Великое княжество Московское

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Московское княжество»)
Перейти к: навигация, поиск
Великое княжество Московское

 

1263 — 1547





Расширение территории Великого княжества Московского с 1390 по 1521 год
Столица Москва
Крупнейшие города (на 1521 год): Москва, Новгород, Тверь, Владимир, Суздаль, Вологда, Рязань, Ладога, Псков, Смоленск
Язык(и) русский
Религия православие
Площадь 3 млн. км² (1547)
Население в 1460-е годы 3 млн.
в 1530-е годы 6,5 млн. К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1791 день]
Форма правления Феодальная монархия
Династия Рюриковичи
Князь, великий князь
 - 12631303 Даниил Александрович (перв.)
 - 15331547 Иван IV (посл.)
Валюта
История
 -  1213 Впервые выделено в удел
 -  1263 Повторно выделено в удел
 -  1363 Великое княжество
 -  1480 Полная независимость от Орды
 - 22 октябряК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1140 дней] 1547 Провозглашено царство
К:Появились в 1263 годуК:Исчезли в 1547 году

Вели́кое кня́жество Моско́вское — средневековое русское феодальное государство. Первоначально удел Великого княжества Владимирского, с середины XIV века в результате превращения Владимира в наследственное владение московских князей — великое княжество. С 1330-х до 1480 года московские князья, за редкими исключениями, — держатели ханского великокняжеского ярлыка, за получение которого они боролись с двумя другими крупными княжествами: Тверским и Суздальско-Нижегородским. С дальнейшим расширением владений московских князей и централизацией власти в конце XV века Великое княжество Московское стало центром единого Русского государства, освободившегося от ордынской зависимости. В 1547 году великий князь Московский, государь всея Руси Иван IV Васильевич принял титул царя.





Выделение княжества

Первым московским князем стал шестой сын Всеволода III Большое Гнездо — Владимир, который на несколько месяцев сел в Москве в 1213 году (захватив город у своего старшего брата, владимирского князя Юрия). Вскоре, однако, московская волость вернулась в состав владений великого князя, а Владимир Всеволодович был переведён в более престижный Переяславль-Южный. Около 1236 г. великий князь Владимирский Юрий Всеволодович выделил Московское княжество в удел своему юному сыну Владимиру. Во время нашествия Батыя Москва была разграблена и сожжена 20 января 1238 г., а защищавший её Владимир Юрьевич взят в плен и убит 3 февраля. Москва вновь вернулась в состав владений великого князя, Ярослава Всеволодовича. После его убийства в Орде в 1246 г. произошёл очередной раздел Владимиро-Суздальской земли. В 1247—1249 годах Москвой владел Михаил Ярославич Хоробрит (этот факт упомянут не во всех летописях и считается спорным). Однако он оказался не удовлетворён своим второстепенным положением. В 1248 г. Михаил совершил набег на стольный город Владимир, прогнал оттуда дядю Святослава Всеволодовича и занял великий стол в отсутствие старших братьев Александра и Андрея. Правил Михаил Ярославич Хоробрит совсем мало, зимой (15 января 1249 года) он погиб в битве с литовцами на берегу реки Протвы. Его останки были перенесены в Успенский собор Владимира. Михаил Хоробрит стал последним русским великим князем, погибшим в бою. По некоторым сведениям, после смерти Михаила остался его малолетний сын Борис, который и владел Московским княжеством с разрешения своего дяди, Александра Невского. Умер Борис Михайлович незадолго до 1263 года, не достигнув зрелого возраста.

По завещанию Александра Невского княжество в том же 1263 году было выделено в удел его младшему сыну — Даниилу Александровичу, за потомками которого оно и закрепилось. Сыном Даниила был Иван I (Калита) — дед Дмитрия Донского. Однако, на протяжении всего этого времени Московское княжество было удельным в составе Великого княжества Владимирского.

Внешняя политика

При основателе дома московских князей Данииле княжество занимало очень маленькую территорию, ограниченную бассейном реки Москва, и не имело выхода к Оке. В конце борьбы за владимирское княжение между своими старшими братьями Дмитрием и Андреем Даниил был союзником Дмитрия, и ордынская Дюденева рать разорила в том числе и Московское княжество (1293). После ликвидации сарайским ханом Тохтой «дунайского улуса» Ногая (1300) на московскую службу перешла часть знати из южнорусских земель, прежде находившихся в сфере влияния Ногая[1]. В 1301 году Даниил разбил рязанского князя Константина Романовича, взял его в плен и захватил город Коломну. В 1302 году Даниилу удалось получить выморочный Переславль-Залесский, по завещанию своего бездетного племянника Ивана Дмитриевича (затем он перешёл к получившему ярлык на владимирское княжение Михаилу Тверскому[1]). В 1303 году Даниил умер, в том же году старший из пяти его сыновей, Юрий, ходил на Смоленскую землю и взял Можайск.

 История России

Восточные славяне, народ русь
Древнерусское государство (IXXIII века)
Удельная Русь (XIIXVI века), объединение

Новгородская республика (11361478)

Владимирское княжество (11571389)

Великое княжество Литовское (12361795)

Московское княжество (12631547)

Русское царство (15471721)
Российская империя (17211917)
Российская республика (1917)
Гражданская война
РСФСР
(19171922)
Российское государство
(19181920)
СССР (19221991)
Российская Федерация1991)

Наименования | Правители | Хронология
Портал «Россия»

Престол Юрия наследовал Иван I Калита. Многие историки (Карамзин, Соловьёв, Иловайский) смотрят на Калиту как на первого «собирателя Руси» и видят в нём большой государственный ум. Иного мнения держится В. И. Сергеевич: Иван Калита, по его словам, «сделал некоторые приобретения к Московскому уделу; это весьма возможно, но то же делали и оба его предшественника, а потому нет повода называть его первым собирателем». Он был решительным проводником «взгляда на княжение, как на частную собственность князя, со всеми его противогосударственными последствиями, а не основателем государственного могущества Москвы»[2].

По мнению Д. И. Иловайского, московская земля при Иване Калите «заключала в себе всё течение р. Москвы, с городами Можайском, Звенигородом, Москвой и Коломной; далее на юго-запад она простиралась от Коломны вверх по Оке, с городками Каширою и Серпуховом, а на северо-восток владения Москвы охватывали часть Поволжья, заключая в себе волжские города Углич и Кострому. Они перешли далеко и на северную сторону Волги; Калита купил у обедневших местных князей не только Углич, но также Галич Мерский и Белозерск»[3]. В. И. Сергеевич сильно подвергает сомнению земельные приобретения, приписываемые Ивану Калите, на том основании, что в его завещании нет Галича, Белоозера и Углича; нет их и в завещаниях его сыновей, и впервые городами этими распоряжается только Дмитрий Донской[4]. Не упоминается в завещании и Переяславль-Залесский, который с этого времени входит в состав Владимиро-Суздальского княжества[5].

