Мощи

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Мо́щи (др.-греч. λείψανα, лат. reliquiae) — останки христиан, причисленных после смерти к лику святых, являющиеся объектом религиозного почитания в исторических церквях.

Почитание мощей в христианстве имеет древнее происхождение и упоминается в письменных свидетельствах со II века (см. История почитания мощей). Окончательно догмат почитания мощей святых и обязательность их помещения в алтари храмов был закреплён в 787 году на Седьмом Вселенском соборе.





Понятие

Предназначение

Мощи сохраняются и почитаются с нравственно-назидательными и литургическими целями (см. Литургическое значение мощей), и по учению Православной и Католической церквей являются носителями благодатных сил, которые могут подаваться Богом верующим через нетленные останки святых.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3336 дней]

По учению Церкви, мощи не сами собой и не по заслугам усопших могут творить чудеса. Седьмой Вселенский Собор в своих деяниях так сказал по этому вопросу:

Спаситель наш Христос даровал нам спасительные источники, останки святых, многообразно изливающие благодеяния на достойных. И это чрез Христа, Который в них обитает.[1]

Церковь почитает мощи святых как храмы Святого Духа, в которых Бог живет своей благодатью и после телесной кончины святого[2].

Термин «мощи»

В церковнославянском языке слово «мощи» употребляется применительно к останкам любых усопших людей. Например, в чине погребения мирян часто встречаются такие выражения: «мощи усопшего лежат в доме», «вземше мощи усопшего, отходим к церкви», «молитва чтется близ мощей», «вложивше мощи во гроб». Само слово «мощи» в славянском языке имеет происхождение от слова «мощь»[3], а по воззрениям древних времен сила человека была не в плоти (теле), а в костях, то есть костном скелете человека[4]. Выражение «одни мощи остались» до сих пор используется[5][6] в современном русском языке для характеристики очень худого человека, то есть как синоним словосочетания «один скелет», «одна кожа да кости».

В отношении же останков святых обычно говорилось «святые мощи» или «честны́е мощи»[7]. Так, в докладе об открытии мощей преподобного Нила Столбенского митрополит Новгородскому Питириму в 1667 году сказано: «Гроб и тело его святое земли предадеся, а мощи святыя его целы все»[8]. Также видно, что тело святого оказалось подвержено тлению — земли предадеся, а оставшиеся кости именуются святыми мощами, но при этом сообщается, что мощи его целы все.

Нетленность мощей

Митрополит Макарий (Булгаков) в книге «Православно-догматическое богословие» (середина XIX века) нетление мощей охарактеризовал как «изъятие их чудодейственною силою Божиею из всеобщего закона тления как бы в живой урок нам о будущем воскресении тел»[9]. При этом наличие нетленных мощей не является обязательным условием для канонизации святого[10].

Во все времена христианами благочестиво сохранялись и почитались любые останки святых, даже сохранившиеся в виде костей, праха или пепла, которые также именовались святыми мощами. Так, Иероним Блаженный писал, что весьма почитаемые мощи пророка Самуила существовали в виде праха, а мощи апостолов Петра и Павла — в виде костей[11]. Особенно это касается останков древних святых, в большинстве своём принявших мученическую смерть, часто состоящую в сожжении и растерзании зверями. Хотя, как отмечает академик Голубинский Е. Е., составители житий святых об обретении их мощей позволяли себе свободу в показаниях относительно состояния мощей.

Исследователи отмечают, что «…на языке древней церковной литературы нетленные мощи — это не нетленные тела, а сохранившиеся и неистлевшие кости»[12] (например, в летописи 1472 года о вскрытии гробов московских митрополитов в Успенском соборе сказано таким образом: «Иону цела суща обретоша, Фотея же цела суща не всего, едины мощи»[13]).

В России XVIIIXIX веков (по мнению ряда исследователей — под влиянием западной церкви) появилось представление о мощах как о нетленных телах, сохранивших вид только что умершего человека. Это быстро распространившееся в среде мирян и ряда клириков убеждение неоднократно осуждалось русскими архиереями[14]. Так, излагая мнения своих современников о нетленности останков святых, летописец в Софийской летописи (начало XVI века) заметил: «… в теле обрели чюдотворца неверия ради людскаго, занеже кой толко не в теле лежит, тот у них не свят»[15]. Комментируя это высказывание, академик Голубинский пишет, что таким образом летописец упрекнул извращающих церковное учение о мощах[16], и отмечает, что в тот период с одинаковым благоговением почитались мощи как в форме целых тел, так и в форме костей или их отдельных фрагментов, о чём свидетельствуют факты получения с Востока частиц мощей в форме костей, к которым народ устремлялся на поклонение[17]. По этой причине народное представление о необходимости нетления тел всех без исключения святых никак не связано с церковным почитанием мощей, но исторически предшествует последнему и вошло в жизнь церкви как рецидив язычества[18]. Но из исторических свидетельств (например, история деканонизации Анны Кашинской в 1677 году) видно, что факту нетленности порой придавалось особое значение при решении вопроса о святости.

В начале XX века, при подготовке канонизации Серафима Саровского, из останков которого были обретены лишь кости, что вызвало сомнения ряда верующих в его святости, Церковь начала разъяснительную работу по вопросу нетления мощей. Так, митрополит Петербургский Антоний (Вадковский) публично объявил, что нетление мощей не входит в число оснований для канонизации святого[19]. В «Настольной книге для священно-церковно-служителей» издания 1913 года авторы сочли необходимым первый пункт Деяния о канонизации Серафима Саровского (1903 год) снабдить пространным комментарием, разъясняющим позицию Российской Церкви по вопросу о нетленности мощей:

Некоторые утверждают, будто мощи святых всегда и непременно суть совершенно нетленные, то есть совершенно целые, нисколько неразрушенные и неповреждённые тела. Но понимание слова «мощи» непременно в смысле целого тела, а не частей его и преимущественно костей, — неправильно, и вводит в разногласие с греческой церковью, так как у греков вовсе не проповедуется учения, что мощи означают целое тело, и мощи наибольшей части святых в Греции и на Востоке (равно как и на Западе) суть кости[20].

Факт нетления мощей стал оказывать влияние на решение вопроса о канонизации святых в относительно позднюю эпоху, особенно в Русской церкви[21]. Профессор И. В. Попов так пишет о нетлении мощей:

И исторические данные, и свидетельства очевидцев, и, наконец, даже современные освидетельствования мощей гражданской властью убеждают нас в том, что бывают святые мощи и с сохранившейся в большей или меньшей степени и присохшей к костям плотью. Конечно, можно различным образом объяснять происхождение такого нетления плоти. Для одних это может казаться делом естественным, может зависеть, например, от свойств почвы, в которой лежит тело усопшего, или еще от каких-либо внешних влияний атмосферы, другие склонны в этом усматривать чудесное явление, присущее иногда останкам усопших святых. И не рассуждая даже о том, какой из этих взглядов должен быть признан более правильным, мы утверждаем только, что, хотя само по себе нетление тела не может быть доказательством святости умершего человека, тем не менее такое нетление плоти в большей или меньшей степени было обнаруживаемо иногда и при открытии мощей святых угодников Божиих[4].

Во время процесса канонизации даже при обнаружении нетленного тела большее внимание придаётся факту наличия чудотворений по молитвам к подвижнику: при их отсутствии канонизация не совершается[22].

