Моравия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Мора́вия (чеш. и словацк. Morava, нем. Mähren) — исторический регион Чешской республики, находящийся в восточной её части. Историческая территория расселения моравов.





География

Моравия в настоящее время территориально делится на следующие административные единицы (края — kraje): Моравско-Силезский, Оломоуцкий, Злинский, Южноморавский и часть края Высочина. На севере Моравия граничит с Польшей и чешской частью Силезии, на востоке — со Словакией, на юге — с Нижней Австрией, на западе — с Богемией.

Основная река — Морава; от её названия и происходит название региона.

Этнографические регионы

История

Древность

Около 400 года до н. э. Моравия была заселена кельтами. Приблизительно в 60 году до н. э. из этого региона ушли кельтские племена бойи, вытесненные маркоманами и квадами (германскими племенами), а тех в VI веке сменили моравы и другие славянские племена.

Средние века

В 623—658 годах Моравия входила в состав славянского княжества Само (после 658 года государство распалось).

К концу VIII века на территории сегодняшних юго-восточной Моравии и западной Словакии возникло государство Великая Моравия, достигшее пика своего могущества в IX веке — тогда в него входили части сегодняшней Чехии, Венгрии и земли вдоль Вислы. В 907 году Великая Моравия пала под напором мадьяр, а моравские земли оказались под владычеством Чехии.

В сочинении Томаша Пешины на латинском языке «Mars Moravicus» 1677 года сообщается, что князем Моравии в 940 году стал Олег Моравский. Моравия, населённая славянским племенем моравов, в это время представляла собой лишь небольшую часть территории бывшего государства Великая Моравия, павшего в 906 году под натиском венгров. Венгры откочевали в Паннонию из северного Причерноморья под давлением печенегов. Распад Великой Моравии начался ещё до вторжения венгров: Чехия откололась в 895 году при последнем известном моравском правителе Моймире II, и о территориальных границах Моравии в составе Чешского княжества ничего не известно. О борьбе моравов в 940-х годах с венграми также нет сведений за исключением рассказа Томаша Пешины. Олег получал помощь от князя западных полян Земомысла с севера и своих родственников из Руси. После нескольких лет борьбы венгры захватили столицу Моравии, Велеград[3]. В одном из сражений при Брюнне в 949 году венгры обратились в притворное бегство, выманив войско Олега на засаду, а затем полностью разбили его.

С 999 года по 1019 год Моравия входила в польское государство Болеслава Храброго, затем вновь вернулась в состав Богемии (Чехии), с которой впоследствии разделила её исторический путь. В 1063 году здесь была учреждена Оломоуцкая епископия.

С 1182 года Моравия — имперское маркграфство в составе Священной Римской империи. В это время происходила интенсивная немецкая колонизация.

В первой половине XV века Моравия была охвачена движением гуситов, последователей Яна Гуса. В начале XVI века здесь распространяются реформационные учения (лютеранство, анабаптизм).

С 1526 года Моравия вместе с Чехией вошла в империю Габсбургов. В XVII веке Моравия фактически стала одной из провинций монархии Габсбургов.

Новое время

В 1782 году Моравия была объединена с австрийской Силезией в одну административную единицу с центром в Брно.

В 1849 году выделена в особую коронную землю Австро-Венгрии. Моравия имела собственный парламент, в который представители (чехи и немцы) избирались в этнически разделённых избирательных округах.

Новейшее время

После распада Австро-Венгрии в 1918 году Моравия вошла в состав Чехословакии.

В 1938 году в результате Мюнхенского сговора значительная часть Моравии была захвачена Германией. В марте 1939 года была оккупирована остальная часть Моравии, вошедшая в так называемый Протекторат Богемии и Моравии. В мае 1945 года освобождена Красной Армией и возвращена в состав Чехословакии. После 1945 года большинство немецкого населения подверглось переселению на территорию Германии.

С 1993 года — в составе Чешской Республики.

Исторической столицей Моравии до 1641 года был город Оломоуц, расположенный в центре региона. После осады Брно в 1645 году старый спор между Брно и Оломоуцем за право называться моравской столицей разрешился в пользу Брно (Оломоуц был взят шведами ещё в 1642 году).

Города и природа Моравии

См. также

Напишите отзыв о статье "Моравия"

Примечания

  1. Svoboda, Zbyšek (2013). "[www.moravska-vlajka.eu/dokumenty/vexilologie-169.pdf Odborné vexilologické stanovisko k moravské vlajce]". Vexilologie. Zpravodaj České vexilologické společnosti, o.s. č. 169: 3319, 3320, Brno: Česká vexilologická společnost. 
  2. Pícha, František (2013). "[www.moravska-vlajka.eu/dokumenty/vexilologie-169.pdf Znaky a prapory v kronice Ottokara Štýrského]". Vexilologie. Zpravodaj České vexilologické společnosti, o.s. č. 169: 3320-3324, Brno: Česká vexilologická společnost. 
  3. Столица Моравии Велеград известна прежде всего тем, что там был похоронен славянский просветитель Мефодий. Местонахождение Велеграда точно не установлено.

Ссылки

  • [www.znojemskarotunda.com Великоморавия].
  • [morava.nu Моравия].
  • [www.olomouc-guide.com/ Информационный портал об Оломоуце и Моравии].

Отрывок, характеризующий Моравия

– Русские очень набожны, – отвечал Балашев.
– Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, – сказал Наполеон, оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.
– У каждой страны свои нравы, – сказал он.
– Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, – сказал Наполеон.
– Прошу извинения у вашего величества, – сказал Балашев, – кроме России, есть еще Испания, где также много церквей и монастырей.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен впоследствии, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь, за обедом Наполеона, и прошел незаметно.
По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», – говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший все время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mene a Rome, tout chemin mene a Moscou, [как всякая дорога, по пословице, ведет в Рим, так и все дороги ведут в Москву,] что есть много дорог, и что в числе этих разных путей есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.
После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подло себя Балашеву.
Есть в человеке известное послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятной и слегка насмешливой улыбкой.
– Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? – сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.
Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.
– Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, – с той же насмешливой, уверенной улыбкой продолжал Наполеон. – Чего я не могу понять, – сказал он, – это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не… понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? – с вопросом обратился он к Балашеву, и, очевидно, это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.
– И пусть он знает, что я это сделаю, – сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. – Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских… да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!
Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться и слушает только потому, что он не может не слушать того, что ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.
– И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?
Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкой улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.
– Avoir l'oreille tiree par l'Empereur [Быть выдранным за ухо императором] считалось величайшей честью и милостью при французском дворе.
– Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l'Empereur Alexandre? [Ну у, что ж вы ничего не говорите, обожатель и придворный императора Александра?] – сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим нибудь courtisan и admirateur [придворным и обожателем], кроме его, Наполеона.
– Готовы ли лошади для генерала? – прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева.
– Дайте ему моих, ему далеко ехать…
Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.


После своего свидания в Москве с Пьером князь Андреи уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но, в сущности, для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.
Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызывать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытое были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.