В то время князья тверские и рязанские договариваются с московским князем, как равноправные союзники. Они даже с Ордой сносятся непосредственно, сами отсылают и возят дань туда. Рязанские князья назывались великими князьями. Тверские князья до 1382 года конкурировали с московскими за Владимирское великое княжение, с 1382 года существует Великое княжество Тверское. В договоре Дмитрия с Михаилом (1375 год) о татарах говорилось так: «будем ли мы в мире с татарами, дадим ли выход или не дадим — это зависит от нас; если татары пойдут на нас или на тебя, то нам биться вместе; если мы пойдём на них, то и тебе идти с нами вместе»[6]. Иногда тверской князь вынужден был называть московского старшим братом, но особого значения и последствий это тогда не имело. Относительно выступления в поход в договорах обыкновенно говорилось, что если московский князь сядет на коня, то и договаривающийся князь должен на коня садиться; если московский князь пошлёт воеводу, то должен посылать и договаривающийся князь. Только по договору с Дмитрием Донским тверской князь обязан садиться на коня даже тогда, когда в поле выступит двоюродный брат великого князя, Владимир Андреевич. В договоре тверского князя Михаила Александровича с Василием Дмитриевичем всякое обязательство выступать в поход, когда выступает московский князь, исчезает совершенно. Олег Иванович Рязанский в 1381 году признал себя «младшим братом» московского князя, но уже в 1385 году захватил у Москвы город Коломну; под давлением митрополита всея Руси в 1387 году рязанцы вернули Коломну москвичам и заключили равноправный «вечный мир».

Василий I продолжал увеличивать московские владения. Будучи в Орде (1392), он купил ярлык на княжество нижегородское (восстановлено Едигеем в 1408—1415), бывшее во владении двоюродного деда Василия, Бориса Константиновича. Кроме Нижнего, по тому же ярлыку Василий приобрёл Городец, Муром, Мещеру, Тарусу. Василия I пережил один только его сын; это обстоятельство много способствовало упрочению государственной территории.

Отношения с Великим княжеством Литовским

Семён Гордый был женат первым браком на дочери великого князя Литовского Гедимина. Смоленское княжество, стремясь освободиться от уплаты дани золотоордынскому хану, вступило в союз с Литвой, в 1340 году стало целью совместного ордынско-московско-рязанского похода, но вынуждено было отказаться от союза с Литвой лишь после похода Семёна в 1351 году.

В 1349 году Ольгерд Гедиминович попытался заключить союз с Ордой против Москвы, но неудачно. В том же году он женился вторым браком на тверской княжне Ульяне Александровне, а сын Василия Кашинского женился на дочери Семёна. Эти два династических брака предопределили расстановку сил в московско-тверской войне 1367—1375 годов и московско-литовской войне 1368—1372 годов. Войска Ольгерда не смогли преодолеть оборону белокаменной московской крепости, построенной в 1367 году. После смерти Ольгерда (1377) часть знати Великого княжества Литовского участвовала в Куликовской битве (1380) на стороне Дмитрия Московского (а двигавшиеся на соединение с татарами литовские полки во главе с великим князем Ягайло участия в битве не приняли).

Василий I Дмитриевич был женат на дочери Витовта, и хотя принял у себя противника польско-литовской унии Свидригайло Ольгердовича (1408), фактической правительницей при малолетнем Василии Васильевиче (1425) стала Софья Витовтовна, а верховенство её отца признали Тверское, Рязанское и Пронское княжества.

В 1449 году между Василием Васильевичем и Казимиром IV был заключён договор, по которому обе стороны обязались не принимать у себя политических противников другой стороны, а Литва не должна была вмешиваться в отношения между Москвой и Новгородом.

Отношения с Золотой Ордой

В 1317 году Юрий Данилович женился на сестре Узбек-хана Кончаке. Не успев соединиться с новгородским войском, Юрий и ордынский отряд Кавгадыя были разбиты тверскими войсками (Бортеневская битва). После стихийного восстания в Твери против ордынского посла Щелкана (1327) Тверь была разгромлена 50-тысячным войском ордынцев, московскими и суздальскими отрядами. Воспользовавшись начавшейся в 1359 году борьбой за власть в Орде, московские бояре изгнали из Владимира суздальского князя Дмитрия Константиновича (1363).

К началу 1370-х годов в Золотой Орде выявился перевес беклярбека Мамая и его ставленников. В 1371 году тверской князь Михаил Александрович купил в Орде ярлык на великое княжение и оставил своего сына в качестве заложника, Дмитрий взял у городов присягу не принимать Михаила, встал с войском у Переяславля-Залесского и направил ордынскому послу следующие слова «К ярлыку не еду, князя Михаила на княжение в землю Владимирскую не пущу, а тебе, послу, путь чист!». Сам Дмитрий отправился в Орду, «задарил» правящую верхушку и вывез оттуда ярлык на великое княжение, выкупив за 10 000 рублей сына тверского князя, что, по замечанию С. М. Соловьёва, показывает, насколько неравны были силы соперников и насколько Москва была сильнее Твери.

В 1374 году Дмитрий перестал платить дань Орде, в том же году Михаил Тверской снова получил у Мамая ярлык на великое владимирское княжение, но Дмитрий организовал поход почти всех князей Северо-Восточной Руси на Тверь. По условиям мира Михаил обязался участвовать в антиордынских военных акциях московского князя.

В 1378 году Дмитрий и его союзники разбили направлявшееся на Москву ордынское войско во главе с Бегичем в пределах Рязанской земли, на р. Воже. К апрелю 1380 года соперник Мамая Тохтамыш овладел восточной частью Золотой Орды вплоть до устья Дона, а после победы Дмитрия и его союзников над Мамаем объединил в своих руках всю Золотую Орду. В 1382 году Московское княжество подверглось внезапному нападению Тохтамыша, были разорены многие города, но ордынцы были разбиты под Волоколамском двоюродным братом Дмитрия Владимиром Андреевичем. Дмитрий согласился на возобновление выплаты дани и оставил в Орде своего старшего сына Василия, но хан признал великое владимирское и муромское княжения наследственными владениями московских князей, одновременно санкционировав независимость Тверского княжества от владимирского княжения[7].

Золотая Орда подверглась нашествию Тамерлана в 1391 году в битве на реке Кондурче и в 1395 году в битве на Тереке, который разгромил армию и города Золотой Орды и вторгся на Русскую землю, но от Ельца ушёл на юг. Выплата дани вновь была приостановлена. Но тёмник Золотой Орды Едигей предпринял новое нашествие на Русь в 1408 году, разграбил московскую землю, разрушил несколько городов, взял 3000 рублей выкупа с москвичей и добился восстановления выплаты дани. После смерти Василия I права на великокняжеский престол предъявил брат его Юрий. Спор был перенесён на решение Золотой Орды, которая высказалась в пользу Василия Васильевича.

Ко 2-й половине XV века смуты и постоянная борьба претендентов за престол привели Орду к упадку и разделению на отдельные ханства: крымское, казанское и Большую Орду. По отношению к каждому из них Москва получила возможность проводить самостоятельную политику.

Организация Московского княжества

Борьба за власть

При жизни первых поколений Даниловичей род московских князей почти не разветвлялся (все Даниловичи, за исключением Ивана Калиты, не оставили потомства мужского пола, а Семён Гордый с сыновьями и Андрей Иванович (1353), а затем и брат Дмитрия Донского Иван (1364) умерли от чумы).

В 1388 году, незадолго до смерти Дмитрия Донского, имел место конфликт его с Владимиром Андреевичем Храбрым по вопросу наследования московского престола сыном Дмитрия Василием. Сначала Дмитрием были арестованы серпуховские бояре, затем после обещаний Дмитрием Владимиру дополнительных владений Владимир признал Дмитрия отцом, а Дмитриевичей старшими братьями. После смерти Дмитрия Василию пришлось реализовать обещания отца (Владимир получил Волоколамск и Ржев, а затем обменял их на Углич и Козельск).