Если мощи какого-либо святого не подверглись гниению и тлению, это воспринимается как особое чудо и способствует росту почитания данного святого (о нетлении мощей святых бывают отдельные упоминания в их акафистах). Для поддержания внешнего вида мощей могут использоваться различные средства (например, воскомастика — специальный состав, которым покрываются мощи, а особенно их частицы при положении в мощевиках; при освящении храмов мощи помазывают миром; ранее в России существовал обычай омовения мощей), что расценивается критиками почитания мощей как мошенничество.

Почитание

Мощи в Ветхом Завете

Ветхий Завет содержит два примера описывающих как почитание останков угодников Божиих, так и те чудеса, которые по учению Церкви, через них может давать Бог.

И взглянул Иосия и увидел могилы, которые были там на горе, и послал и взял кости из могил, и сжег на жертвеннике, и осквернил его по слову Господню, которое провозгласил человек Божий, предрекший события сии. И сказал Иосия: что это за памятник, который я вижу? И сказали ему жители города: это могила человека Божия, который приходил из Иудеи и провозгласил о том, что ты делаешь над жертвенником Вефильским. И сказал он: оставьте его в покое, никто не трогай костей его. И сохранили кости его и кости пророка, который приходил из Самарии.
И было, что, когда погребали одного человека, то, увидев это полчище, погребавшие бросили того человека в гроб Елисеев; и он при падении своем коснулся костей Елисея, и ожил, и встал на ноги свои.

История почитания мощей

Почитание мощей ведет своё начало с самых первых веков христианской истории. В века гонений, когда мученичество было для христиан свидетельством их убеждений в истинности Воскресения Христа из мёртвых и, произошедшей после этого, победы над смертью, верующие употребляли все средства для того, чтобы получить в своё обладание тела мучеников, а места погребения их становились святилищами[1], где отправлялось христианское богослужение: «Проводя несколько дней над его гробом в пении гимнов, христиане положили и впредь воспевать жизнь и страдания его, а при воспоминании о нем прославлять Господа»[23]. Многие истории о выкупе останков святых попали в их жития. Например, в житии святого Вонифатия рассказывается, что он был направлен праведной Аглаидой на Восток с целью выкупить и привести в Рим останки мучеников, но пострадал сам и его тело было выкуплено его спутниками за 500 золотых монет[24].

Почитание мощей и возношение молитв святым относит к раннему христианству исследователь В. И. Петренко[25]. Так в «Окружном Послании Смирнской Церкви» о мученичестве святого Поликарпа (II век) даются свидетельства о почитании мучеников «как учеников и подражателей Господа» и самих останков их. Причём ежегодно праздновались дни кончины мучеников как «дни рождения их для будущей жизни»[26]. Григорий Неокесарийский (III век) установил праздники в память мучеников и их мощи в своей епархии разместил по разным местам, куда христиане собирались для богослужения в дни их памяти. Однако в конце III — начале IV веков встречаются критические отзывы о почитании мощей со стороны ряда священнослужителей, называвших такую практику уступкой языческим нравам[21]. Первое решение церковного собора в отношении почитания мощей вынес Карфагенский собор (393419 годы). Он в своих правилах установил, что все алтари, воздвигнутые в память мучеников «по сновидениям и суетным откровениям некоторых людей» и «при которых не оказывается положенным никакого тела или части мощей мученических» должны быть разрушены, чтобы «правомыслящие к таковым местам не привязывались никаким суеверием». Также Собор постановил совершать память мучеников там, где «есть или тело, или некая часть мощей, или, по сказанию от верной древности переданному, их жилище, или стяжание, или место страдания»[27].

Помимо собственно мощей почитались также так называемые контактные реликвии, то есть всё, что соприкасалось с телом святого при жизни или после смерти: одежда, брандеум, миро, орудия мученичества и другие объекты. Реликвии также могли создаваться путём соприкосновения с могилой святого или другими контактными реликвиями[28]. Мощи начинают подмешивать в краски или мастику для написания икон. Такой воскомастикой была написана Влахернская икона, почитавшаяся в Константинополе как защитница города и византийских императоров, а после перенесения в Москву в 1653 году стала одной из главных русских святынь[29][30].

Мощи святых являлись ценным имуществом, служившим подчас поводом к конфликту. К примеру, останки святого Марка, хранящиеся в Венеции, были, как повествует церковное предание, выкрадены тремя венецианскими купцами из Александрии в раннее Средневековье[31]. Чтобы перенести реликвию на корабль, торговцы прибегли к хитрости: тело евангелиста было положено в большую корзину и сверху покрыто свиными тушами, к которым не могли прикоснуться сарацины даже при таможенном досмотре. Для большей надежности корзину спрятали в складках паруса одного из судов. Аналогичны истории с перенесением мощей святителя Николая из города Миры в Бари в 1087 году (в честь перенесения Русской православной церковью установлено празднование 22 мая (9 мая по старому стилю)) и святителя Спиридона из Константинополя на остров Корфу в 1456 году. Перенесение мощей, как и любых реликвий, в христианском мировоззрении имеет важное сакральное значение — оно знаменует распространение святости и тем самым повышает статус храма, в котором находятся реликвии[32].

В период иконоборчества культ мощей официально не был запрещён. Иконоборческий собор 754 года в своём постановлении осудил иконопочитание, но не высказался против почитания святых и мощей, а напротив объявил анафему всем, кто «не просит молитв у них, как у имеющих дерзновение, согласно церковному преданию, ходатайствовать о мире»[33]. Несмотря на это, император-иконоборец Константин V Копроним проводил политику борьбы против почитания мощей. Так в Халкидоне, по его указанию, был закрыт чтимый храм святой Евфимии, её мощи были выброшены в море, а само здание обращено в арсенал[34].

В эпоху средних веков и нового времени местонахождение особо чтимых мощей было особенно важным для распределения числа пилигримов, пересекавших Европу из края в край с целью поклонения святыням. Обладание чтимой реликвией резко поднимало привлекательность располагавшего святыней монастыря или собора и повышало его доходы от пожертвований. Самый мощный людской поток со всех уголков европейского континента катился по дороге святого Иакова, которая вела в Сантьяго-де-Компостела, где упокоился апостол. Сегодня эта дорога и построенные вдоль неё соборы вошла в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО.

Первым открытием мощей в истории Русской Церкви было открытие мощей великой княгини Ольги, которые были перенесены в Десятинную церковь князем Владимиром. Вслед за этим при великом князе Ярославе в 1026 году были извлечены из могил и положены в церкви тела святых Бориса и Глеба, в 1071 году их мощи были торжественно перенесены в новую церковь, построенную князем Изяславом Ярославичем в Вышгороде, а в 1115 году состоялось еще одно торжественное перенесение их мощей в каменную церковь, построенную в их честь.

Святые отцы о почитании мощей

Многие Отцы Церкви (Ефрем Сирин, Кирилл Иерусалимский, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Амвросий Медиоланский, Иероним Стридонский, Августин Блаженный, Кирилл Александрийский, Исидор Пелусиот, Геннадий Массилийский, Иоанн Дамаскин) в своих трудах изучали вопрос почитания мощей. Все их выводы основываются на учении Священного Писания о высоком предназначении христианских тел, как храмов Святого Духа, а также на общей уверенности в святости тех, чьи мощи почитаются. Но более же всего — на чудесах, совершавшихся на глазах у всех, посредством мощей.

