Мунро-Фергюсон, Роналд, 1-й виконт Новар

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Роналд Кроуфорд Мунро-Фергюсон, 1-й виконт Новар
Ronald Craufurd Munro Ferguson, 1st Viscount Novar
14-й министр по делам Шотландии
24 октября 1922 — 22 января 1924
Глава правительства: Эндрю Бонар Лоу
Стэнли Болдуин
Предшественник: Роберт Мунро
Преемник: Уильям Адамсон
6-й генерал-губернатор Австралии
18 мая 1914 — 6 октября 1920
Монарх: Георг V
Предшественник: Томас Денман
Преемник: Генри Форстер
 
Рождение: 6 марта 1860(1860-03-06)
Керколди, Файф, Шотландия, Великобритания
Смерть: 30 марта 1934(1934-03-30) (74 года)
Керколди, там же
Отец: Роберт Фергюсон
Мать: Эмма Элиза Мандевиль
Супруга: Хелен Гермиона Гамильтон-Темпл-Блэквуд (18891934)
Дети: нет
Партия: Либеральная
Образование: Королевская военная академия
 
Награды:

Роналд Кроуфорд Мунро-Фергюсон, 1-й виконт Новар (англ. Ronald Craufurd Munro Ferguson, 1st Viscount Novar; 6 марта 1860, Керколди, Файф, Шотландия, Великобритания30 марта 1934, там же) — британский государственный и политический деятель, шестой генерал-губернатор Австралии с 18 мая 1914 по 6 октября 1920 год, четырнадцатый министр по делам Шотландии с 24 октября 1922 по 22 января 1924 года.





Биография

Молодые годы

Роналд Кроуфорд Фергюсон родился 6 марта 1860 года в доме в районе Райт города Керколди, Файф, Шотландия. Был старшим ребёнком в семье подполковника Роберта Фергюсона, богатого члена Палаты общин, и его жены Эммы Элизы (урожденной Мандевиль). В 1864 году его отец унаследовал имения Новар в Росс-Шире и Муиртон в Морайшире, и взял дополнительную фамилию Мунро. Роналд получил образование в Королевском военном училище[1].

Политическая карьера

В 1884 году Роналд Мунро-Фергюсон был избран в Палату общин. Он стал личным секретарем Арчибальда Примроуза, лидера либералов. Как и Примроуз, Мунро-Фергюсон был либеральным империалистом. Он поддержал империалистическую политику консервативного правительства, в том числе и ведение Второй англо-бурской войны, которая сделала его очень непопулярным среди радикального, антивоенного крыла Либеральной партии. Поэтому он имел мало надежд на включение себя в правительство премьер-министров Кэмпбелл-Баннермана или Асквита, несмотря на его очевидные таланты.

На посту генерал-губернатора Австралии

Поэтому, в феврале 1914 года, Мунро-Фергюсон был рад принять должность генерал-губернатора Австралии, отказавшись от должности губернатора Южной Австралии в 1895 году и Виктории в 1910 году. До назначения он стал Кавалером Большого креста Ордена Святого Михаила и Святого Георгия. Его политическая карьера, связи с либеральным правительством в Лондоне и империалистические взгляды подготовили его и склонили к активой роли в политической жизни Австралии, лучше чем любой из его предшественников, и в то же у него было достаточно здравого смысла, чтобы ограничить свою активность[1].

Он сдружился с двумя судьями Высокого суда Австралии: главным судьёй и бывшим премьер-министром штата Квинсленд сэром Сэмюэлем Гриффитом и бывшим премьер-министром Австралии сэром Эдмундом Бартоном. С ними он советовался во многих случаях, в том числе по вопросу осуществления резервных полномочий короны[2].

Австралийские федеральные выборы 1914 года

Либеральное правительство премьер-министра Джозефа Кука имело большинство в Палате представителей, а лейбористы — в Сенате, и систематически использовали его для попыток отставки правительства. Для решения этой проблемы, Кук решил прибегнуть к роспуску обеих палат парламента и проведению новых выборов в соответствии с разделом №57 Конституции.

2 июня 1914 года, всего лишь через три недели после вступления Мунро-Фергюсона в должность, Кук официально подал прошение о роспуске. Мунро-Фергюсон взял просьбу на рассмотрение в течение нескольких дней. Парламент, избранный в 1913 году имел в распоряжении ещё два года для работы. Когда Мунро-Фергюсон поручил приготовить роспуск, он был яростно осуждён Лейбористской партией, которая утверждала, что Кук манипулировал конституцией, чтобы получить контроль над Сенатом. Мунро-Фергюсон, учитывая кризис британской Палаты лордов 1910 года, высказал мнение, что нижняя палата должна преобладать. Как ни парадоксально, консерваторы утверждали, что генерал-губернатор должен всегда следовать советам своего премьер-министра, а лейбористы — что по своему усмотрению.

