз из Румынии был наказуем. Несмотря на это, леи ввозились контрабандой и продавались на теневом рынке. В 1942 году Румыния вновь предприняла попытку сблизиться с Транснистрией, отменив запрет на ввоз леев в регион. Это привело к разногласиям с Третьим рейхом, и к концу того же года торговля леями была вновь запрещена[14].

В конце 1943 года курс оккупационной марки упал до 10—12 леев за 1 марку. Начались спекуляции на рынке, курс денег во многом стал зависеть от ситуации на фронте. Цены реагировали на наступление советских войск ростом. Ситуация усугублялась тем, что в оккупированные румынами регионы преимущественно завозились товары роскоши — парфюмерия, костюмы и т. д., но катастрофически не хватало товаров первой необходимости. Официально хлеб стоил 12 пфеннигов за 1 килограмм, но его цена на свободном рынке достигала 3 марок (1 марка = 100 пфеннигов). В марте 1944 года, когда советские войска форсировали Южный Буг, цены резко возросли, а поставки товаров в Транснистрию и Бессарабию вообще прекратились. На рынке вновь начали хождение советские рубли[14].

Оккупанты заставляли горожан работать бесплатно на восстановлении дороги, водонапорной башни, строительстве на железной дороге «треугольника» для разворота паровозов. С самого утра обходили дома с плёткой и гнали: «хай ла балык». Поскольку отец был немощным и больным, я прошёл все эти адские муки. При восстановлении водонапорной башни каждому работнику, как горб, привешивали 10—12 кирпичей, и мы по цепочке сносили их друг за другом вниз. […] Шла зима 1942 года. Мы в чистом поле ломом долбили мёрзлую землю для того, чтобы укладывать рельсы и шпалы.

Из воспоминаний А. Н. Боброва[10]

На оккупированных территориях местные румынские власти не ликвидировали колхозы и совхозы. Напротив, правительство Румынии покровительствовало им, а в марте 1942 года преобразовало в «трудовые общины». Каждая такая община состояла из 20-30 семей и имела в распоряжении от 200 до 400 га земли[12]. Также часть населения Молдавии в качестве остарбайтеров была вывезена из Бессарабии в Третий рейх. Всего в Германию было увезено 47 247 человек[15]. В самой Молдавии также население сгонялось оккупационными властями на принудительные работы без оплаты.

Декретом-законом № 521 от 17 августа 1943 года были узаконены телесные наказания рабочих Бессарабии. За время оккупации пыткам был подвергнут каждый десятый житель Молдавии, или 207 000 человек, из которых 22 700 скончались. Румынские власти обложили бессарабских крестьян почти 40 видами налогов. На пропитание разрешалось оставлять по 80 кг зерна на взрослого и 40 кг на ребёнка в год. Скот был блокирован для нужд румынской армии. Для рабочих и их семей была введена карточная система покупки хлеба. Они получали 150—200 г хлеба на человека. Недоступность медицинской помощи привела к распространению в Молдавии сыпного тифа, туберкулёза, пеллагры и дизентерии. Уровень смертности возрос в 3—4 раза по сравнению с довоенным. От голода и болезней за первые два года румынской власти в Молдавии погибло около 200 000 человек[16].

Культурная политика

Против нерумынского населения региона проводились репрессии, в том числе культурные. Румынское правительство распорядилось изъять в Бессарабии и Транснистрии все печатные издания на русском языке. Из библиотек Кишинёва было изъято 1 200 000 книг, в том числе на европейских иностранных языках и книг изданных до Октябрьской революции. Книги сжигались на месте или вывозились за Прут, в Румынию. В Тирасполе было сожжено 250 000 томов, в Бельцком уезде — 15 вагонов. Кроме этого правительство требовало у местного населения сдать граммофонные пластинки с песнями на иностранных языках. В список обязательных для изъятия входили пластинки с песнями из фильмов «Цирк», «Весёлые ребята» и «Дети капитана Гранта»[17].

До конца тридцатых годов в городе можно было говорить по-русски. Во время войны — всё только по-румынски. В 1942-м году в парке напротив нынешнего кинотеатра им. Горького устроили облаву: агенты в штатском ходили по парку и прислушивались — кто на каком языке говорит. Тех, кто говорил по-русски, забирали в полицию и заставляли платить крупный штраф.

Из воспоминаний В. Г. Илушки[10]

Несмотря на это, в Транснистрии по прежнему выходили периодические печатные издания на русском и украинском языках. Это было связано с демографической ситуацией в регионе и малым количеством населения, владеющего румынским языком. В школах Бессарабии и Транснистрии также шло обучение на русском и украинском, но правительство страны планировало постепенно перейти на румынский язык обучения. Для этого в каждый нерумынский класс дополнительно назначался один учитель-молдаванин, который обучал детей румынскому языку[17].

В столице Бессарабского губернаторства — Кишинёве — было строго запрещено говорить на русском языке, в том числе и в быту. Однако, данный запрет часто нарушался. Среди его нарушителей встречались также настроенные антикоммунистически члены губернского правительства. Уже через полгода в 1942 году губернатор Кишинёва сообщал, что «мало-помалу возобновилась старая система исключения румынского языка из обращения государственными служащими — уроженцами Бессарабии, использование русского языка вновь становится обычаем… В залах и кабинетах учреждений постоянно слышится русская речь… На улицах, в магазинах, общественных местах русский язык преобладает. Что особенно прискорбно, установлены случаи, когда священники уступают настояниям верующих и проводят службы на русском языке». Для пресечения этого 22 июня 1942 года был введён более жёсткий закон «о разговорах в общественном месте на языках врага». Теперь за нарушение полагался штраф в 100 000 леев и три года тюрьмы[17].

Наравне с языковой политикой проводилась культурная. Несмотря на жёсткие законы, русскую общину поддержали молдаване, украинцы и болгары. Формировались подпольные культурные общества, которые преследовались полицией. Румынизация коснулась и имён собственных. Так, по новым правилам вместо русских, украинских и других имён должны были употребляться их румынские эквиваленты: Иван — Ион, Дмитрий — Думитру, Михаил — Михай[17].

Вообще жандармам лучше было не попадаться. Если они поймают кого-нибудь после наступления комендантского часа или заметят, что в окне нарушена светомаскировка, — отведут в полицию и будут бить до потери сознания. Поэтому молодёжь если и собиралась, то как-нибудь потихоньку.

Из воспоминаний М. И. Бойко[10]

После начала контрнаступления советских войск в 1943 году, в Бессарабии началось массовое неподчинение законам об употреблении языков. В связи с этим участились репрессии. В уезде Тигина был введён закон, согласно которому все, нарушившие запрет на использование нерумынских языков, должны были пешком идти в губернский суд в Кишинёве. К концу года накануне форсирования советскими войсками Южного Буга началось массовое партизанское движение, а румынской администрации становилось всё тяжелее управлять территориями Бессарабии, Буковины и Транснистрии. В августе 1944 года Бессарабия вновь вошла в состав СССР[17].

Партизанское движение и пропаганда

К молдавскому народу!

Дорогие братья и сёстры молдаване, томящиеся в румыно-германском плену!
Дорогие товарищи партизаны и партизанки земли нашей молдавской!
Вот уже 20 месяцев не стихает стон наших братьев, сестёр, порабощённых немецко-румынскими захватчиками. Но недолго осталось лютовать подлым врагам в наших городах и сёлах. Час жестокой расплаты близок. Дело немцев и их румынских сообщников безнадёжно проиграно.
Красная Армия ведёт успешное наступление. […]
Весь молдавский народ радуется победам Красной Армии. Близится час полного изгнания немецко-румынских оккупантов со всей захваченной ими советской территории. Но чтобы ускорить разгром гитлеровских полчищ и освободить захваченные ими земли — святой долг каждого из нас всемерно помогать Красной Армии в её героической борьбе.

Обращение ЦК КП(б)М, Президиума Верховного Совета МССР и СНК МССР к молдавскому народу. Март 1943

Согласно изданной 29 июня 1941 года директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР в 6 левобережных районах Молдавии был учреждён состав тринадцати подпольных партийных организаций и 8 партизанских отрядов, а в правобережных районах — 139 партизанских отрядов и нескольких подпольных организаций. Однако из-за быстрого продвижения войск противника полностью организовать деятельность подполья и подготовить его к длительной борьбе в тылу врага не удалось[8]. Когда германо-румынские войска вошли на территорию Бессарабии, они столкнулись с меньшими проблемами, чем те же войска, но на других территориях СССР. Это объяснялось тем, что Бессарабия и Северная Буковина вошли в состав Советского Союза всего год назад, поэтому часть местного населения была настроена к румынам не так радикально, как в остальных частях страны.