Особое значение придаётся чудесам, совершаемых от мощей. В V веке Исидор Пелусиот указывает, что в случае сомнений в том, что прах «мученических тел» почитается «ради любви мучеников к Богу» необходимо спросить «у тех, которые получили от них (мощей) исцеление, и дознай, в каких страданиях подают они врачевания. Тогда не только не будешь смеяться над тем, что делается, но, конечно, и сам поревнуешь исполняемому»[35].

Григорий Богослов в IV веке в своём обличительном Слове на Юлиана Отступника пишет, что тела мучеников совершают все то, что совершали они сами при жизни:

Они (святые мученики) прогоняют демонов, врачуют болезни, являются, прорекают, сами тела их, когда к ним прикасаются и чтут их, столько же действуют как святые души их. Даже капли крови и всё, что носит на себе следы их страдания, также действительны, как их тела[36].

Иоанн Златоуст (IV век) указывает на то, что мощи являются напоминанием о подвигах святых и их вид должен призывать верующих к подражанию такой же жизни:

но Бог, человеколюбивый и дающий нам бесчисленные случаи ко спасению, вместе с прочими путями проложил нам и этот, достаточно призывающий нас к добродетели, оставив пока у нас мощи святых. И подлинно, после силы слова второе место занимают гробы святых в деле возбуждения взирающих на них душ к такой же ревности; и когда кто предстанет где-нибудь пред такой гробницей, он тотчас начинает ясно чувствовать её действие.[37]

В VIII веке Иоанн Дамаскин в своём догматическом сочинении «Точное изложение православной веры» дал следующее обоснование почитания мощей:

Владыка Христос даровал нам мощи святых, как спасительные источники, которые источают многоразличные благодеяния и изливают миро благовония. И пусть никто не сомневается! По Закону всякий, прикоснувшийся к мертвому, почитался нечистым; но святые не суть мертвые. Ибо после того, как Тот, кто есть сама жизнь и Виновник жизни, был причтен к мертвым, мы уже не называем мертвыми почивших в надежде воскресения и с верою в Него[38].

Литургическое значение мощей

Традиция служения литургии на гробах мучеников имеет такую же давнюю традицию как и почитание самих останков. На Востоке, после окончания гонений на христиан, многие храмы строились непосредственно над гробницами христианских мучеников. На Западе Liber Pontificalis приписывает Феликсу указ в 269 году, что литургии надлежит проводить на могилах мучеников («Hic constituit supra memorias martyrum missas celebrare»)[39]. В 419 году Карфагенский собор в 94-м правиле постановил, чтобы если храм построен, но при нём нет мощей мучеников, то такой храм вместе с алтарем должен быть разрушен (если возможно, то местным епископом)[40]. Окончательно почитание святых мощей было закреплено Седьмым Вселенским Собором, определившим, что епископ, который освятит храм без мощей, подлежит извержению (7-е правило)[41][42]. Также Собор сделал распоряжение положить мощи во все существующие храмы, в которых их ранее не было: «да будет совершено в них положение мощей с обычною молитвою».

В Православной церкви в каждом храме есть мощи святых, которые полагаются под престолом в особом ковчежце (если освящение храма осуществляет епископ) или вкладываются в антиминс (при освящении храма священником). По учению Церкви, преложение (пресуществление) хлеба и вина в истинное Тело и Кровь Спасителя происходит только на антиминсе, разложенном на престоле. При зашивании мощей в антиминс (или помещении их под престол) они помазываются миром, а священнослужитель читает следующую молитву: «Сам Владыко, благих податель сый, молитвами святых, их же благоволил еси положению мощей в сем честнем жертвеннице Твоем быти, сподоби нас неосужденно бескровную Тебе на нем приносити жертву». Текст этой молитвы основывается на следующих словах Иоанна Богослова: «я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели» (Откр. 6:9).

В Католической церкви мощи также полагаются под престол (в латинском обряде он называется просто алтарём) при освящении храма. В латинском обряде не предусматривается использование антиминса для Евхаристии, в византийском обряде антиминс используется, так же, как в Православной церкви.

Использование мощей святых при совершении литургии, по учению церкви, символизирует собой участие всех христиан — живых (от церкви земной) и усопших (от церкви небесной) при принесении бескровной жертвы. Это находит своё отражение в евхаристических молитвах, читаемых священником при совершении этого таинства:

Ныне силы небесныя с нами невидимо служат, се бо входит Царь славы, се жертва тайная совершена дориносится…

— Молитва из литургии преждеосвященных Даров

Формы хранения мощей

Ковчежец — небольшой ящик, куда могут помещаться как частицы мощей одного святого, так и одновременно нескольких святых. Мощи в ковчежце устанавливаются под престолом православного храма, когда его освящает епископ. В ковчежец наряду с мощами могут помещаться и другие реликвии, связанные с жизнью святого (одежда, частицы гроба). Ковчежецы часто выполняется из драгоценных металлов, некоторые из них являются значимыми предметами ювелирного искусства (например, Ковчег Дионисия). Ковчежцы с особо почитаемыми святынями переносятся священнослужителями на голове.

Рака — металлический или деревянный гроб, куда помещаются мощи. В случае, когда мощи в раке открывают для поклонения, то они облачаются в одежду согласно статусу святого. Раки могут изготавливаться из драгоценных металлов, украшаться литьём (резьбой) и драгоценными камнями (например, Рака Александра Невского, хранящаяся в Эрмитаже). Над раками может возводиться сень (балдахин). В день памяти святого мощи в раках могут торжественно выноситься из храма и участвовать в крестном ходе.

«Под спудом» — форма хранения мощей в глухо запечатанных раках, когда они не открываются для поклонения. В древности на мощах «под спудом» строились храмы.

Мощевики — могут быть различной формы, часто в небольших мощевиках частица мощей святого помещается в его икону. К мощевикам относятся энколпионы и наперсные кресты, с вложенными в них частицами мощей. При положении частицы мощей в мощевик она заливается воскоматикой, предохраняющей её от выпадения или повреждения. К примеру крупного мощевика можно отнести Кийский крест патриарха Никона.

Реликварий — вместилище, характерное для Западной Европы, но встречавшееся в Византии и Древней Руси. Мог принимать самый различный вид: начиная с маленьких сосудиков и кончая крупными ларями. Одной из формой реликвария является табернакль.

Мощи помещались и в мелкие предметы декоративно-прикладного искусства: например, у некоторых архиереев в панагию, крест или перстень вложена частица мощей того или иного святого. Святые реликвии усиливали в глазах средневековых людей эффективность оружия. К примеру, рукоять Дюрандали — меча эпического героя Роланда, также была мощехранилищем. Она вмещала, как гласит «Песнь о Роланде», кровь святого Василия, нетленный зуб святого Петра, волосы Дионисия Парижского, божия человека, обрывок ризы Приснодевы Марии. После того как рыцарь погиб, его сюзерен бросил лезвие меча в реку, чтобы оно не досталось больше никому, а вот рукоять забрал с собой.