В середине кампании за выборы 1914 года, пришло сообщение о начале Первой мировой войны, вызвавшее острый кризис в австралийском правительстве. Парламент был распущен, а правительство существовало во временном режиме. Кроме того, Австралия в 1914 году не имела право на самостоятельное участие в международных делах, и поэтому политики были полностью неопытны в таких делах. В этих условиях, Мунро-Фергюсон был единственным человеком, как с конституционными полномочиями, так и доверием к действиям. Именно он созвал правительство, реализовал план мобилизации и вёл переговоры с правительством в Лондоне. Маневрирование Кука имело неприятные последствия, и после сентябрьских выборов Эндрю Фишер вернулся к власти[1].

Австралия в состоянии войны

Уильям Хьюз стал движущей силой военной экономики. Он сформировал тесные отношения с Мунро-Фергюсоном, увидевшим в нём агента британских военных усилий, а не просто представителя короны. Он открыто поддержал тех, кто стремился к войне, и был против тех, кто был против войны[1].

В октябре 1915 года, Фишер подал в отставку, и Хьюз сменил его на посту премьер-министра. Манро Фергюсон признал военные качества Хьюза, поддержав его в частном порядке и публично. Хьюз был убежден, что только введение воинской повинности позволит Австралии поддерживать свою приверженность военным усилиям и Мунро-Фергюсон оказывал ему всяческую поддержку. Как Хьюз, так и Мунро-Фергюсон считал срыв призывных референдумов в октябре 1916 года и декабре 1917 года, бедствием для Австралии и военных усилий. Когда Хьюз был исключен из Лейбористской партии после первого референдума, Мунро-Фергюсон позволил ему остаться на своем посту в качестве миноритарного премьер-министра и призвал Хьюза и Кука к формированию новой партии, Националистической, с платформой «выиграть войну».

Когда Дэвид Ллойд Джордж стал премьер-министром Великобритании, Хьюз общался непосредственно с ним (иногда на валлийском), в результате чего Мунро-Фергюсон жаловался на отрицание своей роли в качестве средства общения между Лондоном и Мельбурном. Несмотря на энергичные утверждения Мунро-Фергюсона, он не смог в долгосрочной перспективе остановить падение влияния офиса. После того, как в 1918 году Австралия получила право самостоятельного участия в международных делах, которые он сделал, дни влияния Мунро-Фергюсона закончились.

Послевоенная деятельность и отставка

В мае 1919 года Мунро-Фергюсон известил Лондон о своем желании уйти в отставку. Он был оставлен на посту для наблюдения за австралийским туром принца Уэльского в 1920 году. В октябре 1920 года, после шести лет генерал-губернаторства, Мунро-Фергюсон ушёл в отставку. Вернувшись домой, он был возведен в звание пэра, как виконт Новар, из Райта в графстве Файф и Новара в графстве Росс. В 1922 году он был назначен министром по делам Шотландии в консервативном правительстве премьер-министра Эндрю Бонара Лоу, и занимал этот пост до 1924 года, уже при Стэнли Болдуине. В 1926 году он стал кавалером Ордена Чертополоха.

Личная жизнь и смерть

В 1889 году Мунро-Фергюсон, виконт Новар женился на леди Хелен Гермионе (18639 апреля 1941), дочери Фредерика Гамильтона-Темпл-Блэквуда, 1-го маркиза Дафферин и Ава. Брак был бездетным. Леди Новар работала в британском обществе Красного Креста, и в 1918 году стала Дамой Большого креста Ордена Британской империи.

Роналд Кроуфорд Мунро-Фергюсон, 1-й виконт Новар скончался 30 марта 1934 года в возрасте 74 лет. Так как он не оставил потомков, его титул умер с ним. Его работы являются чрезвычайно важным источником для историков австралийской политики и роли Австралии в Первой мировой войне. Леди Новар умерла в 1941 году[3]. Он был близким другом сэра Сесила Спринг-Райса, с которыми переписывался в течение многих лет[4].

Напишите отзыв о статье "Мунро-Фергюсон, Роналд, 1-й виконт Новар"

Примечания

  1. 1 2 3 4 [gutenberg.net.au/dictbiog/0-dict-biogMu-My.html#munro-ferguson1 Dictionary of Australian Biography Mu-My ]
  2. Donald Markwell, "Griffith, Barton and the early governor-generals [sic]: aspects of Australia's constitutional development", Public Law Review, 1999.
  3. [thepeerage.com/p5787.htm#i57864 Person Page 5787 ]
  4. [archive.spectator.co.uk/article/12th-october-1929/23/sir-cecil-spring-rice Sir Cecil Spring Rice » 12 Oct 1929 » The Spectator Archive ]

Ссылки

  • [www.adb.online.anu.edu.au/biogs/A100605b.htm Роналд Мунро-Фергюссон], Словарь австралийских биографий

Отрывок, характеризующий Мунро-Фергюсон, Роналд, 1-й виконт Новар

Но каким образом тогда этот старый человек, один, в противность мнения всех, мог угадать, так верно угадал тогда значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?
Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его.
Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями из в немилости находящегося старика выбрать его против воли царя в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.
Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.
Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.