Завещание Дмитрия Донского содержало неясные указания на то, кто должен был наследовать великое княжение после его старшего сына Василия, и завещание использовалось затем Юрием Дмитриевичем в борьбе против племянника Василия Васильевича, к которому в 1425 году в нарушение родового принципа наследования перешло великое княжение. Василия поддерживали дед по матери Витовт и хан Улу-Мухаммед. Лишь после смерти дяди Василию удалось утвердиться на великокняжеском престоле, хотя борьба с Юрьевичами, в ходе которой он дважды попадал в плен и был ослеплён, продолжалась ещё 20 лет.

Впоследствии великое княжение передавалось старшему сыну умершего князя, но при этом происходили расправы над представителями боковых линий по обвинениям в заговорах с целью захвата власти.

Церковь

После ликвидации улуса Ногая (1300) и объединения Золотой Орды под властью сарайских ханов митрополит Киевский и всея Руси Максим перенёс свою резиденцию во Владимир на Клязьме. Отправленный в Константинополь галицким князем Юрием I Львовичем на поставление в галицкие митрополиты, Пётр был поставлен в митрополиты Киевские и всея Руси. В 1325 году он перенёс свою резиденцию из Владимира в Москву. В 1355 году константинопольский собор подтвердил перенос кафедры митрополита всея Руси из Киева во Владимир[8].

После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439), митрополиты в Москве перестали утверждаться Константинопольским (Вселенским) патриархом. В 1458 году в Киеве была образована подчинявшаяся униатскому (первоначально) патриарху Киевская митрополияЛитовском княжестве), а с 1461 года митрополиты, имеющие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Однако, в 1470 году киевский митрополит Григорий Болгарин был признан Вселенским патриархом Дионисием I, и в том же году новгородцы сочли нужным отправить кандидата на место умершего архиепископа Ионы Феофила на поставление в сан не к московскому митрополиту, а к киевскому, что стало одной из причин первого похода Ивана III на Новгород (1471).

Уделы

После смерти Даниила Александровича его младшие сыновья сначала находились в безусловном повиновении Юрия. Позже один из них, Иван Калита, овладел Переяславлем и утвердился в нём, а Александр и Борис отъехали из Москвы в Тверь, так что при Юрии неизменно оставался один только из братьев, Афанасий. По мнению В. И. Сергеевича, нет основания думать, что московский удел был разделён между Юрием и Афанасием: Юрий Данилович был один князем Москвы, коломенским и можайским[9].

Преемник Калиты на великом княжении, старший сын его Симеон (13411353), не нарушал завещания Калиты, и братья его владели каждый своим уделом. Свой удел, вместе с купленными сёлами в Переяславле, Юрьеве, Владимире, Костроме и Дмитрове, Симеон завещал жене своей, Марье Александровне, урождённой княжне тверской; но брат его Иван II, став великим князем, присоединил этот удел к своим владениям ещё при жизни княгини Марьи.

Сам Иван проводил частноправовой взгляд на княжение, как и его отец и старший брат. В завещании своём он удел брата Симеона предоставил старшему своему сыну Дмитрию, а младшему, Ивану, — свой собственный удел, полученный от Калиты. За племянником, сыном Андрея Ивановича, Владимиром, был утверждён удел его отца. По смерти Ивана Ивановича его удел был присоединён к Москве. В своём духовном завещании великий князь отказывает старшему своему сыну Василию всё великое княжение, а из московского удела даёт ему Коломну и половину своей доли в Москве.

Другие владения он разделяет между четырьмя своими сыновьями; жене даёт также удел. На случай смерти Василия бездетным делается распоряжение, чтобы его удел (великое княжение) перешёл неделимым к следующему брату. В этом распоряжении В. И. Сергеевич видит «мысль о принципиальной неделимости великого княжения» и считает Димитрия Ивановича, хотя и действующим ещё под сильным влиянием противогосударственных начал своего отца, дяди и деда, но уже и значительно отступающим от них[10].

Василий Дмитриевич отказал Василию Васильевичу все свои владения, выделив, по обычаю, часть жене своей в пожизненное владение. Нового великого князя в его борьбе с дядей Юрием и сыновьями последнего опять поддерживали бояре. При их помощи Василий II присоединил к Москве Серпуховский удел; при их же помощи он вышел и победителем из борьбы несмотря на то, что попадался в плен и был ослеплён.

Отношения московских князей к другим русским князьям определялись, с одной стороны, завещаниями, с другой — договорами. В своих завещаниях великие князья определяли отношения между старшими и младшими князьями по старине. Дмитрий Донской, например, говорит в своём завещании: «Дети мои, младшие братья князя Василия, чтите и слушайте своего брата старшего, князя Василия, вместо меня, своего отца; а сын мой князь Василий держит своего брата князя Юрия и своих братьев младших в братстве без обиды»[11].

То же самое повторяют в своих завещаниях Василий Тёмный и Иван III[12]. Этим не устанавливались подданнические отношения младших братьев к старшему, а высказывалось только желание, чтобы сыновья и после смерти отца продолжали мирную семейную жизнь под руководством старшего брата — названного отца[13]. Иначе определялись отношения удельных князей к великому по договорам. Сыновья Калиты, например, называют старшего брата господином великим князем; клянутся быть с ним заодно до смерти; иметь и чтить старшего брата, как отца. У них должны быть общие со старшим братом враги и друзья; без совета друг с другом они не должны заключать договоров; не должны иметь вражды друг с другом. Старший не должен отнимать у младших волостей. По смерти младшего брата старший обязан заботиться о его семье и не обижать её. Когда выступает в поход старший, должны выступать и младшие. Братья должны избегать всяких поводов к ссоре один с другим.

В договоре Дмитрия Донского с двоюродным братом его Владимиром Андреевичем последний обязывается держать своё княженье честно и грозно под старшим князем и желать ему добра во всём. Если кто-нибудь из них узнает что хорошее или дурное о другом, должны сообщать друг другу. Оба князя обязываются за себя и своих бояр не покупать имений во владениях другого, не держать закладной, не давать жалованных грамот. Если у кого-нибудь из них будет иск на подданного другого, то давать суд. Младший князь обязан посылать своих воевод по требованию старшего; последний, вместе с удельным, может казнить их за ослушание. Младший князь служит старшему; он и бояре должны садиться на коня, когда сядет старший.

Если между ними произойдёт спор, то решают его высланные с обеих сторон бояре; если им не удастся решить — то митрополит, а если его не будет в русской земле, то князья избирают третейского судью, который и решает дело[14]. Во втором договоре Владимир Андреевич выговаривает себе право не садиться на коня, когда сядет племянник; за то здесь князья клянутся исполнять договор не только за себя, но и за детей своих[15].

Василий I также заключает договоры со своими братьями, но они не так определённы и не содержат прямых указаний на служебные отношения удельного князя к великому. Младшие братья обязываются считать великого князя вместо отца[16] а Юрий Дмитриевич Звенигородский говорит в своём договоре, что он считает Василия только старшим своим братом[17]. С Василием Васильевичем Юрий Дмитриевич заключает договоры[18] как равноправный союзник, не указывая, как он будет держать себя относительно старшего. Он сам не обязан даже садиться на коня, когда сядет великий князь, а должен только высылать воеводу со своими людьми. Выражения честно и грозно встречаются в договорах Василия Тёмного с удельными князьями только после смерти Юрия Дмитриевича.