Благочестивое отношение к мощам выразилось в сугубо русской традиции их ежегодного омовения после часов Великой Пятницы. В соборах Московского Кремля этот чин продолжал совершаться вплоть до революции 1917 года[43]. Чин омовения мощей заключался в том, что на середину храма заблаговременно выносились все имеющиеся в храме или монастыре мощи; освящалась вода и ею омывались мощи. После окончании обряда воду, оставшуюся от омовения мощей, как великую святыню раздавали священнослужителям и знатным лицам, а верующие, присутствующие в храме, окроплялись ею[44].

В странах Западной Европы для хранения мощей и других церковных ценностой устраивают церковные сокровищницы.

Разделение мощей

По учению церкви, при отделении частицы от мощей благодать не уменьшается и частица является таким же сосудом Святого Духа, что и целые мощи. Разделение мощей изначально было вызвано необходимостью их положения в новые храмы для совершения на них литургии. Практика отделения от мощей частиц была уже развитой к V веку[45].

Иоанн Златоуст так писал о разделении мощей на части:

Святые мощи — неисчерпаемые сокровища и несравненно выше земных сокровищ именно потому, что сии разделяются на многие части и чрез разделение уменьшаются; а те от разделения на части не только не уменьшаются, но еще более являют своё богатство: таково свойство вещей духовных, что чрез раздаяние они возрастают и чрез разделение умножаются[1].

Тем не менее, разделение мощей привело к появлению большого числа фальсифицированных реликвий. Например, десницу Иоанна Крестителя показывают сразу в Черногории, Турции и коптском монастыре святого Макария.

В западной церкви восточный обычай разделения мощей не был распространён до VIII века. Причиной его внедрения в церковную жизнь стало ограждение мощей от разграбления варварами. Так в Риме впервые гробы с мощами мучеников были открыты и мощи внесены внутрь городских стен в 537 году при осаде города Витигесом[46].

Стоит отметить, что с обычаем разделения мощей были согласны не все священнослужители: после смерти св. Франциска Ассизского его ближайшие последователи и друзья францисканцы похоронили его в крипте в нижнем ярусе церкви в Ассизи, замуровав вход, чтобы воспрепятствовать разделению тела своего друга и распространению его останков по Европе. Эта крипта была обнаружена только 400 лет спустя, в 1818 году.

Критика почитания мощей

Почитание мощей среди христиан отрицается протестантами, толстовцами, а также исчезнувшей сектой богомилов.

Наиболее раннее критического осмысление истории и практики почитания мощей изложено в начале XII века в богословско-дидактическом сочинении, написанное Гвибертом Ножанским, лат. «De sanctis et pigneribus eorum» («О святых и их поручительстве»)[47]. Поводом для этого стал спор о мощах в монастыре Сен-Медар в Суасоне. Монахи утверждали, что в обители хранится молочный зуб Спасителя; в ответ Гвиберт Ножанский объяснял, почему воскресший во плоти и вознесшийся на небеса Спаситель не мог оставить на земле даже малую частицу своего тела, ни пуповину, ни крайнюю плоть; однако в средние века нередко данные предметы были объектами почитания. Гвиберт называет несколько примеров фальшивых святынь, в том числе череп Иоанна Предтечи, на которых одновременно претендовали Анжер и Константинополь. Несколько глав сочинения Гвиберта посвящено перечислению реликвий, которые автор считает несомненно фальшивыми.

Одновременно с подлинными вещами, связанными с именами святых, в христианстве было создано и хранилось в храмах и монастырях многочисленные фальсифицированные реликвии как сами тела святых, так и предметы связанные с их именами. Реликвиями, в том числе поддельными, бойко торговали как на Западе, так и на Востоке. Богатые правители, храмы и монастыри с удовольствием покупали реликвии у торговцев или принимали в дар от других правителей. Особенно усилился поток продаваемых реликвий на Запад после Крестовых походов. Поместные соборы неоднократно высказывались против торговли поддельными реликвиями, но эти меры мало помогали. Реликвии продолжали подделывать, поделки продавали и активно покупали; после чего сфальсифицированные реликвии богато украшались золотом, серебром, драгоценными камнями; а затем выставлялись в храмах и монастырях и становились объектами паломнических путешествий и массовых поклонений верующих, которые считали их подлинными реликвиями. На протяжении 1500 лет число реликвий в христианских церквах стало огромное число, а отличить подлинные от фальсификатов практически не было никакой возможности, поскольку и те и другие находились в храмах на протяжении веков и являлись объектами для поклонения[48]. Огромное значение в истории Реформации для протестантов, а затем широкое распространение имело богословское сочинение Жана Кальвина «Трактат о реликвиях», написанное в 1543 году на французском языке и посвященное подлинности многих христианских реликвий, находящихся в храмах и монастырях Западной церкви; в данном сочинении Кальвин подвергает жесткой критике как подлинность самих реликвий, так и выдвигает идею полного отказа от поклонения реликвиям. Кальвин подвергает сомнению в подлинности, а затем высмеивает в своём сочинении многие реликвии, такие как обрезанная часть крайней плоти Иисуса Христа, в двух экземплярах; огромное количество молока Богородицы; кровь Христа, собранная при Кресте; рубашка очень больших размеров, два гребня, кольцо, тапочки, волосы Богородицы; меч и щит Архангела Михаила; указательный перст правой руки Иоанна Предтечи, в шести экземплярах; 14 гвоздей Креста Господня; 4 копья Лонгина; огромное количество частей Тернового венца, из которых можно собрать более четырёх венцов; огромное количество частей Креста Господня, из которых можно сделать большой корабль и т. п. Кальвин обращает внимание на большие странности, связанные с мощами святых: целиковое тело одного и того же святого, например, праведного Лазаря в трёх экземплярах; Марии Магдалины, апостола Матфея, апостола Фомы, апостола Варфоломея в двух экземплярах. Помимо целиковых тел еще были объектами поклонения и отдельные части тел, тех же самых вышеназванных святых и т. п. Вышеупомянутые факты приводят к тому, что все без исключения реликвии Кальвин называет хламом, мусором; а поклонение им суеверием и идолопоклонством. В конце своего сочинения Кальвин делает вывод и предостережение для читателей:

Так обстоит дело с реликвиями; тут всё так туманно и запутанно, что нельзя было бы почитать кости того или иного мученика без того чтобы не рисковать поклониться костям какого-либо разбойника или грабителя, или, скорее того, осла, или лошади, или собаки.

Нельзя почитать кольцо Богородицы или её гребень, чтобы не рисковать поклониться украшениям какой-нибудь распутницы. Потому, кто пожелает тот остерегается этой опасности, потому что никто отныне не будет в праве ссылаться на своё незнание[48][49][50][51].

Книга Кальвина нанесла ощутимый удар по культу мощей, в результате чего протестанты полностью отказались как от почитания мощей, так и от почитания контактных реликвий. Используя книгу Кальвина и пользуясь иными источниками, в 1821—1822 годах Коллен де Планси издал в трёх томах книгу: фр. «Dictionnaire critique des reliques et des images miraculeuses» («Критический словарь реликвий и чудотворных образов»)[52][53][54]. В данном сочинении в алфавитном порядке помещены святые. В каждой словарной статье, посвященной тому или иному святому, рассказывается сколько тел одного и того же святого (2—3—4) имеется в различных храмах. В статьях «Иисус Христос» и «Мария Дева» перечислены реликвии, находящиеся в различных монастырях и храмах и связанные с именами Христа и Богородицы.