Та часть населения, которая была настроена просоветски, формировала движение Сопротивления или помогала партизанам. На территории Молдавской ССР, оккупированной румынско-германскими войсками, с 1941 по 1944 год действовало приблизительно 3500 партизан[18], объединённые в 80 подпольных организаций[13]. В основном они занимались диверсионно-разведывательными действиями и вели политработу. С Украины в Молдавию и Аккерманскую область тайно перебрасывались отряды партизан, которые, по мнению советского командования, были наиболее опытные. Таким способом в Бессарабии возникло ещё 48 отрядов численностью 400 человек.

Рабочие, крестьяне, а также подпольные организации и партизаны активно использовали саботаж и диверсии. 6 октября 1941 года было устроено столкновение поездов на станции Сипотены, 27 февраля 1942 года в Бендерах был сожжён вагон смазочных масел, а на следующий день — склад горючего. Осенью 1941 года были проведены диверсии в унгенских железнодорожных мастерских и на электростанциях в Сороках и Бельцах. В 1943 году были сожжены работавшие на снабжение румынской армии маслозавод в Атаках, коптильный завод в Кишинёве, в Бельцах и Рыбнице был сорван пуск сахарных заводов. Подпольщики постоянно организовывали крушения поездов на железной дороге[16].

В Бендерах действовало 14 подпольных антифашистских групп, в каждую из которых входило от 8 до 20 человек. Их возглавляли М. М. Чернолуцкий, Д. А. Иванченко, И. Д. Литвинов, А. И. Неутов, М. В. Ратушный, Н. Ф. Калашников, Н. П. Марандич и др. Они создали сеть конспиративных квартир, распространяли по городу листовки, осуществляли диверсии на железной дороге, нападения на немецких и румынских солдат, освобождали и укрывали военнопленных[10].

Нехватка опыта приводила к провалам партизанских групп. Так, в 1942—1943 годах было схвачено более 600 подпольщиков, большинство из которых было после пыток казнено. Более 800 заключённых погибло в Тираспольской тюрьме. В ней был создан подпольный комитет, устроивший несколько групповых побегов. 5 апреля 1944 года 270 заключённых подняли восстание и перебив охрану бежали[16].

На базе отрядов, сформированных в Лельчицком районе Гомельской области, 6 июня 1943 года было создано Первое молдавское партизанское соединение, а из отрядов, действовавших в Черниговской области, — Второе молдавское соединение. В течение 1943 года они двигались по тылам противника к границе Молдавии и провели по пути 39 крупных боёв, уничтожив большое количество живой силы и техники противника, пустили под откос 227 немецких эшелонов, взорвали 185 автомашин, танков и бронемашин. Десятки партизан были отмечены правительственными наградами. В конце 1943 — начале 1944 годов по приказу Партизанского командования в Молдавию направились 4 разведывательно-диверсионные группы. Группа М. Уданова дошла до хотинских лесов, а из группы А. Я. Мухина образовался отряд «Советская Молдавия», дошедший до Каменского района[8].

В начале 1944 года в Бессарабию средствами авиации были переброшены группы организаторов партизанского движения. Из группы С. Д. Авентьева, приземлившейся в 18 км севернее Тирасполя, был образован отряд имени Котовского, проведший ряд удачных операций. Группы под командованием А. Строгова, А. И. Макаренко, И. Ф. Чечёткина, А. И. Лисицына, Т. Ф. Прокина, заброшенные в страшенские и оргеевские кодры, вели продолжительные и тяжёлые бои с румынскими карательными отрядами. Из групп, заброшенных в правобережные районы, образовались партизанские отряды «Журналист», им. Ф. Э. Дзержинского, им. Н. А. Щорса, им. М. В. Фрунзе. В сёлах Иванча, Пересечино, Кондрица и др. возникли местные партизанские отряды[8].

Кроме партизан в Молдавии действовали подпольные культурные пропагандистские общества. Члены этих обществ были недовольны румынской языковой и культурной политикой. Культурные общества обычно вели пропаганду русского и украинского языков. Большинство этих организаций были ликвидированы уже в 1943 году[17].

На границе Молдавии и Украинской ССР, близ города Хотин, была создана подпольная организация во главе с танкистом В. Петровичем, известным также как Степан Багно. Подпольщики действовали в Хотине и соседних сёлах, в том числе молдавских. В Каменке появился партизанский отряд «Советская Молдавия» под руководством Я. А. Мухшта, который включал в себя также часть членов местной подпольной комсомольской организации. Этот отряд просуществовал до 1944 года, когда советские войска вошли в Каменку. Члены организации оказали помощь советской армии, взяв Каменку под свой контроль и обороняя её до прихода Красной Армии[19].

В Транснистрии в селе Крымка в декабре 1941 года возникла подпольная партизанская группа «Партизанская искра», организованная директором средней школы В. С. Моргуленко и учеником той же школы П. К. Гречаным. Организация ставила своей целью ведение пропаганды и сбор оружия и боеприпасов, которые использовались другими партизанскими группами для борьбы с германо-румынскими войсками. В феврале 1943 года «Партизанская искра» прекратила существование[19]. К концу началу 1944 года почти все организации подпольщиков были ликвидированы, другие действовали не так активно, как раньше, но с началом Ясско-Кишинёвской операции партизанская деятельность возобновилась. На этот раз к партизанам примкнули члены подпольных культурных обществ и недовольные румынской национальной политикой[17]. К марту 1944 года продолжали действовать 28 подпольных организаций численностью более 500 человек. Вооружённую борьбу вели 8 отрядов и 23 группы численностью около 900 партизан. Отряд «Советская Молдавия» помешал противнику сжечь 10 000 тонн зерна в Каменке. Отряд М. М. Струкачёва спас 14 000 тонн хлеба, 7000 лошадей и 15 000 коров в Сороках, рыбницкие подпольщики разминировали 38 вагонов с боеприпасами и бензином. Партизаны разобрали железную дорогу на станции Марандены, сорвав вывоз в Румынию оборудования бельцких предприятий. Подпольщики участвовали в свержении румынской власти в ряде молдавских населённых пунктов[16].

Церковь

В 1940-44 годах Румынская церковь стремилась распространить своё влияние на вошедшие в состав Великой Румынии территории. Так, в Транснистрию, верующее население которой никогда не подчинялось Румынской православной церкви, была направлена специальная миссия, которая действовала там до окончания войны[12]. Румынские власти использовали влияние церкви для укрепления прорумынских и антисоветских настроений среди мирного населения Бессарабии, однако среди верующих и духовенства произошёл раскол: часть православных иерархов и руководителей религиозных сект выступала на стороне Румынии, а другая оставалась нейтральной либо «симпатизировала» СССР. Накануне Ясско-Кишинёвской операции значительная часть духовенства бежала в Румынию, многие церкви были закрыты из-за отсутствия священнослужителей[20].

Несмотря на то, что Румынская православная церковь стремилась закрепить своё влияние в регионе, церкви всё равно разрушались германскими войсками. Так, созванная в СССР Чрезвычайная государственная комиссия, в обязанности которой входил подсчёт ущерба от военных действий против Германии, насчитала в Молдавии разрушенными и повреждёнными 66 церквей и 2 часовни[21].

Евреи и цыгане

Антонеску говорил[22]: «я могу вернуть нам Бессарабию и Трансильванию, но я ничего не достигну, если я не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу нации: такова моя высшая цель». Он не договаривался с Гитлером о совместной ликвидации евреев по всей Европе, но всё равно вёл жёсткую политику по отношению к ним. Был разработан план ликвидации евреев по всей Румынии. Согласно ему, первыми должны быть уничтожены или депортированы евреи Бессарабии, вслед за ними, но уже через 5-10 лет, планировалось начать репрессии против евреев в центральной Румынии. Для проведения репрессий были образованы специальные отряды из немецких солдат, им помогали румынские военнослужащие[22].

17 июля 1941 года Антонеску, в тот день находившийся в Бельцах, отдал распоряжение создать по всей Бессарабии концентрационные лагеря и гетто[22]. В августе того же года на территории Бессарабии было создано 49 лагерей и гетто. Крупнейшими из них были лагерь в Вертюжанах — 23 000 человек, лагерь в Секуренах — 20 000 человек и лагерь в Единцах — 13 000 человек. Вместе с евреями в эти лагеря ссылались цыгане, всего 36 000 человек. Из всех этих цыган только 6100 были из Бессарабии, остальные — из присоединённых областей Украины и Румынии. Близ Тирасполя по приказу румынских властей было сосредоточено 300 000 цыган не только из Молдавии, но и с Украины и из Румынии[23]. Там они подвергались массовой экзекуции.