Иван III ещё при жизни своей велел сыну своему Василию заключить договор с братом Юрием, по которому последний обязался признавать своего старшего брата господином, держать своё княжение честно и грозно без обиды; если же Василий умрёт, назначив себе преемника, то Юрий обязан признавать и этого преемника господином, вместо Юрия[19]. Умирая, Василий III разделил свои владения между сыновьями Иваном и Юрием. С уничтожением уделов и вымиранием удельных традиций значение братьев, как самостоятельных князей, постепенно снижается, и, наконец, они обращаются в служилых князей, подданных великого князя.

Социальная структура

Отношение бояр к княжеской власти выразилось в том числе в усилении значения московского тысяцкого. Уже при Симеоне Гордом боярин Алексей Петрович Хвост затеял было крамолу против князя, но был изгнан. При Иване Ивановиче он снова сделался тысяцким. В 1357 году Хвост был убит: пронёсся слух, что его убили бояре. В Москве произошёл мятеж, так что некоторые из бояр должны были отъехать в Рязань. Сан тысяцкого получил Василий Вельяминов, по смерти которого Дмитрий Донской оставил должность тысяцкого незамещённой; сын Вельяминова, Иван, вздумал было силой завладеть ею, но был схвачен и казнён.

Этот факт показывает, что Дмитрий Донской вёл себя уже довольно самостоятельно по отношению к своим боярам; тем не менее он завещал своим сыновьям любить бояр и ничего не делать без их согласия.

Становление Русского государства

При Иване III и Василии III на всех землях Руси, не находящихся под властью великого князя литовского и короля польского, образовалось единое Русское государство, включившее в себя территории Ярославского княжества (1471), Ростовского княжества (1474), Новгородской республики (1478) и Тверского княжества (1485) и добившееся полной независимости от Золотой Орды (1480). Племянник великого князя, Иван Борисович, завещал Ивану III свою вотчину помимо своего родственника Фёдора; так же поступил и рязанский князь Фёдор Васильевич, отказавший Ивану свою вотчину на Рязани, в городе и на посаде, старую Рязань и Перевитеск с волостями. Василий III без войн присоединил к Москве Псковскую республику и Рязань. К смерти Василия III (1533) после серии переходов удельных князей восточных земель великого княжества Литовского на московскую службу и нескольких русско-литовских войн к Русскому государству были присоединены Чернигов и Смоленск, внутри государства были ликвидированы уделы. Был издан общегосударственный свод законов (1497) и создана поместная система.

Присоединение Новгородской республики

Иначе развивалась ситуация с Новгородской республикой, что объясняется различием в характере государственности удельных княжеств и торгово-аристократического Новгородского государства. Явственная угроза независимости со стороны московского великого князя привела к формированию влиятельной антимосковской партии. Возглавила её энергичная вдова посадника Марфа Борецкая с сыновьями.

6 июня 1471 года десятитысячный отряд московских войск под командованием Данилы Холмского выступил из столицы в направлении Новгородской земли, ещё через неделю в поход вышла армия Стриги Оболенского, а 20 июня 1471 года из Москвы начал поход сам Иван III. Продвижение московских войск по землям Новгорода сопровождалось грабежами и насилием, призванными устрашить противника[20].

В ходе битвы на Шелони новгородская армия была наголову разгромлена. Потери новгородцев составили 12 тысяч человек, около двух тысяч человек попало в плен; Дмитрий Борецкий и ещё трое бояр были казнены. Город оказался в осаде, среди самих новгородцев взяла верх промосковская партия, начавшая переговоры с Иваном III. 11 августа 1471 года был заключён мирный договор, согласно которому Новгород обязывался выплатить контрибуцию в 16 000 рублей, сохранял своё государственное устройство, однако не мог «отдаватися» под власть литовского великого князя[21]; великому князю московскому была уступлена значительная часть обширной Двинской земли[22]. Одним из ключевых вопросов отношений Новгорода и Москвы стал вопрос о судебной власти. Осенью 1475 года великий князь прибыл в Новгород, где лично разобрал ряд дел о беспорядках; виновными были объявлены некоторые деятели антимосковской оппозиции. Фактически в этот период в Новгороде складывается судебное двоевластие: ряд жалобщиков направлялись непосредственно в Москву, где и излагали свои претензии. Именно эта ситуация и привела к появлению повода для новой войны, закончившейся падением Новгорода.

Весной 1477 года в Москве собралось некоторое количество жалобщиков из Новгорода. Среди этих людей были два мелких чиновника — подвойский Назар и дьяк Захарий[23]. Излагая своё дело, они назвали великого князя «государем» вместо традиционного обращения «господин», предполагавшего равенство «господина великого князя» и «господина великого Новгорода». Москва немедленно ухватилась за этот предлог; в Новгород были отправлены послы, потребовавшие официального признания титула государя, окончательного перехода суда в руки великого князя, а также устройства в городе великокняжеской резиденции. Вече, выслушав послов, отказалось принять ультиматум и начало подготовку к войне.

9 октября 1477 года великокняжеская армия отправилась в поход на Новгород. К ней присоединились войска союзников — Твери и Пскова. Начавшаяся осада города выявила глубокие разногласия среди защитников: сторонники Москвы настаивали на мирных переговорах с великим князем. Одним из сторонников заключения мира являлся новгородский архиепископ Феофил, что давало противникам войны определённый перевес, выразившийся в отправлении к великому князю посольства с архиепископом во главе. Но попытка договориться на прежних условиях не увенчалась успехом: от имени великого князя послам были заявлены жёсткие требования («Вечу колоколу в отчине нашей в Новгороде не быти, посаднику не быти, а государство нам своё держати»), фактически означавшие конец новгородской независимости. Столь явно выраженный ультиматум привёл к началу в городе новых беспорядков; из-за городских стен начался переход в ставку Ивана III высокопоставленных бояр, в том числе военного предводителя новгородцев, князя В. Гребёнки-Шуйского. В итоге решено было уступить требования Москвы, и 15 января 1478 года Новгород сдался, вечевые порядки были упразднены, а вечевой колокол и городской архив были отправлены в Москву.

Свержение монголо-татарского ига

После пленения Василия Тёмного татарами в 1445 году на средней Оке было образовано союзное Москве Касимовское ханство. Москва постепенно наращивала своё давление на Казанское ханство, пока Иван III не добился для себя титула «князя Болгарского» (1487). В 1472 году был заключён союз с Крымским ханством (вассалом Османской империи), направленный против хана Ахмата и его союзника Казимира IV. После отказа Ивана III от уплаты дани Ахмат предпринял осенью 1480 года поход на Москву, закончившийся безрезультатным стоянием на Угре. После мятежа в Орде Ахмат ушёл в степь, что ознаменовало собой конец монголо-татарского ига на Руси, и спустя год был убит. После уничтожения в 1502 году Большой Орды возникла общая граница между Московским княжеством и Крымским ханством, крымский хан перешёл на сторону Великого княжества Литовского в московско-литовском противостоянии и начал регулярные набеги на южные земли Московского государства.