В советское время имели место утверждения о неоднократных фальсификациях священнослужителями как самих мощей, так и чудес, совершенных ими[55].

Заявления о злоупотреблениях священнослужителей

Засвидетельствованы случаи большого количества мощей одного и того же святого, упоминаются случаи и фальсификации останков. По мнению французского историка-материалиста Марка Блока, поддельные мощи начали изымать почти с тех самых пор, как появился культ мощей[56].

В Россию значительное число мощей было привезено греческим духовенством в XVII в. В их числе были подделки[57]. В Русской православной церкви факт тленности мощей был использован как один из аргументов при деканонизации великой княгини Анны Кашинской в 1677 году: при осмотре было установлено, что мощи святой в разных местах истлели и разрушились, а в житии было трижды написано, будто они непричастны тлению[58]. Однако, несмотря на это, её почитание как святой было восстановлено в 1909 году.

Пётр I принимал ряд мер по пресечению злоупотреблений отдельных клириков. Так его Духовный Регламент 1721 года предписывал духовенству:

О мощах святых, где какия явятся быть сумнительныя, розыскивать: много бо и о сем наплутано. На пример, предлагаются чуждыя некия: Святаго первомученика Стефана тело лежит и в Венеции на предградии, в монастыре Бенедиктинском, в церкви святаго Георгия, и в Риме в загородной церкви святаго Лаврентия; тако ж много гвоздей креста Господня, и много млека Пресвятыя Богородицы по Италии, и иных сим подобных без числа. Смотреть же, нет ли и у Нас такого безделия?

Священный синод в своих указах за 17221744 гг. неоднократно затрагивал вопрос о подложных мощах.

Примером документального свидетельства является отчёт наркомата юстиции РСФСР 1920 года о вскрытии мощей. Ни в одном из официально запротоколированных случаев вскрытия и исследования гробниц не было обнаружено ни одного действительно нетленного тела. Там обнаруживались мумифицированные (редко), чаще — полностью истлевшие тела, истлевшие кости (иногда и животных), различные приспособления, предназначенные для имитации вида тела, металлические или восковые куклы, множество посторонних предметов. Часть гробниц была пуста[55].

Существует точка зрения (свойственная, в частности, сторонникам материализма), что сведения о чудесах, совершенных мощами, которые могли быть ложными, или какие-либо сообщения об исцелениях и т. п., следует рассматривать в том же русле критики, что и всю концепцию религиозного культа.

Вскрытие мощей в России

Кампания по вскрытию мощей началась осенью 1918 г. со вскрытия в Олонецкой губернии мощей св. Александра Свирского. 16 февраля 1919 года коллегия Наркомата юстиции приняла постановление об организации вскрытия мощей святых на территории России, был определён «порядок их инспекции и конфискации государственными органами»[59]. Вскрытие мощей (снятие с них покровов и облачений) должны были осуществлять священнослужители в присутствии представителей местных органов советской власти, ВЧК и медицинских экспертов. По итогам вскрытия предписывалось составлять акт. В 19181920 годах в рамках проводившейся государством активной антицерковной кампании были вскрыты и исследованы множество гробниц, в которых содержались мощи святых[55].

Эти акции были расценены как действенное средство антирелигиозной пропаганды и получили полное одобрение государственных органов. Вскрытие некоторых мощей выявило малоприятный для Церкви факт «дополнения» недостающих костных останков святого вспомогательными материалами — воском, ватой и т. д. На этот шаг церковнослужителей XVIII—XIX веков побуждало неправильное понимание самого термина «нетленные мощи» как именно полностью сохранившегося, избегнувшего тления тела[60].

17 февраля 1919 года, после первых случаев вскрытия мощей, патриарх Тихон издал по этому поводу указ «Об устранении поводов к глумлению и соблазну в отношении святых мощей», в котором поручал епархиальному духовенству удалить все внешние включения из рак-мощевиков[14][60]30 июля 1920 года Совет народных комиссаров принял Поставление «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе», имевшее целью «полностью ликвидировать варварский пережиток старины, каким является культ мертвых тел».[61].

На обновленческом «Всероссийском поместном священном соборе» 1923 года обсуждался вопрос об отношении к мощам и к их вскрытию. С докладом выступил протоиерей А. И. Боярский:

Стараясь подвести все мощи святых под ложное понятие нетленных тел, русская высшая иерархия прибегла к грубой фальсификации: так, вместо нетленного тела Тихона Воронежского, оказался голый череп, увенчанный митрой, вместо грудной клетки — железный каркас, кости рук и ног обтянуты чулками. Кости Питирима Тамбовского, с целью придания им контуров человеческого тела, — оказались залитыми воском. Для создания более удобной почвы для эксплуатации верующих сооружались драгоценные гробницы, в которые помещали несколько костей. Так, в раке Александра Невского в Петрограде, (90 пуд. серебра) найдены были 12 небольших костей разного цвета и конверт с пеплом. Небезызвестный Антоний Храповицкий соорудил в Житомире для головы мученицы Анастасии целую раку. Бывали случаи, когда монахи находили мощи «нетленные», а затем уже решали вопрос, какому святому их приписать. Кроме того, церковь спекулировала ещё на частицах мощей. Так, например, наблюдается большое количество от мощей Авраама, Исаака, Иакова, избиенных вифлеемских младенцев, всех апостолов, волосы Христа, млеко Богородицы и т. д.

Доклад о мощах был одобрен собором, а после него было принято следующее:

  1. Мощами по учению Св. Церкви являются останки св. угодников Божиих, которые почитаются нами за их праведную жизнь.
  2. Собор осуждает всякую фальсификацию нетленности, каковые факты ясно установлены в революционное время.
  3. Во избежание могущей быть и впредь фальсификации мощей — предавать их земле.
  4. Сущие останки святых по вскрытии держать в простоте и на вскрытии.
  5. Кости и другие реликвии недоуменного происхождения на поклонение не выставлять, а предать земле[62].

Вскрытие мощей сопровождалось фото и киносъёмкой, в ряде случаев имело место грубое кощунство со стороны членов комиссий (при вскрытии мощей преподобного Саввы Звенигородского один из членов комиссии несколько раз плюнул на череп святого)[63]. Некоторые ковчежцы и раки после освидетельствования с участием представителей церкви попали в государственные музеи, о судьбе многих, изготовленных из драгоценных металлов, больше ничего не было известно (например, 29 марта 1922 года из Донского монастыря была разобрана и изъята многопудовая серебряная рака святителя Алексия Московского[64]). Мощи, как артефакты, затем помещались под стеклянные витрины различных музеев, как правило, музеев атеизма или местных краеведческих музеев. А мощи святителя Иоасафа Белгородского, изъятые в 1921 году, были отправлены в Москву в анатомический музей Наркомздрава, для ознакомления населения с феноменом тела, прекрасно сохранившегося с середины XVIII века, что объясняется действием климатических условий места его погребения. Только в период 1919—1920 годов было произведено 63 вскрытия мощей святых, многие почитаемые церковью останки святых были уничтожены[65] или серьёзно пострадали. К 1922 г. кампания исчерпывает себя. Так, в это время вскрывают мощи св. Иннокентия Иркутского (раньше это помешала сделать Гражданская война) и католического мученика Анджея Боболы (Полоцк). Согласно данным «Православной энциклопедии», кроме публичных вскрытий мощей, были непубличные, обычно происходили они во время изъятия церковных ценностей. Последние публичные вскрытия мощей «Православная энциклопедия» относит к «концу 1920-х — началу 1930-х гг.», но упоминает при этом лишь вскрытие мощей св. Анны Кашинской в Кашине в январе 1930 г. Встречаются упоминания, что в 1932 г. при закрытии церкви Воскресения «словущего» в Москве из неё планировалось изъять мощи князя Даниила Московского, но те неожиданно исчезли, возможно, их скрыли верующие. В годы Великой Отечественной войны немецкие власти передали верующим Киево-Печерскую лавру со множеством мощей в пещерах. Вероятно, в ответ на это советские власти в 1946—1948 гг. вернули Русской православной церкви мощи примерно 10 святых. Последним вскрытием мощей на территории нашей страны было вскрытие мощей блаженного Киприана Суздальского 20 февраля 1938 г. в с. Воскресенском Лежневского района Ивановской области (ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 698. Л. 53-59)[66].