В Кишинёве было образовано гетто, примыкавшее к Вистерниченам. Его границы проходили по улицам Харлампиевской, Кожухарской, Вознесенской и Павловской. В гетто могло находиться до 11 000 евреев. Румынские солдаты часть из них расстреляли в Вистерниченах, в Гидигиче, на Оргеевском шоссе. Также массовые расстрелы еврейского населения проводились по всей Молдавии. В Косоуцком лесу было убито 6000 человек, в концентрационном лагере у Вертюжен погибло 7560 евреев, в Дубоссарах румыны расстреляли 12 000 человек[22]. После образования Транснистрии румынское правительство приняло решение депортировать всех бессарабских евреев за Днестр. 7 сентября начальникам лагерей была разослана инструкция о том, как проводить депортации. Согласно ей, евреев необходимо было собирать в конвои под контролем румынских солдат и пешим ходом отправить в Заднестровье по заранее намеченным маршрутам. Через каждые 10 километров было вырыто по яме приблизительно на 100 человек каждая. Те евреи, которые не могли идти, подлежали расстрелу. Тела погибших нужно было сбрасывать в эти ямы[22].

9 декабря второй этап по ликвидации бессарабских евреев был завершён. Всего в Транснистрию попало 200 000 человек из Бессарабии и Буковины. После боёв за Одессу в Транснистрию отправились ещё и одесские евреи, а из-за Южного Буга в концентрационные лагеря Транснистрии попали и украинские евреи. Местные лагеря не были рассчитаны на такое количество людей, поэтому конвои постоянно совершали переходы от одного лагеря к другому. Те евреи, которые попадали в лагеря, подлежали уничтожению. В лагерях часто не было построек, пригодных для жизни, и пропитания. Так как была зима 1941—1942 годов, многие из евреев гибли от холода. Хуже всего ситуация сложилась в жудеце Голта. Там находились такие концентрационные лагеря, как Богдановка и Доманевка[22].

В Богдановку по приказу румынского руководства свозились евреи со всей Молдавии и из Одессы. Все евреи, попадавшие туда, подлежали ликвидации[22]. Многие из них не доживали до казни, так как погибали от тридцатиградусного мороза, недоедания, тифа и прочих заболеваний. Погибших не закапывали, а складывали в пирамиды вместе с дровами и сжигали. 21 декабря 1941 года в Богдановке было заживо сожжено 5000 евреев. С этого дня и до 9 января 1942 года евреев ежедневно гнали к Южному Бугу, где массово расстреливали. Немецко-румынские войска делали перерывы на новогодние праздники, всего за несколько дней в лагере погибло 40 000 человек. В Доманевке убийства евреев начались позже, и к 18 марта все заключённые были уничтожены. Также особенно крупномасштабные казни проходили в Акмачетке и Мостовом. Все эти лагеря концентрировались в уезде Голта, за что тот получил название «королевство смерти»[22]. Гетто Транснистрии имели четкую структуру управления во главе с «президентом общины». В них существовали хорошо развитые социальные службы и кустарное производство. С начала 1942 года узники гетто Транснистрии, депортированные из Бессарабии и Буковины, стали получать регулярную финансовую и продовольственную помощь еврейской общины Румынии, а с 1943 года — и международных еврейских организаций. Это было одной из главных особенностей этих гетто, что помогло спастись многим узникам. Именно в Транснистрии уцелело около 70 % всех выживших в оккупации советских евреев[24]. По неточным данным, зимой 1941—1942 года в Транснистрии погибло 250 000 евреев. Румынская сторона утверждает, что в концлагерях погибло 270 000 человек. Когда советские войска вступили в междуречье Южного Буга и Днестра, там осталось 50 000 евреев. Они были не только из Молдавии, но и с Украины и даже из Румынии[22].

Жители Молдавской ССР на фронте и в тылу

В 1941 году с началом военных действий из Молдавии вглубь Советского Союза было вывезено 300 000 человек[25], хотя депортация «антисоветских элементов» в Казахстан и Сибирь проводилась ещё в мае-июне того же года[26]. Эвакуированных расположили в отдалённых на тот момент от фронта регионах, в частности на Кавказе и в РСФСР. Оставшееся в Молдавии коренное население воевало с обеих сторон.

Германское правительство среди местного населения искало противников большевизма, из которых формировались специальные национальные отряды. В Молдавии также появились подобные формирования. К этим отрядам присоединились эмигрировавшие в 1940 году в Румынию жители Бессарабии[27]. В обязанности этих частей входило оборонять германский тыл от партизан и десанта противника. Более 20 000 жителей Молдавии были призваны в румынскую армию и воевали против Советского Союза, из них 5000 погибло, а ещё 14 129 попало в советский плен[28]. Кроме национальных отрядов и партизан на территории Молдавии появились бандформирования, действовавшие против обеих сторон. Численность таких отрядов в Молдавии была 5209 человек[29].

При обороне Москвы отличились выходец из села Новые Криганы генерал Н. Ф. Лебеденко, уроженец Атак командир авиационного полка Д. Л. Калараш, уроженцы Тирасполя офицеры П. А. Щербинко, С. И. Полецкий. В боях под Одессой пулемётчица М. Мотынга уничтожила 300 солдат противника, а уроженка Кишинёва снайпер Л. Павличенко (Белова) — более 200. В Битве за Днепр отличились полковник М. А. Павлоцкий из Тирасполя и сержант И. Н. Коваль из Каменки. При форсировании Керченского пролива отличился взвод морской пехоты под командованием уроженца села Бардар старшего сержанта М. М. Плугарёва[7].

В советском тылу продолжал работать ряд учреждений МССР. Так, в Москве функционировали Бюро ЦК КП(б)М, Правительство МССР и молдавская радиоредакция. Сотрудники молдавского НИИ истории, экономики, языка и литературы, а также педагогического института работали в Бугуруслане, Кишинёвская консерватория — в Саратове, а профессора и студенты Кишинёвского сельскохозяйственного института продолжили учебный процесс в городе Фрунзе. Молдавские писатели сотрудничали во фронтовых газетах. С 1942 года в Москве выпускалась газета «Молдова Сочиалистэ» (Социалистическая Молдова), продолжили выступления капелла «Дойна», эстрадный оркестр «Молдавия». На средства, собранные беженцами, была построена танковая колонна «За Советскую Молдавию»[7].

После Ясско-Кишинёвской операции в Молдавии на фронт ушли 256 800 жителей, из которых в 1944—1945 годах погибло 40 592 человек[30]. Во время военных действий и румынско-германского командования в Молдавской ССР погибло 64 246 человек, из них 3000 — дети[29]. В ходе боёв 1944-45 годов в Молдавии советская армия понесла безвозвратные потери, оцениваемые в 18 700 солдат[31].

Контрнаступление советских войск

Наступление в междуречье Днестра и Южного Буга и на севере Бессарабии

Наступление советских войск, начавшееся в конце 1942 года, продолжалось на протяжении нескольких лет. Войска нацистской Германии отступали, и летом 1944 года под контроль СССР вошла часть Южной Украины. 2-й Украинский фронт 13 марта того же года пересёк Южный Буг, западную границу Транснистрии. Немецкое командование пыталось укрепить войска вдоль реки и занять оборону, считалось, что «Буг — это плотина, о которую разбиваются все атаки русских»[19]. Прорыв в Северном Причерноморье был частью масштабной операции по разгрому немецких войск на Украине. В северной части Одесской области — тогда румынской Транснистрии — велось наступление к Днестру. Целью наступления был глубокий охват левого фланга 1-й танковой армии немцев. Наступление на этом участке велось 40-й советской армией. После форсирования Южного Буга командование Красной Армии поставило перед солдатами цель дойти до Прута[19].

17 марта, после боёв за Одессу, советские войска подошли к устью Днестра, вступив на территорию Молдавии. В тот же день 16-й танковый корпус под руководством И. В. Дубового вошёл в Ямполь, а 29-й танковый корпус приблизился к Сорокам. Мостов через реку возле города не было, а местная переправа была непригодна для перевозки тяжёлой бронетехники. И. Ф. Кириченко, командир корпуса, отдал приказ мотопехоте самостоятельно пересечь Днестр и овладеть городом. При поддержке молдавских партизан Сороки тем же вечером были заняты советскими войсками[19].

На остальных участках близ Днестра партизаны также оказывали помощь советским войскам. Так, партизанский отряд «Советская Молдавия» за несколько дней до наступления советских войск выбил румыно-германских солдат из Каменки и удерживал город на протяжении нескольких дней. Когда к населённому пункту приблизились советские войска, он был сдан им. Возле Белочи партизаны помогли РККА в форсировании Днестра, позже другой отряд партизан оказывал помощь во взятии Оргеева. 24 марта того же года Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Советского Союза партизанам В. И. Тимощуку и Н. М. Фролову[19].