Русско-литовские войны XV—XVI веков

После освобождения Москвы от ордынского владычества (1480) и распространения её влияния на Казанское ханство (1487) началась серия переходов удельных князей верховских, северских и смоленских земель со своими владениями на московскую службу. По итогам войны 1487—1494 годов под власть Москвы перешли верховские княжества, войны 1500—1503 годов — остальное левобережье Днепра, около трети территории великого княжества Литовского, владения представителей боковых линий московских князей, бежавших из Москвы после поражения в междоусобной войне 1425—1453 годов, а в 1514 году московские войска взяли Смоленск.

Церковь

В правление Ивана III в среде церковных иерархов возникли разногласия по вопросу о церковных имуществах. Группу, отстаивающую допустимость значительных церковных владений, возглавлял Иосиф Волоцкий («иосифляне»), а группу, выступающую за их недопустимость — Нил Сорский («нестяжатели»). Светская власть первоначально склонялась к поддержке второй группы, видя в этом возможность увеличения великокняжеских владений, но не решилась на масштабные секуляризации (за исключением, в частности, включения в состав великокняжеских владений части земель новгородского архиепископа после присоединения Новгородской республики к Московскому княжеству).

Уделы при Иване III

Умирая, Василий II разделил свои владения между сыновьями. Старшему, Ивану, он дал великое княжение владимирское, которое было неразрывно связано теперь с Москвой; в Москве он даёт ему только свою наследственную треть. Другим сыновьям, Юрию, Андрею Большому, Борису и Андрею Меньшому, великий князь также даёт уделы, но Иван получил гораздо больше, чем все братья вместе, и у него были все средства держать их в своих руках. Иван III присоединил к своим владениям верейский удел, переданный ему князем, и удел скончавшегося в 1472 году брата своего Юрия; Андрей Меньшой отдал Ивану свой удел, кроме одной волости под Москвой, предназначенной для Андрея Старшего. Хотя великий князь высказывался против уделов и убеждал литовского князя не дробить государства, но сам он, уступая московской традиции, разделил свои владения, причём старшему сыну Василию дал великое княжение, с 66 городами, а другим своим четырём сыновьям — только 30 городов. Право чеканить монету получил великий князь. В завещании Ивана III был окончательно решён вопрос о выморочных уделах: уделы могли переходить только к сыновьям владельца; если же сыновей не было, то удел присоединялся к великому княжению. Владелец мог пожизненно наделить жену свою, но по смерти её надел этот поступал во владение великого князя.

Социальная структура

При Иване III отношения великого князя к боярскому сословию значительно меняются. Русские книжники в своих писаниях начинают проводить взгляд на московского князя, как на самодержавного государя, а женитьба Ивана III на Софии Палеолог содействовала проникновению в Россию византийских взглядов и традиций. Это выразилось в перемене обхождения с боярами; оно становится высокомерным. Но у Ивана III всё-таки ещё живы были предания, что бояре — советники и что с ними князь должен посоветоваться, прежде чем начать какое-нибудь дело; при преемнике же Ивана, Василии III, самодержавие великого князя проявилось более сильным образом. Великий князь решал дела без совета с боярами, на что, как известно, жаловался Берсень; не любил он также, чтобы ему противоречили. Делается самодержавной власть великого князя и относительно духовенства: ему принадлежит право участия в выборе и низложении митрополита. Сначала великий князь только рекомендует своих кандидатов, как это сделал, например, Иван II относительно Алексея и Дмитрий Донской относительно Митяя. Дмитрий своей волей то приглашает Киприана на московскую митрополию, то свергает его. Василий Васильевич Тёмный прямо уже говорит, что выбор митрополита всегда принадлежал его прародителям; но ни в его княженье, ни в княженье Ивана III митрополиты не назначаются ещё просто волей великого князя.

Такой порядок устанавливается только при Василии III. С развитием княжеской власти изменяется и положение в московском государстве высшего сословия, боярского. Из бродячей дружины оно мало-помалу обращается в оседлое сословие крупных землевладельцев и в награду за свою службу получает от князя пожалования землями. Вместе с этим начинает ограничиваться право боярского отъезда к другим князьям: отъехавший боярин терял свои владения.

Главное значение бояр, как помощников князя в управлении и его думцев, с каждым княжением заметно уменьшается, а Василий III может обходиться уже и без их совета. Учреждением, с которым совещался князь, была боярская дума. Заведование текущими делами князь поручал, приказывал отдельным лицам. Отсюда образовались впоследствии (может быть, с Ивана III) приказы; сначала же отдельные отрасли управления носили название путей. Так появились дворский, или дворецкий, конюший, сокольничий, ловчий, несколько позднее стольничий, чашничий, окольничий. С Ивана III организация княжеского двора усложняется и количество придворных должностей увеличивается; вместе с тем служба получает строго иерархический порядок. Во главе этой иерархии стоят члены государевой думы: бояре, окольничьи, думные дворяне и думные дьяки. За ними следует целая серия придворных должностей, назначенных для управления хозяйством великого князя или для его личных услуг: дворецкий, ключник, казначей, оружничий, шатерничий, конюший, ясельничий, ловчий, сокольничий, печатник, кравчий, стольники, чашники, постельничий, спальники, стряпчие, рынды, жильцы.

Бояре, занимавшие различные отрасли управления, получили название путных; высший класс бояр составляли бояре введённые, занимавшие, по воле князя, и высшие должности. Число бояр в Московском княжестве увеличивалось выходцами из разных удельных княжеств и Литвы. Происходили неизбежные столкновения между старыми боярами и вновь прибывшими. Столкновения эти положили начало родовым спорам — местничеству. За свою службу бояре получали вознаграждение в трёх видах: кормление, вотчины и поместья. Низший класс военно-служилого сословия, носивший в удельно-вечевой период название отроков, детских и гридей, в Москве начинает называться дворянами и детьми боярскими. Младшим разрядом служилых людей были «вольные слуги» или «люди дворные». Они исполняли мелкие должности таможенников, приставов, доводчиков и так далее.

Был также целый разряд полусвободных «слуг под дворским»: бортники, садовники, конюхи, ловчие, рыболовы, другие промышленники и ремесленники. Из числа этих полусвободных и холопов назначались разные должностные лица княжеского частного хозяйства: тиуны, посольские, ключники, казначеи, дьяки, подьячие. Кроме бояр и служилых людей, в Москве был ещё класс торговый и промышленный. Высший разряд их были гости, а затем менее крупные торговцы — купцы.

Торговый класс делился на сотни гостиные и суконные. Низший разряд горожан — мелкие торговцы и ремесленники — известен под именем чёрных людей, которые были обложены податями в пользу князя и его наместников. К чёрным людям относилось и крестьянство.

Земли, на которых они сидели, были чёрные, владельческие и монастырские. Крестьяне, сидевшие на чёрных землях, были непосредственно подчинены князьям и их тиунам; остальные же разряды платили оброк своим владельцам и несли известные повинности в пользу государства. Рядом со свободным крестьянством существует и полусвободное кабальное холопство. По мере слияния удельных княжеств с Москвой выступает новое административное деление — уезд, то есть округ, приписанный к какому-нибудь городу, откуда его судили и собирали с него дань; части уезда называются теперь волостями. Деление это было крайне неравномерно. В городе сидели наместники, а в волостях — волостели, последние не всегда были подчинены наместникам, а иногда, особенно в больших волостях, сносились непосредственно с князем.