Во время антирелигиозной компании Н. С. Хрущёва советским правительством предлагались и более суровые меры:

В Совете по делам РПЦ были убеждены в нецелесообразности сохранения мощей в музеях, предлагали их изъять, собрать в одном месте (желательно в Москве или в музее религии и атеизма) и уничтожить[67].

Вскрытием мощей занимались и ученые. Останки канонизированных князей (в числе прочих правителей России) интересовали советского археолога и скульптора Михаила Герасимова, который создавал на основе скелетных останков их скульптурные портреты (в 1939 году — реконструировал облик Андрея Боголюбского). Таким образом, религиозная традиция способствовала исторической науке.

К примеру, в 1988 году было произведено обследование захороненного в Киево-Печерской лавре преподобного Ильи Чеботка, считающегося былинным Ильёй Муромцем[68]. Исследования показали, что преподобный был исключительно сильным человеком и имел рост 177 см — для Средневековья выше среднего. У него были обнаружены признаки заболевания позвоночника (былинный Илия от рождения и до 33 лет не мог двигаться) и следы от многочисленных ранений рубящего характера.

По данным украинского исследователя Сергея Хведчени, преподобный Илия мог погибнуть в 1203 году, когда Киево-Печерская лавра вместе с Киевом подверглась нападению русско-половецкой рати мятежного князя Рюрика Ростиславича. Был установлен примерный возраст смерти и восстановлена внешность былинного богатыря.

