Морфология сказки

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Морфология сказки
Автор:

В. Я. Пропп

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

1928

Следующее:

Исторические корни волшебной сказки (1946)

«Морфология волшебной сказки» — работа В. Я. Проппа, опубликованная в 1928 году, в которой автор раскрывает строение волшебных сказок. «Морфология...» стала одним из наиболее популярных исследований фольклористики XX века, а идеи Проппа оказали непосредственное влияние на развитие структурализма и нарратологии.





Основные положения

Морфология сказки означает описание сказки по её составным частям и отношений частей к друг другу и к целому.[1]

Изучая фольклор, Пропп заметил, что в сказке имеются постоянные и переменные величины.

К постоянным относятся функции действующих лиц и их последовательность. Под функцией Пропп понимает действие персонажа с точки зрения его отношения для хода действия.

Четыре центральные положения, которые развиваются в «Морфологии…»:

  1. Постоянными, устойчивыми элементами сказки служат функции действующих лиц, независимо от того, кем и как они выполняются. Они образуют основные составные части сказки.
  2. Число функций, известных волшебной сказке, – ограничено.
  3. Последовательность функций всегда одинакова. При этом, данная закономерность касается только фольклора – искусственно созданные сказки ей не подчинены.
  4. Все волшебные сказки однотипны по своему строению, т.е. дают одинаковые функции.

К переменным параметрам относятся: количество и способы исполнения функций, мотивировки и атрибуты персонажей, языковой стиль.

Таким образом, исполняемые функции в их последовательности составляют единый композиционный стержень для всех волшебных сказок:

Похищает ли змей царевну или черт крестьянскую или поповскую дочку, это с точки зрения композиции безразлично. Но данные случаи могут рассматриваться как разные сюжеты.[1]

Всего в волшебной сказке Пропп выделяет 31 возможную функцию. При этом многие функций расположены попарно (запрет – нарушение, борьба – победа, преследование – спасение и т. д.). Также функции логически объединяются по кругам действий персонажей волшебной сказки, т.е. в сказке имеется всего семь действующих лиц: герой, вредитель, отправитель, даритель, помощник, царевна, ложный герой.

В результате:

Отметая все местные, вторичные образования, оставив только основные формы, мы получим ту сказку, по отношению к которой все волшебные сказки явятся вариантами. Произведенные нами в этом отношении разыскания привели нас к тем сказкам, где змей похищает царевну, где Иван встречает ягу, получает коня, улетает, при помощи коня побеждает змея, возвращается, подвергается погоне змеих, встречает братьев и т. д., как к основной форме волшебных сказок вообще.[1]

Значение выводов

Пропп отмечает, что на основной исторический вопрос «Откуда происходит сказка?» невозможно ответить без рассмотрения особенностей рассказа как такового: «Если мы не умеем разложить сказку на её составные части, то мы не сумеем произвести правильного сравнения. А если мы не умеем сравнивать, то как же может быть пролит свет»[1].

Указывая на полное единообразие строения волшебных сказок, Пропп оставляет вопрос о происхождении сказок из одного источника историческому исследованию, которое вышло в 1946 г. под названием «Исторические корни волшебной сказки».

См. также

Напишите отзыв о статье "Морфология сказки"

Примечания

  1. 1 2 3 4 Пропп В.Я. Морфология волшебной сказки. - М.: Лабиринт, 2001. - 144 с.

Литература

  • Землянова Л. М. [journal.iea.ras.ru/archive/1970s/1972/Zemlyanova_1972_6.pdf Структурализм и его новейшие модификации в современной фольклористике США] // Советская этнография. 1972. № 6.
  • Мелетинский Е. М. [www.booksite.ru/localtxt/ist/ori/che/sky/kor/ny/ska/zki/propp/25.htm Структурно-топологическое изучение сказки] // Пропп В.Я. Морфология сказки. 2-е изд. М., 1969. - С. 134 - 162.
  • Пропп В. Я. [feb-web.ru/feb/skazki/critics/pms/pms-001-.htm Морфология сказки]. — Л.: Academia, 1928.
  • Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. - М.: Лабиринт, 2000. - 416 с.

Отрывок, характеризующий Морфология сказки

«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.