Иногда рядом с делением на волости встречается и деление на станы. Вече в Московском княжестве не существует; памятники и волостели держат в своих руках все управление и суд. В городских и сельских общинах мы встречаем выборных соцких и старост, значение которых преимущественно финансово-административное. Они собирают мирские сходы, которые и производят развёрстку податей и повинностей (разметы и разрубы). Важнейшими из податей и повинностей были: дань и ям — сборы в княжескую казну деньгами и натурой с дворов, земли и промыслов; корм — содержание княжеских чиновников; городовое дело — обязанность строить крепости; мостовщина — обязанность строить мосты. Подати и повинности раскладывались по обжам; три обжи равнялись сохе.

При Иване III с новгородских волостей взималось по полу гривне с сохи. К сохе приравнивались и подати с других предметов обложения: сохе равнялся, например, кожевенный чан, торговая лавка и так далее. Натуральные повинности перелагались иногда в денежные. Поборы с жителей до Ивана III увеличивались ещё данью в пользу татар. Важное преимущество московских князей заключалось в том, что Орда предоставляла им право сбора своих доходов.

Князья часто задерживали эти доходы, а иногда взимали и больше, чем следовало. Благодаря этому у них всегда были лишние деньги, на которые они покупали земли у других князей. Важным предметом доходов были также таможенные и торговые пошлины: мыт — пошлина на заставах и перевозах; побережное — с приставших к берегу; костки — с торговых людей, а не товаров; явка — с товаров и людей, прибывших на торг; гостиное — за помещение товара в гостином дворе; тамга — пошлина при продаже товара; осмничее, померное, весчее, пятно, роговое, навоженные венцы — с новобрачных. Иосафат Барбаро говорит, что Иван III взял в казну право варить мёд и пиво и употреблять хмель[24].

Военная организация

При первых московских князьях боярское сословие сильно́. Оно является советником князей; оно же помогает московским князьям удерживать власть в своих руках. Многие бояре из удельных княжеств переселяются в Москву и там приобретают значение, как богатые и знатные обыватели; значение это передаётся по наследству. При Иване III, помимо вотчины, появился новый тип земельного владения — поместье. Его получают дворяне и дети боярские под условием службы, сначала пожизненно, затем поместье начинает передаваться по наследству. Общерусский Судебник 1497 года в том числе способствовал росту значения дворянского сословия, ограничив срок перехода крестьян от одного землевладельца к другому осенним Юрьевым днём и тем самым заложив основу крепостного права в России.

Контакты с Европой

Во второй половине 15 века Московское великое княжество объединив под своей властью обширные пространства Восточной Европы, заняло видное международное положение. В конце 1480-х годов Великое княжество Московское представляло собой весьма внушительную политическую силу на европейском горизонте. Перед западноевропейской дипломатией встала задача — найти ему надлежащее место в той системе государственных взаимоотношений, которая сложилась к этому времени в Европе.

Одним из первых контакты с Московским великим княжеством наладил Святой Престол: первое письмо к Московскому великому князю Василию II было написано Римским папой Евгением IV в 1434 году[25].

В 1490 году германский посол Делатор приехал в Москву от императора Священной Римской империи Максимилиана I, который искал союза с Иваном III против польского короля. 16 апреля 1518 года произошёл обмен дипломатическими посланиями между русским князем Василием III и французским королём Франциском I[26]. В 1492 году русский дипломат Берсень ездил послом в Польшу к королю Казимиру IV. Посольство это, однако, не удалось, так как по приезде в Варшаву Берсень узнал, что Казимир умер, а потому рассудил вернуться назад и «не править ни у кого посольства».

См. также

Напишите отзыв о статье "Великое княжество Московское"

Примечания

  1. 1 2 БРЭ, том «Россия», с.279
  2. «Юридические Древности»;, см. т. I, стр. 52
  3. «История России», т. II, стр. 24
  4. «Юридические Древности», т. I, стр. 53 — 55
  5. «Юридические Древности» I, 58 — 59
  6. «Собр. Госуд. Гр. и Догов.», I, № 28
  7. БРЭ, том «Россия», с.280
  8. [www.ortho-rus.ru/titles/hronology.htm Хронология РПЦ со времени Крещения Руси до наших дней]
  9. «Юридические Древности», I, 51
  10. «Юридические Древности», I, 65
  11. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 34
  12. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 144
  13. Сергеевич, «Юрид. Древн.», II, 217—219
  14. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 33
  15. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 38
  16. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 40)
  17. «Акты Арх. Эксп.», I, № 10
  18. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.» I, № 43, 44, 49, 55
  19. «Собр. Госуд. Грам. и Дог.», I, № 133
  20. Как отмечает Р. Г. Скрынников, «Обозов с продовольствием у армии не было, и московские ратники грабили население. Чтобы устрашить новгородцев, воеводы „без милости“ казнили пленных, „носы, уши, губы им резали“.» // Скрынников Р. Г. Иван III. — С. 99.
  21. Скрынников Р. Г. Иван III. — С. 101.
  22. Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. — СПб., 2000. — С. 336.
  23. Как отмечает Р. Г. Скрынников, «кто снарядил их в Москву, невозможно установить» // Скрынников Р. Г. [hrono.rspu.ryazan.ru/libris/lib_s/skr41.html У истоков самодержавия].
  24. «Библиотека иностранных писателей о России», стр. 59
  25. [nuntius.ru/nuncio.files/prestol_ross_rus.htm#obzor Краткий обзор дипломатических отношений между Святым Престолом и Россией]. — В: Святой Престол и Россия // [nuntius.ru/ .ru] — официальный сайт Apostolic Nunciature in Russia.</span>
  26. [www.diphis.ru/content/view/78/#5 Дипломатия в XVI веке]
  27. </ol>

Литература

Кроме общих сочинений по русской истории:

  • Сергеевич В. И. Лекции, исследования и заметки по истории русского права
  • Сергеевич В. И. Русские юридические древности
  • Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права
  • Станкевич Н. В. О причинах постепенного возвышения Москвы // Учёные записки Московского университета, 1834.
  • Вешняков В. О причинах возвышения Московского княжества. — СПб., 1851.
  • Соловьёв С. М. Взгляд на историю установления госуд. порядка в России до Петра Великого // Сочинения. — СПб., 1882.
  • Костомаров Н. И. Начало единодержавия в России // Монографии, т. XII и «Вестник Европы», 1870, 11 и 12.
  • Полежаев П. В. Московское княжество в первой половине XIV века. — СПб., 1878.
  • Кузьмин А. Г. [www.portal-slovo.ru/history/35305.php Объединение княжеств Северо-Восточной Руси вокруг Москвы.]
  • Забелин И. Е. Взгляд на развитие М. единодержавия. // «Исторический Вестник», 1881, № 2—4.
  • Самоквасов Д. Я. Главнейшие моменты в государственном развитии древней Руси и происхождение Московского государства // «Варшавские университетские известия», 1886, № 1—3.
  • Самоквасов Д. Я. Происхождение Московского государства // там же, 1886, № 3.
  • Дьяконов М. А. Власть Московских государей. — 1889.
  • Градовский А. Д. История местного управления в России. — СПб., 1868.
  • Ключевский В. О. Боярская дума древней Руси. — М., 1882.
  • Загоскин Н. П. Очерки организации и происхождения служилого сословия в допетровской Руси. — Каз., 1876.