См. также

Сноски и источники

  1. 1 2 3 Остров П. О почитании святых мощей. // Журнал Московской Патриархии. — 1997. — № 1.
  2. Преподобный Иустин (Попович). [www.portal-slovo.ru/theology/37565.php Святые мощи.] // Портал Слово.
  3. Фасмер М. [www.slovopedia.com/22/204/1637702.html Мощи.] // Этимологический словарь русского языка.
  4. 1 2 Попов И. В. О почитании святых мощей. // Журнал Московской Патриархии. — 1997. — № 1.
  5. Братья Стругацкие. [www.virlib.ru/read_book.php?page=2&file_path=books/5/book02470.gz Подробности жизни Никиты Воронцова.]
  6. Огарков В. В. [az.lib.ru/k/kolxcow_a_w/text_0030.shtml Алексей Кольцов. Его жизнь и литературная деятельность.]
  7. По отношению к останкам святых в богослужебных текстах слово мощи используется и без эпитетов честные или святые.
  8. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи археографическою экспедициею Императорской Академии Наук. — СПб. — 1836. — Т. IV. — С. 156.
  9. Толстой Л. Н. [tolstoy.niv.ru/tolstoy/religiya/issledovanie-bogosloviya/dogmaticheskoe-bogoslovie-17.htm Исследование догматического богословия (глава 17).] // Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание. — Произведения 1879—1884. — Том 23 — С. 60—303.
  10. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви. // Богословский вестник. — 1894. — Т. 4. — № 10. — С. 74.
  11. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в русской церкви. — М. — 1903. — С. 35.
  12. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в русской церкви. — М. — 1903. — С. 297—298
  13. Собрание русских летописей. — Т. VI. — С. 195.
  14. 1 2 Лисовой Н. Н. [www.nsad.ru/index.php?issue=37&section=4&article=512&print=1 Мощи — от слова «мощь».] // Нескучный сад. — 30.10.2006. — № 6 (23).
  15. [lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4505 Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН.]
  16. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви. // Богословский вестник. — 1894. — Т. 4. — № 10. — С. 97.
  17. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви. // Богословский вестник. — 1894. — Т. 4. — № 10. — С. 95.
  18. Илья Басин. Миф мощей преподобного Серафима Саровского. // Богословие. Культура. Образование. — М. — 1997. — Т. 2. — Вып. 3. — С. 385.
  19. Протоиерей Пётр Иванов (д. и. н., в. н. с. Института востоковедения РАН). [vedomosti.meparh.ru/2003_4_5/3.htm К 100-летию канонизации преподобного Серафима Саровского.] // Московские епархиальные ведомости. — 2003. — № 4—5.
  20. Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. — Киев. — 1913. — С. 272.
  21. 1 2 Живов В. М. [interpretive.ru/dictionary/445/word/%CC%EE%F9%E8/ Мощи. // Святость. Краткий словарь агиографических терминов.]
  22. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви. // Богословский вестник. — 1894. — Т. 4. — № 10. — С. 97—98.
  23. Theodorici Ruinarti, monachi benedictini. Acta sanctorum sincera. — 1, 48.
  24. [www.starovery.ru/tver/calend.php?year=2007&month=01&day=01&mode=3 Житие святого Вонифатия.]
  25. Петренко В. И. Богословие икон. Протестантская точка зрения. — СПб. — 2000. — C. 46.
  26. Святоотеческая хрестоматия. // Сост. протоиерей Николай Благоразумов. — М. — 2001. — С. 58.
  27. [krotov.info/acts/canons/0419karf.html 94-е правило Карфагенского поместного собора.]
  28. Alan Thacker. [www.oup.co.uk/pdf/0-19-820394-2.pdf Loca Sanctorum: The Significance of Place in the Study of the Saints.]
  29. Надежда Дмитриева. [www.pravoslavie.ru/put/050719145743.htm Икона Божией Матери Влахернская.] // Православие.ru — 19.07.2005 г.
  30. Соколова И. [deva-maria.narod.ru/zitie27.htm Икона «Богоматерь Влахернская» из Успенского собора Московского Кремля.] // «Мир Божий». — 1999. — № 1 (4).
  31. Мария Да Вилла Урбани. Собор Сан Марко. — Венеция. — 2006. — С. 11—12. — ISBN 88-7666-590-0.
  32. Юхименко Е. М. Старообрядческий центр за Рогожской заставой. — М. — 2005 г.
  33. [nesusvet.narod.ru/ico/books/sobor754/754_9.htm Постановление иконоборческого собора 754 года.]
  34. Карташёв А. В. Вселенские соборы. — Клин. — 2004. — С. 601.
  35. Творения святаго Исидора Пелусиота. — М. — 1859. — Ч. 1. — С. 39.
  36. Слово I обличительное на Юлиана ч. I. — Цит. по «Святоотеческая хрестоматия». // Сост. протоиерей Николай Благоразумов. — М. — 2001. — С. 326.
  37. Иоанн Златоуст. [kistine1.narod.ru/ZLATOUST/Z02_2/Z02_2_11.htm Слово о святом Вавиле против Юлиана и язычников.]
  38. Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры.
  39. Felix (269—274). [www.thelatinlibrary.com/liberpontificalis1.html Liber Pontificalis. — XXVII.]
  40. [agioskanon.ru/sobor/014.htm#94 Поместный Собор — Карфагенский. 94 правило.]
  41. Никодим (Милаш). [azbyka.ru/otechnik/Nikodim_Milash/pravila-svjatyh-apostolov-i-vselenskih-soborov-s-tolkovanijami/260 Правила Святых Апостолов и Вселенских соборов с толкованиями. Правила Седьмого Вселенского Собора, Никейского. 7-е правило.]
  42. [agioskanon.ru/vsobor/007.htm#7 Правила апостол, святых отцов и Вселенских соборов с толкованиями Вальсамона, Аристина и Зонары. Правила Седьмого Вселенского Собора, Никейского. 7-е правило.]
  43. [www.rusk.ru/st.php?idar=16955 Страстная седмица: Великая Пятница.] // «Православная энциклопедия». — VII том.
  44. Свешникова М. [www.zavet.ru/patntrad.htm Традиции Великой Пятницы.]
  45. Дворкин А. Л. [www.pagez.ru/olb/dv1/37.php Очерки по истории Вселенской Православной Церкви.]
  46. Иоанн Мейендорф. [ksana-k.narod.ru/Book/mejendorf/02/ Единство империи и разделение христиан. Глава II. Структура церкви.]
  47. Guibertus De Novigento Abbas. [www.documentacatholicaomnia.eu/04z/z_1053-1124__Guibertus_De_Novigento_Abbas__De_Pignoribus_Sanctorum__MLT.pdf.html De sanctis et pigneribus eorum.]
  48. 1 2 Радциг Н. И. [www.srednieveka.ru/upload/journal/01.150-163.pdf Сборник Средние века, № 1 (1942); «Traite des reliques» Кальвина, его происхождение и значение.]
  49. Ainsi en est-il des reliques: tout y est si brouille et confus, qu'on ne saurait adorer les os d'un martyr qu'on ne soit en danger d'adorer les os de quelque brigand ou larron, ou bien d'un ane, ou d'un chien, ou d'un cheval. On ne saurait adorer un anneau de Notre-Dame, ou un sien peigne, ou ceinture, qu'on ne soit en danger d'adorer les bagues de quelque paillarde (prostituee). Pourtant, se garde du danger qui voudra; car nul dorénavant ne pourra prétendre excuse d'ignorance.
  50. Jean Calvin. [www.info-bible.org/histoire/reforme/traite-des-reliques-jean-calvin.htm Le traite des reliques.]
  51. Сун-чжон Ким. Жан Кальвин и некоторые проблемы швейцарской Реформации. — Страница 22.
  52. Jacques Albin Simon Collin de Plancy. [commons.wikimedia.org/w/index.php?title=File:T_1.pdf&page=7 Dictionnaire critique des reliques et des images miraculeuses.] — T. 1.
  53. Jacques Albin Simon Collin de Plancy. [commons.wikimedia.org/wiki/File:T_2..pdf Dictionnaire critique des reliques et des images miraculeuses.] — T. 2.
  54. Jacques Albin Simon Collin de Plancy. [commons.wikimedia.org/wiki/File:T_3.pdf Dictionnaire critique des reliques et des images miraculeuses.] — T. 3.
  55. 1 2 3 [www.skeptik.net/miracles/relic.htm Отчёт VIII-го Отдела Народного Комиссариата Юстиции Съезду Советов] (отрывки из журнала). // «Революция и церковь». — 1920 г. — № 9—12.
  56. Блок М. [www.lib.ru/FILOSOF/BLOK_M/apologia.txt_Piece40.03 Апология истории.] (Серия «Памятники исторической мысли»). / Пер. с фр. Е. М. Лысенко, прим. А. Я. Гуревича. — М.: Наука. — 1973.
  57. Ченцова В. Г. Мощи святого архимандрита Кумненоса и мастер Ефрем. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. — 2011. — № 4 (46). — С. 95—101.
  58. [ezh.sedmitza.ru/index.html?did=595 Канонизация святых в 1550—1721 гг. // Православная энциклопедия. Том «Русская православная церковь».]
  59. [www.pravoslavie.ru/arhiv/060214194702.htm 16 февраля (Документы истории).] // Православие.ru.
  60. 1 2 Кирьянова О. Г. [ricolor.org/history/ka/period/4/moshi_1917 Участь мощей святых в России после 1917 года.] // Миссионерское обозрение. — № 10. — 2005.
  61. [www.pravoslavie.ru/arhiv/5529.htm 30 июля (Документы истории)] на сайте Православие.ru.
  62. Данилушкин М. и др. [www.krotov.info/acts/20/1920/1923obno.html История Русской Православной Церкви. Новый патриарший период. Том 1. 1917—1970.] — СПб.: Воскресение. — 1997. — Стр. 856—858.
  63. Русак В. [lib.eparhia-saratov.ru/books/16r/rusak/historyrch/41.html Вскрытие мощей // История российской церкви].
  64. Любартович В. А., Юхименко Е. М. [pasxa.eparhia.ru/monitoring/?ID=427 Собор Богоявления в Елохове. История храма и прихода.]
  65. [a-theism.com/index.php?option=com_content&task=view&id=8&Itemid=212 Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков.] // Редактор-составитель Ю. Г. Фельтишинский и Г. И. Чернявский. — М. — 2004.
  66. Ершов А. Л. Вскрытие мощей блаженного Киприана Суздальского в 1938 г. в с. Воскресенском Лежневского района. // Государство, общество, церковь в истории России ХХ века: Мат-лы ХII Международ. науч. конф., Иваново, 20—21 февраля 2013 г. — Иваново : Иван. гос. ун-т. — 2013. — Ч. 1. — С. 137—139.
  67. [www.rusoir.ru/print/02/232/index.html Письмо патриарха Алексия в Совет по делам РПЦ о передаче мощей князя Даниила и митрополита Алексия в патриарший Богоявленский собор.]
  68. [www.pravoslavie.ru/put/sv/muromec.htm Илья Муромец: святой богатырь.]

Напишите отзыв о статье "Мощи"

Ссылки

  • Рубский Вячеслав, свящ. [www.pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=659#10 Почитание мощей угодников Божиих.]
  • [web.archive.org/web/20070929103054/www.rustrana.ru/print.php?nid=1312 О нетлении Святых Мощей.] // 16.7.2005.
  • [www.krotov.info/history/20/1910/1919marshade.htm Вскрытие мощей в первые годы советской власти.] // krotov.info.
  • [www.skeptik.net/miracles/relic.htm Отчёт VIII-го Отдела Народного Комиссариата Юстиции Съезду Советов]
  • [www.krotov.info/history/20/1940/basin.htm#99 Возвращение мощей святых Русской Православной церкви в 1940-х годах.] // krotov.info.
  • [scepsis.ru/library/id_1471.html Вскрытие мощей Тихона Задонского и Митрофана Воронежского.] // scepsis.ru.
  • [scepsis.ru/library/id_1476.html «На „вскрытии“ (Впечатления очевидца)».] // scepsis.ru.