Письмо Адольфу Гитлеру

Вернувшись сегодня в свою страну, я нашёл, что положение выглядит совершенно иначе, чем это мне казалось, когда я был в верховном командовании вооружённых сил. Положение на фронте от Тернополя до Бугского лимана очень серьёзно. Советские войска, прорвавшие фронт между Тернополем и Проскуровом, своими передовыми частями 24 марта достигли района Залещики. Вторая основная группа противника, форсировавшая Днестр между Могилёвом и Каменкой, глубоко вклинилась в расположение наших войск и передовыми частями уже находится в районе Стефанешти и Ясс, на 20–30 километров западнее реки Прут. Противник ведёт также мощное наступление между Днестром и Бугом; оказывается, германский фронт в этом районе отодвинут к югу намного дальше, чем это было представлено во время моего отъезда из ставки. В результате сильных атак, направленных против 1-й танковой армии, эта армия, по моему мнению, находится в весьма критическом состоянии. […] Мне кажется, что отступление 1-й танковой армии будет происходить в невыносимых условиях. Положение 8-й армии, находившейся в бреши, сделанной между Могилевом и Каменкой, также очень ненадёжное…

Ион Антонеску, 26 марта 1944 года

19 марта началось наступление войск СССР на Волыни, в ходе которого была занята Северная Бессарабия и Могилёв-Подольский. 20 марта к Днестру подошли основные советские силы, которые начали переправу на правый берег. Началась она в 2 часа дня, в качестве плавсредств для переправы пехоты использовались лодки, плоты, пустые бочки. В результате был отвоёван небольшой плацдарм на правом берегу реки, на который 21 марта переправились основные силы, в том числе бронетехника. Всё междуречье Днестра и Южного Буга теперь контролировалось советским правительством[19].

На севере Бессарабии советские войска «вклинились» в центре немецкой группы армий «Юг». Юг Бессарабии и Буджак контролировались двумя румынскими и одной немецкой армией из этой группы армий. Северная часть группы оказалась окружённой советскими войсками на Волыни. Позже она прорвалась к Карпатам. Между частями разделённой группы армий оказался большой разрыв с центром в Могилёв-Подольском. Таким образом, территория в Бессарабии от устья реки Реут до Буковины попала под контроль СССР. Выход советских войск к Пруту был отмечен верховным командованием советской армии. Войска, которые первыми достигли Днестра и Прута, указом Верховного Главнокомандующего получили названия «Днестровских» и «Прутских»[19]. Таким образом, левый фланг Украинского фронта вступил на территорию Румынии. Пока на севере Бессарабии советские войска совершили прорыв и вошли в Румынию, на юге по-прежнему велись бои за Днестр. 20 марта румыны и немцы укрепились в Балте и с 25 марта отбивали все атаки противника. Однако, 29 марта город был взят советскими войсками. В связи с тяжёлой ситуацией на фронте германские войска стали покидать Украину, отступая за Днестр близ Днестровского лимана. В начале апреля фронт в Бессарабии стабилизировался по линии РэдеуцьПашканиОргеевДубоссары[19]. К тому моменту под контроль СССР попала вся северная Бессарабия, междуречье Южного буга и Днестра и часть северо-восточной румынии. Немцам и румынам принадлежала южная Бессарабия. В ходе наступления советские войска выдохлись и больше не могли продолжать его. В свою очередь, немцы и румыны стягивали на фронт резервы, что позволило стабилизировать фронт на пять месяцев вплоть до августа[19].

Ясско-Кишинёвская операция

Юг Бессарабии по-прежнему контролировался румынами и немцами. К тому моменту германское командование перебросило из Северного Причерноморья на Западную Украину и в Белоруссию 12 дивизий, ослабив Группу армий «Южная Украина». Одновременно в Румынии складывалась сложная политическая ситуация. Всё сильнее росло недовольство режимом Антонеску и ширились опасения, связанные с неудачами на фронте и возможной оккупацией страны советскими войсками. Кроме того, Гитлер предъявлял румынскому руководству требования, согласно которым Румыния в любом случае, независимо от ситуации, обязана оставаться союзницей Третьего рейха, а все германские войска в стране должны содержаться за счёт румынской стороны.

Однако румынское командование, несмотря на все проблемы и противоречия, готовилось отразить атаку сил СССР на Бессарабию. Для этого была создана глубоко эшелонированная оборона из 3-4 полос. Она была увязана с труднопроходимой местностью, водными преградами и возвышенностями. Румынские войска расположились на флангах, а на наиболее важном — Кишинёвском — направлении оборону заняли германские войска. Им противостояли советские 2-й Украинский фронт на севере и 3-й Украинский фронт на юге. Советское командование считало, что румынские войска гораздо слабее германских, поэтому решило нанести главный удар по флангам противника. Одновременно оно хотело убедить немцев, что главный удар будет нанесён по германским соединениям на Кишинёвском направлении. Черноморский флот и Дунайская военная флотилия должны были обеспечить поддержку атакующих с моря и уничтожить корабли противника[32].

20 августа началось наступление советских армий. Сначала была проведена мощная артподготовка, в результате которой полностью была уничтожена первая линия обороны германо-румынских войск. При проведении артиллерийского наступления советское военное командование ставило перед собой цель уничтожить бронетехнику (в первую очередь танки) противника. К середине дня советские войска полностью заняли первую и частично прорвали вторую линии обороны. В бой вступила 6-я советская танковая армия, для её сдерживания германское командование отправило на Ясское направление три пехотные и одну танковую дивизии. Несмотря на это, город был взят на следующий день — 21 августа. В тот же день советские войска овладели ещё одним важным укреплённым пунктом — городом Тыргу-Фрумос.

3-й Украинский фронт продвигался между 3-й румынской и 6-й германской армиями, что позволило их изолировать и окружить. 6-я немецкая армия была взята в кольцо, замкнувшееся близ села Леушены. Г. Фриснер, командующий группой армий «Южная Украина», без согласования с Генеральным штабом отдал приказ отступать за Прут. 22 августа такой же приказ отдал Генеральный штаб, но было поздно. Советские войска отрезали все пути отступления. Одновременно советские армии начали наступление на юге Бессарабии, форсировав Днестровский лиман и заняв Аккерман.

23 августа советские части продолжили окружение германских войск. 3-я румынская армия в тот день была оттеснена к Чёрному морю, и на следующий день прекратила сопротивление. 24 августа был завершён первый этап операции — окружение войск противника. Два дня продолжалось уничтожение германо-румынских сил, и 26 августа вся Молдавия была взята под контроль Советским Союзом[32].

Ситуация в республике после освобождения

В 1944—1945 годах промышленность и сельское хозяйство МССР оказывали активную поддержку фронту. Предприятия Бельц снабжали Красную Армию растительным маслом, ремонтировали боевую технику. Рабочие и крестьяне участвовали в строительстве стратегически важных дорог и мостов. В войска 2-го и 3-го Украинского фронтов поставлялись мясо, овощи, хлеб[30].

На восстановление хозяйства Молдавской ССР из государственного бюджета СССР было выделено 448 000 000 рублей[8]. В первую очередь восстанавливались пути сообщения и мосты через Днестр, взорванные отступившими румынскими войсками. Для восстановления инфраструктуры были выделены части РККА, которым помогали местные жители. 19 сентября все переправы через Днестр были восстановлены, и в республику стал возможным ввоз оборудования и техники. Зимой 1944—1945 годов в Молдавию было ввезено оборудование для 22 крупных предприятий. Молдавии были переданы 20 000 тонн чёрных металлов, 226 000 тонн каменного угля, 51 000 тонн нефтепродуктов. В 1945 году производство составило 48 % по электроэнергии, 36 % по верхнему трикотажу, 84 % по растительному маслу, 16 % по сахару, 46 % по кожаной обуви и 42 % по кирпичу от уровня 1940 года[30]. Было восстановлено 226 колхозов и 60 совхозов. Из других республик СССР в Молдавию были ввезены, главным образом из РСФСР, 17,4 тонн семян, около 17 300 лошадей, 47 700 овец, 10 800 голов крупного рогатого скота[30], техника для обработки полей и т. д. Однако Несмотря на это, в Молдавии, как и в остальных регионах СССР, в 1946 году начался голод.