Ссылки

  • [new.runivers.ru/lib/book4323/52917/ Багалей Дмитрий Иванович. Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государствa]
  • [www.kbitva.ru/kulik002_01.html Усиление Московского княжества]
  • [www.hist.msu.ru/ER/Etext/DG/index.html Духовные грамоты великих князей московских XIV—XVI вв.]
  • [new.runivers.ru/lib/book4369/53121/ Города Московского государства в XVI веке]
  • [msk-slovar16-17v.slovo-spb.ru/ Словарь обиходного русского языка Московской Руси XVI—XVII вв.]
  • Каталог научных Интернет-ресурсов, посвящённых Древней Руси [www.drevnyaya.ru/drusa.php (разделы «Словари и справочно-библиографические издания» и «Журналы и сериальные издания»)].
  • [liber.rsuh.ru/?q=node/1166 Россия в Средние века и раннее Новое время]

Отрывок, характеризующий Великое княжество Московское

– Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, – заключил он.
Князь Андрей слушал рассказ об открытии государственного совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихой насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: «Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в совете! Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?»
И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского «en petit comite«, [в маленьком собрании,] как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.
В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный, небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенной чистотой (напоминающей монашескую чистоту) князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов собравшееся всё общество этого petit comite, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот – хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: ха… ха… ха… Князь Андрей никогда не слыхал смеха Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его.
Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстухе, в которых он был в знаменитом заседании государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.
Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.
– Очень рад вас видеть, князь, – сказал он. – Минутку… обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. – У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. – И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.
Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.
За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто то другой заявил свою готовность рассказать что то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.
Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своей фальшивой нотой почему то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.
Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.
Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.
После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своей белой рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.
Мужчины, по английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.
Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: «нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.
– Ну, теперь декламация! – сказал Сперанский, выходя из кабинета. – Удивительный талант! – обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
– Куда вы так рано? – сказал Сперанский.
– Я обещал на вечер…
Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.
Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё что касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.


На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.
Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, думал Болконский, разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!»
Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.
После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не об чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?… О своих надеждах на будущее?… Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противуположность между чем то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время ее пения.
Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, что она делает.
Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажжа свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтобы он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собою, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своей свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости, говорил он сам себе. Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он.


В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками, как носил государь Александр Павлович, приехал к нему.
– Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, что моя просьба не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, – сказал он, улыбаясь.
– Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам.
– Я теперь, граф, уж совершенно устроился на новой квартире, – сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно; – и потому желал сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать к нам на чашку чая и… на ужин.
– Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. – Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть.
– Только не поздно, граф, ежели смею просить, так без 10 ти минут в восемь, смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне. Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение.
Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день вместо восьми без 10 ти минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти.
Берги, припася, что нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей.
В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками и картинками и новой мебелью, кабинете сидел Берг с женою. Берг, в новеньком, застегнутом мундире сидел возле жены, объясняя ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств. – «Переймешь что нибудь, можешь попросить о чем нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это? Главное умением выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, что надо быть добродетельным и аккуратным».
Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабой женщиной и замолчал, подумав, что всё таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может постигнуть всего того, что составляет достоинство мужчины, – ein Mann zu sein [быть мужчиной]. Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над добродетельным, хорошим мужем, но который всё таки ошибочно, как и все мужчины, по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это замечание, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с тем ничего не понимают, горды и эгоисты.
Берг встал и, обняв свою жену осторожно, чтобы не измять кружевную пелеринку, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ.
– Одно только, чтобы у нас не было так скоро детей, – сказал он по бессознательной для себя филиации идей.
– Да, – отвечала Вера, – я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.
– Точно такая была на княгине Юсуповой, – сказал Берг, с счастливой и доброй улыбкой, указывая на пелеринку.
В это время доложили о приезде графа Безухого. Оба супруга переглянулись самодовольной улыбкой, каждый себе приписывая честь этого посещения.
«Вот что значит уметь делать знакомства, подумал Берг, вот что значит уметь держать себя!»
– Только пожалуйста, когда я занимаю гостей, – сказала Вера, – ты не перебивай меня, потому что я знаю чем занять каждого, и в каком обществе что надо говорить.
Берг тоже улыбнулся.
– Нельзя же: иногда с мужчинами мужской разговор должен быть, – сказал он.
Пьер был принят в новенькой гостиной, в которой нигде сесть нельзя было, не нарушив симметрии, чистоты и порядка, и потому весьма понятно было и не странно, что Берг великодушно предлагал разрушить симметрию кресла, или дивана для дорогого гостя, и видимо находясь сам в этом отношении в болезненной нерешительности, предложил решение этого вопроса выбору гостя. Пьер расстроил симметрию, подвинув себе стул, и тотчас же Берг и Вера начали вечер, перебивая один другого и занимая гостя.
Вера, решив в своем уме, что Пьера надо занимать разговором о французском посольстве, тотчас же начала этот разговор. Берг, решив, что надобен и мужской разговор, перебил речь жены, затрогивая вопрос о войне с Австриею и невольно с общего разговора соскочил на личные соображения о тех предложениях, которые ему были деланы для участия в австрийском походе, и о тех причинах, почему он не принял их. Несмотря на то, что разговор был очень нескладный, и что Вера сердилась за вмешательство мужского элемента, оба супруга с удовольствием чувствовали, что, несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат очень хорошо, и что вечер был, как две капли воды похож на всякий другой вечер с разговорами, чаем и зажженными свечами.
Вскоре приехал Борис, старый товарищ Берга. Он с некоторым оттенком превосходства и покровительства обращался с Бергом и Верой. За Борисом приехала дама с полковником, потом сам генерал, потом Ростовы, и вечер уже совершенно, несомненно стал похож на все вечера. Берг с Верой не могли удерживать радостной улыбки при виде этого движения по гостиной, при звуке этого бессвязного говора, шуршанья платьев и поклонов. Всё было, как и у всех, особенно похож был генерал, похваливший квартиру, потрепавший по плечу Берга, и с отеческим самоуправством распорядившийся постановкой бостонного стола. Генерал подсел к графу Илье Андреичу, как к самому знатному из гостей после себя. Старички с старичками, молодые с молодыми, хозяйка у чайного стола, на котором были точно такие же печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере, всё было совершенно так же, как у других.