Литература

Отрывок, характеризующий Мощи

Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.



После своего объяснения с женой, Пьер поехал в Петербург. В Торжке на cтанции не было лошадей, или не хотел их смотритель. Пьер должен был ждать. Он не раздеваясь лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался.
– Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? – спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и всё продолжал думать о том же – о столь важном, что он не обращал никакого .внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но всё равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали всё одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, всё на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо?», спрашивал себя Пьер. «Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным, а Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?», спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «умрешь – всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, – думал Пьер. И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна притти нынче или завтра – всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m mе Suza. [мадам Сюза.] Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой то Аmelie de Mansfeld. [Амалии Мансфельд.] «И зачем она боролась против своего соблазнителя, думал он, – когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.
– Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, – сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета, глазами.
Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухого. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением Адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичек, без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичек слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол, и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим.
Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.
– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Пьер задумался. – Да… да, я верю в Бога, – сказал он.
– В таком случае… – начал Вилларский, но Пьер перебил его. – Да, я верю в Бога, – сказал он еще раз.
– В таком случае мы можем ехать, – сказал Вилларский. – Карета моя к вашим услугам.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что то тихо сказал ему по французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
– Что бы ни случилось с вами, – сказал он, – вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, – прибавил Вилларский; – желаю вам мужества и успеха. И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно – темно: только в одном месте горела лампада, в чем то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «Вначале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие – ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. – «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего то. Дверь отворилась, и кто то вошел.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что то вроде ожерелья, и из за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
– Для чего вы пришли сюда? – спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. – Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
В ту минуту как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
– Да, я… я… хочу обновления, – с трудом выговорил Пьер.
– Хорошо, – сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: – Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?… – сказал ритор спокойно и быстро.
– Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, – сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по русски об отвлеченных предметах.
– Какое понятие вы имеете о франк масонстве?
– Я подразумеваю, что франк масонство есть fraterienité [братство]; и равенство людей с добродетельными целями, – сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. Я подразумеваю…
– Хорошо, – сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. – Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
– Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, – сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. – Я был атеистом, – отвечал Пьер.
– Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? – сказал ритор после минутного молчания.
– Да, да, – подтвердил Пьер.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
– Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, – сказал он, – и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, – сказал он и вышел из комнаты.
– Противоборствовать злу, царствующему в мире… – повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя – исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность , соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти.
– В седьмых старайтесь, – сказал ритор, – частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
«Да, это должно быть так», – думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество , и щедрость , и добронравие , и любовь к человечеству , и в особенности повиновение , которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется.
– Я готов на всё, – сказал Пьер.
– Еще должен вам сообщить, – сказал ритор, – что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, – сказал ритор, – есть наименование какой нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.
Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья.
– Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, – говорил ритор, ближе подходя к Пьеру. – В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.
– Но я с собою ничего не имею, – сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, что он имеет.
– То, что на вас есть: часы, деньги, кольца…
Пьер поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:
– В знак повиновенья прошу вас раздеться. – Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтобы избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно – и подал ему туфлю на левую ногу. С детской улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом ритором, ожидая его новых приказаний.
– И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, – сказал он.
– Мое пристрастие! У меня их было так много, – сказал Пьер.
– То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, – сказал масон.
Пьер помолчал, отыскивая.
«Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» Перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная которому отдать преимущество.
– Женщины, – сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.
– Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас…
Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостью и умилением переполнявший его душу.


Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: «Да, да, согласен», – и с сияющею детскою улыбкой, с открытой, жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтобы он был проведен по какому то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку. – Теперь ты видел малый свет, – сказал ему чей то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [так проходит мирская слава.]
Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было 7 больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.
– Он прежде должен получить лопату, – сказал шопотом один из братьев.
– А! полноте пожалуйста, – сказал другой.
Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтобы он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: «Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу». И помолчав несколько времени, прибавил: – «Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых». В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.
Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка. отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.
«В наших храмах мы не знаем других степеней, – читал „великий мастер, – кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества“.
Кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его. Пьер, с слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.
Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.
Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.


На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.
– Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лёлей, mon сher? [дорогой мoй?] Ты в заблуждении, – сказал князь Василий, входя в комнату. – Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами. – Пьер хотел отвечать, но он перебил его. – И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, – сказал он, – ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своей честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, – прибавил он, понизив голос. – Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, – он потянул его вниз за руку, – здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.
Князь Василий внушительно взглянул на Пьера. – Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.
Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле – сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.
– Ну, мой милый, – шутливо сказал князь Василий, – скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. – Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:
– Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! – Он вскочил и отворил ему дверь.
– Идите же, – повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.
– Что с тобой? Ты болен?
– Идите! – еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.
Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.


Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она – хотя и не понимая его значения – по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:
– Un cerveau fele – je le disais toujours. [Полусумасшедший – я всегда это говорил.]
– Я вперед сказала, – говорила Анна Павловна о Пьере, – я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только приехал из за границы, и помните, у меня как то вечером представлял из себя какого то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, что случится.
Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устроивать, вечера, на которых собиралась, во первых, la creme de la veritable bonne societe, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la societe de Petersbourg, [сливки настоящего хорошего общества, цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества,] как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.
В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La creme de la veritable bonne societe [Сливки настоящего хорошего общества] состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из MorteMariet'a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d'un homme de beaucoup de merite, [весьма достойный человек,] одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.
Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.
Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: тем хуже для вас. Tu l'as voulu, George Dandin, [Ты этого хотел, Жорж Дандэн,] вот всё, что мы можем сказать. Вот что указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.
Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.
Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.
– Le Prince Hyppolite Kouraguine – charmant jeune homme. M r Kroug charge d'affaires de Kopenhague – un esprit profond, и просто: М r Shittoff un homme de beaucoup de merite [Князь Ипполит Курагин, милый молодой человек. Г. Круг, Копенгагенский поверенный в делах, глубокий ум. Г. Шитов, весьма достойный человек] про того, который носил это наименование.
Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее – совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе – было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.
– Vienne trouve les bases du traite propose tellement hors d'atteinte, qu'on ne saurait y parvenir meme par une continuite de succes les plus brillants, et elle met en doute les moyens qui pourraient nous les procurer. C'est la phrase authentique du cabinet de Vienne, – говорил датский charge d'affaires. [Вена находит основания предлагаемого договора до того невозможными, что достигнуть их нельзя даже рядом самых блестящих успехов: и она сомневается в средствах, которые могут их нам доставить. Это подлинная фраза венского кабинета, – сказал датский поверенный в делах.]
– C'est le doute qui est flatteur! – сказал l'homme a l'esprit profond, с тонкой улыбкой. [Сомнение лестно! – сказал глубокий ум,]
– Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l'Empereur d'Autriche, – сказал МorteMariet. – L'Empereur d'Autriche n'a jamais pu penser a une chose pareille, ce n'est que le cabinet qui le dit. [Необходимо различать венский кабинет и австрийского императора. Австрийский император никогда не мог этого думать, это говорит только кабинет.]
– Eh, mon cher vicomte, – вмешалась Анна Павловна, – l'Urope (она почему то выговаривала l'Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) l'Urope ne sera jamais notre alliee sincere. [Ах, мой милый виконт, Европа никогда не будет нашей искренней союзницей.]