В культуре

Ещё в годы Великой Отечественной войны молдавские писатели и художники в эвакуации создавали свои произведения, посвящённые оккупированной Молдавии. Так, в годы войны стихи И. К. Чобану, Е. Н. Букова, Б. С. Истру, Г. Н. Менюка, А. П. Лупана, Л. Деляну, П. А. Крученюк и других молдавских поэтов печатались на молдавском языке в прессе. В частности их произведения размещались в газете «Молдова советикэ», редакция которой в годы войны была перенесена в Москву. Сборники стихов Букова «Я тебя вижу, Молдавия» и «Весна на Днестре» были переведены на русский язык и передавались по радио[33].

После Великой Отечественной войны стихи на военную тематику продолжали создаваться. Е. Н. Буков позже написал «Дунай — беспокойные воды» и «Страна моя», А. П. Лупан создал произведения «Забытая деревня» и «Лицом к лицу», Б. С. Истру — «Погорна» и «Весна в Карпатах», Г. Н. Менюк — «Песня зари», Л. Деляну — «Бессмертная молодость», П. А. Крученюк — «Слово матери» и др. Литературные произведения на тему Великой Отечественной войны продолжали создаваться и в 50-х годах XX века[33].

Сразу после окончания Великой Отечественной войны на основе военной хроники в 1944 году были сняты спецвыпуски киножурнала «Молдова советикэ» об взятии Кишинёва и других городов Молдавии советскими войсками. В первые послевоенные годы развивалась документалистика и кинохроника, снимались фильмы о Молдавской ССР в годы войны и послевоенное время. В 1950-х годах были сняты киноочерки «Кодры» (1953), «Памятники боевой славы» (1955) и другие фильмы. Позже были экранизированы произведения молдавских писателей о Великой Отечественной войне. Так, по роману И. К. Чобану «Мосты» был снят одноимённый художественный фильм[33].

В Молдавии в советские времена был сооружён ряд комплексов, посвящённых павшим в Великой Отечественной войне солдатам. 9 мая 1975 года, в День Победы, в Кишинёве был открыт мемориальный комплекс Мемориал Победы, впоследствии переименованный в «Мемориальный комплекс „Eternitate“» (молд. Вечность). Сам мемориал является скульптурным комплексом, посвящённым советским воинам, павшим в Великую Отечественную войну. Скульпторами являются А. Майко и И. Понятовский, архитектор — А. Минаев. В 2006 году комплекс был реконструирован и повторно открыт 26 августа того же года, в день окончания Ясско-Кишинёвской операции[34].

Песня «Смуглянка» из кинофильма «В бой идут одни старики» (1973) была сочинена ещё в 1940 году Я. З. Шведовым и поставлена на музыку А. Новикова после присоединения Бессарабии к СССР и формирования Молдавской ССР. Действие песни происходило во время Гражданской войны в России. Песня «Смуглянка» не исполнялась на протяжении всей Великой Отечественной войны, так как Молдавия в тот момент контролировалась румыно-германскими войсками, и начала исполняться с разрешения советского командования только после Ясско-Кишинёвской операции в 1944 году[35]. После войны «Смуглянка» стала восприниматься как песня о Великой Отечественной.

Герои Советского Союза и кавалеры ордена Славы всех трёх степеней, уроженцы Молдавии

Уроженцы Молдавии — Герои Советского Союза и кавалеры ордена Славы всех трёх степеней, удостоенные наград во время Великой Отечественной войны:

См. также

Напишите отзыв о статье "Молдавия во Второй мировой войне"

Примечания

  1. Jowett, Phillip. Rays of The Rising Sun, Armed Forces of Japan’s Asian Allies 1931-45, Volume I: China & Manchuria. — Solihul: Helion & Co. Ltd., 2004. — С. 57.
  2. 1 2 3 4 Репин В. В. Территориальный спор о Бессарабии во взглядах советской и румынской политических элит (1918—1934 гг.) // Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории. — Ставрополь, 2004. — № 6 (специальный).
  3. Репин В. В. [www.newlocalhistory.com/bookshelf/?tezis=almanah6=100=105/html/ Территориальный спор о Бессарабии во взглядах Советской и Румынской политических элит (1918—1934 гг.)] // Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории. — Ставрополь, 2004. — № 6 (специальный).
  4. Nistor I. Unirea Bucovinei: Studiu si documente. — Bucuresti, 1928. — С. 15.
  5. Nistor I. Aspectele geopolitice si culturale din Transnistria. — Anal. Acad. Rom.—Ser. III., 1942. — С. 32, 47.
  6. Лебедев Н.И. Крах фашизма в Румынии. — Москва, 1976. — С. 208.
  7. 1 2 3 4 5 6 7 8 История Республики Молдова. С древнейших времён до наших дней = Istoria Republicii Moldova: din cele mai vechi timpuri pină în zilele noastre / Ассоциация учёных Молдовы им. Н. Милеску-Спэтару. — изд. 2-е, переработанное и дополненное. — Кишинёв: Elan Poligraf, 2002. — С. 231—234. — 360 с. — ISBN 9975-9719-5-4.
  8. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Молдавская Советская Социалистическая Республика. — Кишинёв: Главная редакция Молдавской Советской Энциклопедии, 1979. — С. 138—145.
  9. 1 2 3 4 5 6 7 Совет Народных Комиссаров СССР Документы 1940—1941 годов.
  10. 1 2 3 4 5 Худяков В. В. В цветущих акациях город… Бендеры: люди, события, факты. — Бендеры: Полиграфист, 1999. — С. 136—147. — 464 с. — ISBN 5-88568-090-6.
  11. 1 2 3 Молдавская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза: Сборник документов и материалов. — Кишинёв, 1976. — Т. 2. — С. 41—42.
  12. 1 2 3 Володимир Кубійович. Енциклопедія українознавства. — Париж, Нью-Йорк: Молоде Життя, 1954 — 1989.
  13. 1 2 [www.krugosvet.ru/enc/strany_mira/MOLDAVIYA.html Молдавия] // Энциклопедия «Кругосвет».
  14. 1 2 3 [www.grivna.org.ua/publikacii/statji/voennye-znaki-odessy-1941-1945.html Военные знаки Одессы (1941—1945)] // Гривна — сайт украинских денег. — 24.07.2008.
  15. Полян П. М. [www.isras.ru/files/File/Socis/2002-05/Polian.pdf Советские граждане в Рейхе: сколько их было?] // СоцИс. — 2002. — № 5.
  16. 1 2 3 4 История Республики Молдова. С древнейших времён до наших дней = Istoria Republicii Moldova: din cele mai vechi timpuri pină în zilele noastre / Ассоциация учёных Молдовы им. Н. Милеску-Спэтару. — изд. 2-е, переработанное и дополненное. — Кишинёв: Elan Poligraf, 2002. — С. 234—238. — 360 с. — ISBN 9975-9719-5-4.
  17. 1 2 3 4 5 6 7 Шорников П. М. [www.russian.kiev.ua/material.php?id=11604185 Сопротивление политике запрета русского языка в годы фашистской оккупации Молдавии (1941 — 1944 гг.)] // Русская община. — 03 января 2009.
  18. [www.vkpb.ru/gpw/guerrilla.shtml Партизанское движение в Великой Отечественной войне] (рус.)(недоступная ссылка — история). Проверено 6 января 2009. [web.archive.org/20051230142350/www.vkpb.ru/gpw/guerrilla.shtml Архивировано из первоисточника 30 декабря 2005].
  19. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Грылев А.Н. [militera.lib.ru/h/grylev_an/index.html Днепр—Карпаты—Крым]. — Москва: Наука, 1970.
  20. Крылов А. Б. Религиозная ситуация и этнополитические факторы в Республике Молдове // Молдавия. Современные тенденции развития. — Российская политическая энциклопедия, 2004. — С. 321. — ISBN 5-8243-0631-1.
  21. [www.patriarchia.ru/db/text/4485.html Церковь в годы войны: служение и борьба на оккупированных территориях] (рус.). Патриархия.RU. Проверено 6 января 2009. [www.webcitation.org/614hU6NjR Архивировано из первоисточника 20 августа 2011].
  22. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Клара Жигня [www.achievementsnews.co.uk/index.php?action=razdel&article_id=376 Холокост бессарабских евреев] // Достижения.
  23. Катрин Реемтсма. «Синти и Рома». Современная культура и история. — Мюнхен, 1996. — С. 122—123.
  24. Альтман, Холокост и еврейское сопротивление, 2002, с. 95-96.
  25. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945. — Т. 2.
  26. Бугай Н.Ф. Выселение произвести по приказу тов. Берия… // Revista de istorie a Moldovei. — 1991. — № 1(5).
  27. V. Cooper. Nazi war against sowiet partisans. — New York, 1979. — С. 109.
  28. Андрей Фадеев [www.rosbalt.ru/print/207912.html Два чёрных мифа о войне] // «Росбалт». — 2005-05-11.
  29. 1 2 Документы, факты, комментарии. — Москва, 1992.
  30. 1 2 3 4 История Республики Молдова. С древнейших времён до наших дней = Istoria Republicii Moldova: din cele mai vechi timpuri pină în zilele noastre / Ассоциация учёных Молдовы им. Н. Милеску-Спэтару. — изд. 2-е, переработанное и дополненное. — Кишинёв: Elan Poligraf, 2002. — С. 239—244. — 360 с. — ISBN 9975-9719-5-4.
  31. Цена освободительной миссии // [www.soldat.ru/doc/casualties/book/chapter5_13_06.html Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооружённых сил. Статистическое исследование]. — М.: Олма-Пресс, 2001.
  32. 1 2 История Республики Молдова. С древнейших времён до наших дней = Istoria Republicii Moldova: din cele mai vechi timpuri pină în zilele noastre / Ассоциация учёных Молдовы им. Н. Милеску-Спэтару. — 2-е, переработанное и дополненное. — Кишинёв: Elan Poligraf, 2002. — С. 240. — 360 с. — ISBN 9975-9719-5-4.
  33. 1 2 3 [bigsoviet.org/Bse/KOND-PLAS/1633.shtml Молдавская Советская Социалистическая Республика]. — Большая советская энциклопедия, 1969—1978. — Т. 11.
  34. [www.nm.md/daily/article/2006/07/28/0302.html Президент проинспектировал Мемориальный комплекс «Eternitate»] // Независимая Молдова. — 28.07.2006.
  35. Цицанкин В. [www.redstar.ru/2001/06/30_06/6_02.html Тернистый путь «Смуглянки»] // Красная Звезда. — 30 июня 2001.
  36. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [www.warheroes.ru/main.asp?mode=&flt_vis=0&birth_date=&death_date=&start_date=&end_date=&war=0&award=0&place_right=825&l=0&qsearch=&sort=1&all=50 Сайт «Герои страны»]