Пьер, как один из почетнейших гостей, должен был сесть в бостон с Ильей Андреичем, генералом и полковником. Пьеру за бостонным столом пришлось сидеть против Наташи и странная перемена, происшедшая в ней со дня бала, поразила его. Наташа была молчалива, и не только не была так хороша, как она была на бале, но она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему вида.
«Что с ней?» подумал Пьер, взглянув на нее. Она сидела подле сестры у чайного стола и неохотно, не глядя на него, отвечала что то подсевшему к ней Борису. Отходив целую масть и забрав к удовольствию своего партнера пять взяток, Пьер, слышавший говор приветствий и звук чьих то шагов, вошедших в комнату во время сбора взяток, опять взглянул на нее.
«Что с ней сделалось?» еще удивленнее сказал он сам себе.
Князь Андрей с бережливо нежным выражением стоял перед нею и говорил ей что то. Она, подняв голову, разрумянившись и видимо стараясь удержать порывистое дыхание, смотрела на него. И яркий свет какого то внутреннего, прежде потушенного огня, опять горел в ней. Она вся преобразилась. Из дурной опять сделалась такою же, какою она была на бале.
Князь Андрей подошел к Пьеру и Пьер заметил новое, молодое выражение и в лице своего друга.
Пьер несколько раз пересаживался во время игры, то спиной, то лицом к Наташе, и во всё продолжение 6 ти роберов делал наблюдения над ней и своим другом.
«Что то очень важное происходит между ними», думал Пьер, и радостное и вместе горькое чувство заставляло его волноваться и забывать об игре.
После 6 ти роберов генерал встал, сказав, что эдак невозможно играть, и Пьер получил свободу. Наташа в одной стороне говорила с Соней и Борисом, Вера о чем то с тонкой улыбкой говорила с князем Андреем. Пьер подошел к своему другу и спросив не тайна ли то, что говорится, сел подле них. Вера, заметив внимание князя Андрея к Наташе, нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства, и улучив время, когда князь Андрей был один, начала с ним разговор о чувствах вообще и о своей сестре. Ей нужно было с таким умным (каким она считала князя Андрея) гостем приложить к делу свое дипломатическое искусство.
Когда Пьер подошел к ним, он заметил, что Вера находилась в самодовольном увлечении разговора, князь Андрей (что с ним редко бывало) казался смущен.
– Как вы полагаете? – с тонкой улыбкой говорила Вера. – Вы, князь, так проницательны и так понимаете сразу характер людей. Что вы думаете о Натали, может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь?
– Я слишком мало знаю вашу сестру, – отвечал князь Андрей с насмешливой улыбкой, под которой он хотел скрыть свое смущение, – чтобы решить такой тонкий вопрос; и потом я замечал, что чем менее нравится женщина, тем она бывает постояннее, – прибавил он и посмотрел на Пьера, подошедшего в это время к ним.
– Да это правда, князь; в наше время, – продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем), в наше время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d'etre courtisee [удовольствие иметь поклонников] часто заглушает в ней истинное чувство. Et Nathalie, il faut l'avouer, y est tres sensible. [И Наталья, надо признаться, на это очень чувствительна.] Возвращение к Натали опять заставило неприятно поморщиться князя Андрея; он хотел встать, но Вера продолжала с еще более утонченной улыбкой.
– Я думаю, никто так не был courtisee [предметом ухаживанья], как она, – говорила Вера; – но никогда, до самого последнего времени никто серьезно ей не нравился. Вот вы знаете, граф, – обратилась она к Пьеру, – даже наш милый cousin Борис, который был, entre nous [между нами], очень и очень dans le pays du tendre… [в стране нежностей…]
Князь Андрей нахмурившись молчал.
– Вы ведь дружны с Борисом? – сказала ему Вера.
– Да, я его знаю…
– Он верно вам говорил про свою детскую любовь к Наташе?
– А была детская любовь? – вдруг неожиданно покраснев, спросил князь Андрей.
– Да. Vous savez entre cousin et cousine cette intimite mene quelquefois a l'amour: le cousinage est un dangereux voisinage, N'est ce pas? [Знаете, между двоюродным братом и сестрой эта близость приводит иногда к любви. Такое родство – опасное соседство. Не правда ли?]
– О, без сомнения, – сказал князь Андрей, и вдруг, неестественно оживившись, он стал шутить с Пьером о том, как он должен быть осторожным в своем обращении с своими 50 ти летними московскими кузинами, и в середине шутливого разговора встал и, взяв под руку Пьера, отвел его в сторону.
– Ну что? – сказал Пьер, с удивлением смотревший на странное оживление своего друга и заметивший взгляд, который он вставая бросил на Наташу.
– Мне надо, мне надо поговорить с тобой, – сказал князь Андрей. – Ты знаешь наши женские перчатки (он говорил о тех масонских перчатках, которые давались вновь избранному брату для вручения любимой женщине). – Я… Но нет, я после поговорю с тобой… – И с странным блеском в глазах и беспокойством в движениях князь Андрей подошел к Наташе и сел подле нее. Пьер видел, как князь Андрей что то спросил у нее, и она вспыхнув отвечала ему.
Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие в споре между генералом и полковником об испанских делах.
Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать.
Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор и к нему то Берг привлек Пьера.


На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день.
Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуты оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своей робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что то, но что он не мог на это решиться.
Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:
– Ну что?
– Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, – сказала Наташа.
Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.
– Но такого, такого… со мной никогда не бывало! – говорила она. – Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?
– Нет, душа моя, мне самой страшно, – отвечала мать. – Иди.
– Все равно я не буду спать. Что за глупости спать? Maмаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! – говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. – И могли ли мы думать!…
Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что то особенное».
– Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи то эти? Прочти… – задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.
– Мама, это не стыдно, что он вдовец?
– Полно, Наташа. Молись Богу. Les Marieiages se font dans les cieux. [Браки заключаются в небесах.]
– Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! – крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.
В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и о твердо взятом намерении жениться на ней.

В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей своим сосредоточенно рассеянным и мрачным видом.
Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемой им Наташей и князем Андреем, своей противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «к чему?». И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12 м часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху в накуренной, низкой комнате, в затасканном халате перед столом и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.
– А, это вы, – сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. – А я вот работаю, – сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.
Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему.
– Ну, душа моя, – сказал он, – я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.
Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.
– В Наташу Ростову, да? – сказал он.
– Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?… Я стар для нее… Что ты не говоришь?…
– Я? Я? Что я говорил вам, – вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. – Я всегда это думал… Эта девушка такое сокровище, такое… Это редкая девушка… Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь… И я уверен, что счастливее вас не будет человека.
– Но она!
– Она любит вас.
– Не говори вздору… – сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
– Любит, я знаю, – сердито закричал Пьер.
– Нет, слушай, – сказал князь Андрей, останавливая его за руку. – Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому нибудь.
– Ну, ну, говорите, я очень рад, – говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
– Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, – говорил князь Андрей. – Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она и там всё счастье надежды, свет; другая половина – всё, где ее нет, там всё уныние и темнота…
– Темнота и мрак, – повторил Пьер, – да, да, я понимаю это.
– Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
– Да, да, – подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.


Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
Во первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В четвертых, наконец, – сказал отец, насмешливо глядя на сына, – я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
– И это последнее мое слово, знай, последнее… – кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.
Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург.

На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла себе объяснить его отсутствия.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Однажды она пришла к графине, хотела что то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее:
– Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал…
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: – И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась…
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. – «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. – «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
Лакей хотел войти, чтобы убрать что то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. – «Что за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого то третьего, собирательного, мужского лица. – «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
В передней отворилась дверь подъезда, кто то спросил: дома ли? и послышались чьи то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
– Мама, Болконский приехал! – сказала она. – Мама, это ужасно, это несносно! – Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?…
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
– Давно уже мы не имели удовольствия… – начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было нужно.
– Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, – сказал он, взглянув на Наташу. – Мне нужно переговорить с вами, графиня, – прибавил он после минутного молчания.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
– Я к вашим услугам, – проговорила она.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
«Сейчас? Сию минуту!… Нет, это не может быть!» думала она.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. – Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня шопотом.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
– Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, – сказал князь Андрей. Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
– Ваше предложение… – степенно начала графиня. – Он молчал, глядя ей в глаза. – Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть…
– Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? – сказал князь Андрей.
– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена , равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!