Литература

  • Альтман И. А. [jhist.org/shoa/hfond_135.htm Холокост и еврейское сопротивление на оккупированной территории СССР] / Под ред. проф. А. Г. Асмолова. — М.: Фонд «Холокост», 2002. — 320 с. — ISBN 5-83636-007-7.
  • История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941—1945 гг. — Москва, 1962. — Т. 4.
  • Н.Ф. Гуцул. Они сражались за Молдову. — Кишинёв, 2004.
  • Киселев В. Н., Раманичев Н. М. Последствия оценок. Действия войск Южного фронта в начальном периоде Великой Отечественной войны // ВИЖ. — 1989. — № 7.
  • Alesandru Duţu, Mihai Retegan, Marian Stefan. România în al doilea război mondial. — Magazin istoric, 1991.

Ссылки

  • [www.rkka.ru/oper/yuzhfr/main.htm Действия войск Южного фронта в начальном периоде Великой Отечественной войны]
  • [www.rkka.ru/maps/yuf.gif Схема боевых действий войск Южного фронта (1—10 июля 1941 года)]
  • [oldchisinau.com/war/war.html Военный Кишинёв. Фотографии, видеохроника, воспоминания]
  • [ww2doc.50megs.com/Issue36/Issue36.html Сборник боевых документов. Молдавия, Украина (1941)]


Отрывок, характеризующий Молдавия во Второй мировой войне

Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более, чем m lle Bourienne, удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование – все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонять разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственной ему проницательной наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, что он приготавливал, а то, что мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.
Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.
Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша все таки продолжала свое дело сватовства и, передав Николаю то лестное, что сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.
Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.
Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, что признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он чувствовал) непреодолимо влекла куда то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье было бы то, что он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.
После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть, и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни: белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д., и т. д., и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то все выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.


Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких определенных сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).
Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг все стало скучно, досадно в Воронеже, все как то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про все это, и чувствовал, что только в полку все ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.
Несколько дней перед отъездом Ростова в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебной степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.
– Ты видел княжну? – сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.
Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всей душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.
– Я одно хотел вам сказать, княжна, – сказал Ростов, – это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.
Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.
– И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой) бывает или смертельна сейчас же, или, напротив, очень легкая, – говорил Николай. – Надо надеяться на лучшее, и я уверен…
Княжна Марья перебила его.
– О, это было бы так ужа… – начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и все, что она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.
Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома, с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, что с ним редко случалось.
Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях, и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен той особенной, нравственной красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать, и ему в голову не приходило пожалеть о том, что уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.
«Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел! – говорил он сам с собою. – Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, что бы было, если б он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко, и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано, и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.
Мечтания о Соне имели в себе что то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.
«Как она молилась! – вспомнил он. – Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы, и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, что мне нужно? – вспомнил он. – Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила, – вспомнил он слова губернаторши, – кроме несчастья, ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman… дела… путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться. – Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром, и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», – сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими то бумагами.
– Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! – сказал Николай, быстро переменяя положение.
– От губернатора, – заспанным голосом сказал Лаврушка, – кульер приехал, письмо вам.
– Ну, хорошо, спасибо, ступай!
Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
– Нет, это не может быть! – проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его. стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой, и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился, с уверенностью, что бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что то необыкновенное, и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от бога, которого он просил, а от обыкновенной случайности.
Тот, казавшийся неразрешимым, узел, который связывал свободу Ростова, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время – все это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.
«Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало, – писала она, – и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что несмотря ни на что, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».
Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом, между прочим, графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасно, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа, как сиделки, ухаживают за ним.
С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, что могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но благодаря этому письму Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.
На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.


Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте все больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжелее и тяжелее в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.
Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, что происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбой о том, чтобы она, пожертвовав собою, отплатила бы за все, что было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.
– Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.
Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает все, что она на все готова, но не дала прямого обещания и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвованья она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе и все таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало вырастать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства Соня невольно, выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.
Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что бог не хочет того, чтобы она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь, сведенные вместе в таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства провидения в ее личные дела радовало Соню.
В Троицкой лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.
В гостинице лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же, и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и, не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.
– Наташа, что ты? Поди сюда, – сказала графиня.
Наташа подошла под благословенье, и настоятель посоветовал обратиться за помощью к богу и его угоднику.
Тотчас после ухода настоятеля Нашата взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.
– Соня, да? он будет жив? – сказала она. – Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, – все по старому. Только бы он был жив. Он не может… потому что, потому… что… – И Наташа расплакалась.
– Так! Я знала это! Слава богу, – проговорила Соня. – Он будет жив!
Соня была взволнована не меньше своей подруги – и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она, рыдая, целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» – думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.
Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты, и видно было, как он ровно дышал.
– Ах, Наташа! – вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.
– Что? что? – спросила Наташа.
– Это то, то, вот… – сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.
Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, что ей говорили.
– Помнишь ты, – с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, – помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела… В Отрадном, на святках… Помнишь, что я видела?..
– Да, да! – широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что то о князе Андрее, которого она видела лежащим.
– Помнишь? – продолжала Соня. – Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, – говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, – и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, – говорила Соня, убеждаясь, по мере того как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, что ей пришло в голову; но то, что она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, что она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.
– Да, да, именно розовым, – сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым, и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.
– Но что же это значит? – задумчиво сказала Наташа.
– Ах, я не знаю, как все это необычайно! – сказала Соня, хватаясь за голову.
Через несколько минут князь Андрей позвонил, и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.
В этот день был случай отправить письма в армию, и графиня писала письмо сыну.
– Соня, – сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. – Соня, ты не напишешь Николеньке? – сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз Соня прочла все, что разумела графиня этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.
Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.
– Я напишу, maman, – сказала она.
Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе, вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n'avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда то, с несомненной уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колеса неизвестной ему, но правильно действующей машины.
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Даву сидел на конце комнаты над столом, с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какой то бумагой, лежавшей перед ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил:
– Qui etes vous? [Кто вы такой?]
Пьер молчал оттого, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своей жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, что сказать. Сказать то же, что он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде чем Пьер успел на что нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
– Я знаю этого человека, – мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову, как тисками.
– Mon general, vous ne pouvez pas me connaitre, je ne vous ai jamais vu… [Вы не могли меня знать, генерал, я никогда не видал вас.]
– C'est un espion russe, [Это русский шпион,] – перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе Пьер вдруг быстро заговорил.
– Non, Monseigneur, – сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. – Non, Monseigneur, vous n'avez pas pu me connaitre. Je suis un officier militionnaire et je n'ai pas quitte Moscou. [Нет, ваше высочество… Нет, ваше высочество, вы не могли меня знать. Я офицер милиции, и я не выезжал из Москвы.]
– Votre nom? [Ваше имя?] – повторил Даву.
– Besouhof. [Безухов.]
– Qu'est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas? [Кто мне докажет, что вы не лжете?]
– Monseigneur! [Ваше высочество!] – вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
– Comment me prouverez vous la verite de ce que vous me dites? [Чем вы докажете мне справедливость ваших слов?] – сказал Даву холодно.
Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.
– Vous n'etes pas ce que vous dites, [Вы не то, что вы говорите.] – опять сказал Даву.
Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.
Но в это время вошел адъютант и что то доложил Даву.
Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он, видимо, совсем забыл о Пьере.
Когда адъютант напомнил ему о пленном, он, нахмурившись, кивнул в сторону Пьера и сказал, чтобы его вели. Но куда должны были его вести – Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.
Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что то.
– Oui, sans doute! [Да, разумеется!] – сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.
Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за все это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же, наконец, приговорил его к казни. Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и, очевидно, не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута, и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот, очевидно, не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.
Это был порядок, склад обстоятельств.
Порядок какой то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.


От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю, левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За столбом была вырыта большая яма с свежевыкопанной землей, и около ямы и столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого числа русских и большого числа наполеоновских войск вне строя: немцев, итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.
Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон, и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него – желание, чтобы поскорее сделалось что то страшное, что должно было быть сделано. Пьер оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.
Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный, мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет сорока пяти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик, очень красивый, с окладистой русой бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет восемнадцати, в халате.
Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять – по одному или по два? «По два», – холодно спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат, и заметно было, что все торопились, – и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и непостижимое дело.
Чиновник француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников в прочел по русски и по французски приговор.
Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и, пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника. Один все крестился, другой чесал спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.
Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из за рядов и остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, что будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками что то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью то кровь и бледные испуганные лица французов, опять что то делавших у столба, дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.
На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто жо это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» – на секунду блеснуло в душе Пьера.
– Tirailleurs du 86 me, en avant! [Стрелки 86 го, вперед!] – прокричал кто то. Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером, – одного. Пьер не понял того, что он спасен, что он и все остальные были приведены сюда только для присутствия при казни. Он со все возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни успокоения, смотрел на то, что делалось. Пятый был фабричный в халате. Только что до него дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от него). Фабричный не мог идти. Его тащили под мышки, и он что то кричал. Когда его подвели к столбу, он вдруг замолк. Он как будто вдруг что то понял. То ли он понял, что напрасно кричать, или то, что невозможно, чтобы его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки вместе с другими и, как подстреленный зверь, оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.
Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство и волнение его и всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени. Так же как и другие, этот пятый казался спокоен: он запахивал халат и почесывал одной босой ногой о другую.
Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке, который резал ему; потом, когда прислонили его к окровавленному столбу, он завалился назад, и, так как ему в этом положении было неловко, он поправился и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер не сводил с него глаз, не упуская ни малейшего движения.
Должно быть, послышалась команда, должно быть, после команды раздались выстрелы восьми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не слыхал ни малейшего звука от выстрелов. Он видел только, как почему то вдруг опустился на веревках фабричный, как показалась кровь в двух местах и как самые веревки, от тяжести повисшего тела, распустились и фабричный, неестественно опустив голову и подвернув ногу, сел. Пьер подбежал к столбу. Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что то делали испуганные, бледные люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его за столб и стали сталкивать в яму.
Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее скрыть следы своего преступления.
Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху, близко к голове, одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно опускалось и поднималось. Но уже лопатины земли сыпались на все тело. Один из солдат сердито, злобно и болезненно крикнул на Пьера, чтобы он вернулся. Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не отгонял его.
Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на его место, и французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба, сделали полуоборот и стали проходить мерным шагом мимо столба. Двадцать четыре человека стрелков с разряженными ружьями, стоявшие в середине круга, примыкали бегом к своим местам, в то время как роты проходили мимо них.
Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые попарно выбегали из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам. Молодой солдат с мертво бледным лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив ружье, все еще стоял против ямы на том месте, с которого он стрелял. Он, как пьяный, шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов, чтобы поддержать свое падающее тело. Старый солдат, унтер офицер, выбежал из рядов и, схватив за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов стала расходиться. Все шли молча, с опущенными головами.
– Ca leur apprendra a incendier, [Это их научит поджигать.] – сказал кто то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и увидал, что это был солдат, который хотел утешиться чем нибудь в том, что было сделано, но не мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.


После казни Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой, разоренной и загаженной церкви.
Перед вечером караульный унтер офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, что ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу балаганам и ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его и как поймут его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.
С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось и представлялось живым, и все завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем, хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но никогда с такою силой, как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, – сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти.
Вокруг него в темноте стояли люди: верно, что то их очень занимало в нем. Ему рассказывали что то, расспрашивали о чем то, потом повели куда то, и он, наконец, очутился в углу балагана рядом с какими то людьми, переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.
– И вот, братцы мои… тот самый принц, который (с особенным ударением на слове который)… – говорил чей то голос в противуположном углу балагана.
Молча и неподвижно сидя у стены на соломе, Пьер то открывал, то закрывал глаза. Но только что он закрывал глаза, он видел пред собой то же страшное, в особенности страшное своей простотой, лицо фабричного и еще более страшные своим беспокойством лица невольных убийц. И он опять открывал глаза и бессмысленно смотрел в темноте вокруг себя.
Рядом с ним сидел, согнувшись, какой то маленький человек, присутствие которого Пьер заметил сначала по крепкому запаху пота, который отделялся от него при всяком его движении. Человек этот что то делал в темноте с своими ногами, и, несмотря на то, что Пьер не видал его лица, он чувствовал, что человек этот беспрестанно взглядывал на него. Присмотревшись в темноте, Пьер понял, что человек этот разувался. И то, каким образом он это делал, заинтересовало Пьера.
Размотав бечевки, которыми была завязана одна нога, он аккуратно свернул бечевки и тотчас принялся за другую ногу, взглядывая на Пьера. Пока одна рука вешала бечевку, другая уже принималась разматывать другую ногу. Таким образом аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим движеньями, разувшись, человек развесил свою обувь на колышки, вбитые у него над головами, достал ножик, обрезал что то, сложил ножик, положил под изголовье и, получше усевшись, обнял свои поднятые колени обеими руками и прямо уставился на Пьера. Пьеру чувствовалось что то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.
– А много вы нужды увидали, барин? А? – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы. Маленький человек в ту же секунду, не давая Пьеру времени выказать свое смущение, заговорил тем же приятным голосом.
– Э, соколик, не тужи, – сказал он с той нежно певучей лаской, с которой говорят старые русские бабы. – Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить! Вот так то, милый мой. А живем тут, слава богу, обиды нет. Тоже люди и худые и добрые есть, – сказал он и, еще говоря, гибким движением перегнулся на колени, встал и, прокашливаясь, пошел куда то.
– Ишь, шельма, пришла! – услыхал Пьер в конце балагана тот же ласковый голос. – Пришла шельма, помнит! Ну, ну, буде. – И солдат, отталкивая от себя собачонку, прыгавшую к нему, вернулся к своему месту и сел. В руках у него было что то завернуто в тряпке.
– Вот, покушайте, барин, – сказал он, опять возвращаясь к прежнему почтительному тону и развертывая и подавая Пьеру несколько печеных картошек. – В обеде похлебка была. А картошки важнеющие!
Пьер не ел целый день, и запах картофеля показался ему необыкновенно приятным. Он поблагодарил солдата и стал есть.
– Что ж, так то? – улыбаясь, сказал солдат и взял одну из картошек. – А ты вот как. – Он достал опять складной ножик, разрезал на своей ладони картошку на равные две половины, посыпал соли из тряпки и поднес Пьеру.
– Картошки важнеющие, – повторил он. – Ты покушай вот так то.
Пьеру казалось, что он никогда не ел кушанья вкуснее этого.
– Нет, мне все ничего, – сказал Пьер, – но за что они расстреляли этих несчастных!.. Последний лет двадцати.
– Тц, тц… – сказал маленький человек. – Греха то, греха то… – быстро прибавил он, и, как будто слова его всегда были готовы во рту его и нечаянно вылетали из него, он продолжал: – Что ж это, барин, вы так в Москве то остались?
– Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался, – сказал Пьер.
– Да как же они взяли тебя, соколик, из дома твоего?
– Нет, я пошел на пожар, и тут они схватили меня, судили за поджигателя.
– Где суд, там и неправда, – вставил маленький человек.
– А ты давно здесь? – спросил Пьер, дожевывая последнюю картошку.
– Я то? В то воскресенье меня взяли из гошпиталя в Москве.
– Ты кто же, солдат?
– Солдаты Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.
– Что ж, тебе скучно здесь? – спросил Пьер.
– Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, – прибавил он, видимо, с тем, чтобы облегчить Пьеру обращение к нему. – Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик! Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так то старички говаривали, – прибавил он быстро.
– Как, как это ты сказал? – спросил Пьер.
– Я то? – спросил Каратаев. – Я говорю: не нашим умом, а божьим судом, – сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: – Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть, полная чаша! И хозяйка есть? А старики родители живы? – спрашивал он, и хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки в то время, как он спрашивал это. Он, видимо, был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.
– Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! – сказал он. – Ну, а детки есть? – продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять, видимо, огорчил его, и он поспешил прибавить: – Что ж, люди молодые, еще даст бог, будут. Только бы в совете жить…
– Да теперь все равно, – невольно сказал Пьер.
– Эх, милый человек ты, – возразил Платон. – От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся. – Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. – Так то, друг мой любезный, жил я еще дома, – начал он. – Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случилось… – И Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали ь солдаты. – Что ж соколик, – говорил он изменяющимся от улыбки голосом, – думали горе, ан радость! Брату бы идти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам пят ребят, – а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу – лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит: «Мне, говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, все больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы идти». Позвал нас всех – веришь – поставил перед образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата кланяйтесь. Поняли? говорит. Так то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету. Так то. – И Платон пересел на своей соломе.
Помолчав несколько времени, Платон встал.
– Что ж, я чай, спать хочешь? – сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:
– Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, господи Иисус Христос – помилуй и спаси нас! – заключил он, поклонился в землю, встал и, вздохнув, сел на свою солому. – Вот так то. Положи, боже, камушком, подними калачиком, – проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.
– Какую это ты молитву читал? – спросил Пьер.
– Ась? – проговорил Платон (он уже было заснул). – Читал что? Богу молился. А ты рази не молишься?
– Нет, и я молюсь, – сказал Пьер. – Но что ты говорил: Фрола и Лавра?
– А как же, – быстро отвечал Платон, – лошадиный праздник. И скота жалеть надо, – сказал Каратаев. – Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, – сказал он, ощупав собаку у своих ног, и, повернувшись опять, тотчас же заснул.
Наружи слышались где то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе.


В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.


Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, нетрудно, возможно или невозможно это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать все возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то княжна Марья объясняла ото или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.
В несколько дней княжна Марья собралась в дорогу. Экипажи ее состояли из огромной княжеской кареты, в которой она приехала в Воронеж, брички и повозки. С ней ехали m lle Bourienne, Николушка с гувернером, старая няня, три девушки, Тихон, молодой лакей и гайдук, которого тетка отпустила с нею.
Ехать обыкновенным путем на Москву нельзя было и думать, и потому окольный путь, который должна была сделать княжна Марья: на Липецк, Рязань, Владимир, Шую, был очень длинен, по неимению везде почтовых лошадей, очень труден и около Рязани, где, как говорили, показывались французы, даже опасен.
Во время этого трудного путешествия m lle Bourienne, Десаль и прислуга княжны Марьи были удивлены ее твердостью духа и деятельностью. Она позже всех ложилась, раньше всех вставала, и никакие затруднения не могли остановить ее. Благодаря ее деятельности и энергии, возбуждавшим ее спутников, к концу второй недели они подъезжали к Ярославлю.
В последнее время своего пребывания в Воронеже княжна Марья испытала лучшее счастье в своей жизни. Любовь ее к Ростову уже не мучила, не волновала ее. Любовь эта наполняла всю ее душу, сделалась нераздельною частью ее самой, и она не боролась более против нее. В последнее время княжна Марья убедилась, – хотя она никогда ясно словами определенно не говорила себе этого, – убедилась, что она была любима и любила. В этом она убедилась в последнее свое свидание с Николаем, когда он приехал ей объявить о том, что ее брат был с Ростовыми. Николай ни одним словом не намекнул на то, что теперь (в случае выздоровления князя Андрея) прежние отношения между ним и Наташей могли возобновиться, но княжна Марья видела по его лицу, что он знал и думал это. И, несмотря на то, его отношения к ней – осторожные, нежные и любовные – не только не изменились, но он, казалось, радовался тому, что теперь родство между ним и княжной Марьей позволяло ему свободнее выражать ей свою дружбу любовь, как иногда думала княжна Марья. Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении.
Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате, но, напротив, это душевное спокойствие в одном отношении давало ей большую возможность отдаваться вполне своему чувству к брату. Чувство это было так сильно в первую минуту выезда из Воронежа, что провожавшие ее были уверены, глядя на ее измученное, отчаянное лицо, что она непременно заболеет дорогой; но именно трудности и заботы путешествия, за которые с такою деятельностью взялась княжна Марья, спасли ее на время от ее горя и придали ей силы.
Как и всегда это бывает во время путешествия, княжна Марья думала только об одном путешествии, забывая о том, что было его целью. Но, подъезжая к Ярославлю, когда открылось опять то, что могло предстоять ей, и уже не через много дней, а нынче вечером, волнение княжны Марьи дошло до крайних пределов.
Когда посланный вперед гайдук, чтобы узнать в Ярославле, где стоят Ростовы и в каком положении находится князь Андрей, встретил у заставы большую въезжавшую карету, он ужаснулся, увидав страшно бледное лицо княжны, которое высунулось ему из окна.
– Все узнал, ваше сиятельство: ростовские стоят на площади, в доме купца Бронникова. Недалече, над самой над Волгой, – сказал гайдук.
Княжна Марья испуганно вопросительно смотрела на его лицо, не понимая того, что он говорил ей, не понимая, почему он не отвечал на главный вопрос: что брат? M lle Bourienne сделала этот вопрос за княжну Марью.
– Что князь? – спросила она.
– Их сиятельство с ними в том же доме стоят.
«Стало быть, он жив», – подумала княжна и тихо спросила: что он?
– Люди сказывали, все в том же положении.
Что значило «все в том же положении», княжна не стала спрашивать и мельком только, незаметно взглянув на семилетнего Николушку, сидевшего перед нею и радовавшегося на город, опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока тяжелая карета, гремя, трясясь и колыхаясь, не остановилась где то. Загремели откидываемые подножки.
Отворились дверцы. Слева была вода – река большая, справа было крыльцо; на крыльце были люди, прислуга и какая то румяная, с большой черной косой, девушка, которая неприятно притворно улыбалась, как показалось княжне Марье (это была Соня). Княжна взбежала по лестнице, притворно улыбавшаяся девушка сказала: – Сюда, сюда! – и княжна очутилась в передней перед старой женщиной с восточным типом лица, которая с растроганным выражением быстро шла ей навстречу. Это была графиня. Она обняла княжну Марью и стала целовать ее.
– Mon enfant! – проговорила она, – je vous aime et vous connais depuis longtemps. [Дитя мое! я вас люблю и знаю давно.]
Несмотря на все свое волнение, княжна Марья поняла, что это была графиня и что надо было ей сказать что нибудь. Она, сама не зная как, проговорила какие то учтивые французские слова, в том же тоне, в котором были те, которые ей говорили, и спросила: что он?
– Доктор говорит, что нет опасности, – сказала графиня, но в то время, как она говорила это, она со вздохом подняла глаза кверху, и в этом жесте было выражение, противоречащее ее словам.
– Где он? Можно его видеть, можно? – спросила княжна.
– Сейчас, княжна, сейчас, мой дружок. Это его сын? – сказала она, обращаясь к Николушке, который входил с Десалем. – Мы все поместимся, дом большой. О, какой прелестный мальчик!
Графиня ввела княжну в гостиную. Соня разговаривала с m lle Bourienne. Графиня ласкала мальчика. Старый граф вошел в комнату, приветствуя княжну. Старый граф чрезвычайно переменился с тех пор, как его последний раз видела княжна. Тогда он был бойкий, веселый, самоуверенный старичок, теперь он казался жалким, затерянным человеком. Он, говоря с княжной, беспрестанно оглядывался, как бы спрашивая у всех, то ли он делает, что надобно. После разорения Москвы и его имения, выбитый из привычной колеи, он, видимо, потерял сознание своего значения и чувствовал, что ему уже нет места в жизни.
Несмотря на то волнение, в котором она находилась, несмотря на одно желание поскорее увидать брата и на досаду за то, что в эту минуту, когда ей одного хочется – увидать его, – ее занимают и притворно хвалят ее племянника, княжна замечала все, что делалось вокруг нее, и чувствовала необходимость на время подчиниться этому новому порядку, в который она вступала. Она знала, что все это необходимо, и ей было это трудно, но она не досадовала на них.