5 ноября был первый день так называемого Красненского сражения. Перед вечером, когда уже после многих споров и ошибок генералов, зашедших не туда, куда надо; после рассылок адъютантов с противуприказаниями, когда уже стало ясно, что неприятель везде бежит и сражения не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира.
День был ясный, морозный. Кутузов с огромной свитой недовольных им, шушукающихся за ним генералов, верхом на своей жирной белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день французских пленных (их взято было в этот день семь тысяч). Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных, обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных французских орудий. При приближении главнокомандующего говор замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с красным околышем шапке и ватной шинели, горбом сидевшей на его сутуловатых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.
Кутузов, казалось, чем то озабочен и не слышал слов генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли особенно жалкий вид. Большая часть лиц французских солдат были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.
Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два солдата – лицо одного из них было покрыто болячками – разрывали руками кусок сырого мяса. Что то было страшное и животное в том беглом взгляде, который они бросили на проезжавших, и в том злобном выражении, с которым солдат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся и продолжал свое дело.
Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух солдат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздумчиво покачал головой. В другом месте он заметил русского солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что то ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением покачал головой.
– Что ты говоришь? Что? – спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского полка.
– А, знамена! – сказал Кутузов, видимо с трудом отрываясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно оглянулся. Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его сло ва, смотрели на него.
Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто то из свиты махнул, чтобы державшие знамена солдаты подошли и поставили их древками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько секунд и, видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.
– Благодарю всех! – сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. – Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава вовеки! – Он помолчал, оглядываясь.
– Нагни, нагни ему голову то, – сказал он солдату, державшему французского орла и нечаянно опустившему его перед знаменем преображенцев. – Пониже, пониже, так то вот. Ура! ребята, – быстрым движением подбородка обратись к солдатам, проговорил он.
– Ура ра ра! – заревели тысячи голосов. Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле, склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто насмешливым, блеском.
– Вот что, братцы, – сказал он, когда замолкли голоса…
И вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам.
В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение, чтобы яснее слышать то, что он скажет теперь.
– А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они – видите, до чего они дошли, – сказал он, указывая на пленных. – Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?
Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил голову.
– А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им, м… и… в г…. – вдруг сказал он, подняв голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивавших ряды солдат.
Слова, сказанные Кутузовым, едва ли были поняты войсками. Никто не сумел бы передать содержания сначала торжественной и под конец простодушно стариковской речи фельдмаршала; но сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое, то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты, выраженное этим, именно этим стариковским, добродушным ругательством, – это самое (чувство лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком. Когда после этого один из генералов с вопросом о том, не прикажет ли главнокомандующий приехать коляске, обратился к нему, Кутузов, отвечая, неожиданно всхлипнул, видимо находясь в сильном волнении.


8 го ноября последний день Красненских сражений; уже смерклось, когда войска пришли на место ночлега. Весь день был тихий, морозный, с падающим легким, редким снегом; к вечеру стало выясняться. Сквозь снежинки виднелось черно лиловое звездное небо, и мороз стал усиливаться.
Мушкатерский полк, вышедший из Тарутина в числе трех тысяч, теперь, в числе девятисот человек, пришел одним из первых на назначенное место ночлега, в деревне на большой дороге. Квартиргеры, встретившие полк, объявили, что все избы заняты больными и мертвыми французами, кавалеристами и штабами. Была только одна изба для полкового командира.
Полковой командир подъехал к своей избе. Полк прошел деревню и у крайних изб на дороге поставил ружья в козлы.
Как огромное, многочленное животное, полк принялся за работу устройства своего логовища и пищи. Одна часть солдат разбрелась, по колено в снегу, в березовый лес, бывший вправо от деревни, и тотчас же послышались в лесу стук топоров, тесаков, треск ломающихся сучьев и веселые голоса; другая часть возилась около центра полковых повозок и лошадей, поставленных в кучку, доставая котлы, сухари и задавая корм лошадям; третья часть рассыпалась в деревне, устраивая помещения штабным, выбирая мертвые тела французов, лежавшие по избам, и растаскивая доски, сухие дрова и солому с крыш для костров и плетни для защиты.
Человек пятнадцать солдат за избами, с края деревни, с веселым криком раскачивали высокий плетень сарая, с которого снята уже была крыша.
– Ну, ну, разом, налегни! – кричали голоса, и в темноте ночи раскачивалось с морозным треском огромное, запорошенное снегом полотно плетня. Чаще и чаще трещали нижние колья, и, наконец, плетень завалился вместе с солдатами, напиравшими на него. Послышался громкий грубо радостный крик и хохот.
– Берись по двое! рочаг подавай сюда! вот так то. Куда лезешь то?
– Ну, разом… Да стой, ребята!.. С накрика!
Все замолкли, и негромкий, бархатно приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, враз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «Уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» Но, несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся, и в установившемся молчании слышалось тяжелое пыхтенье.
– Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби… тоже мы пригодимся.
Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, саженей в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.
– Иди, что ли… Падай, эка… Чего стал? То то… Веселые, безобразные ругательства не замолкали.
– Вы чего? – вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих.
– Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! – крикнул фельдфебель и с размаху ударил в спину первого подвернувшегося солдата. – Разве тихо нельзя?
Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал, покряхтывая, обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.
– Вишь, черт, дерется как! Аж всю морду раскровянил, – сказал он робким шепотом, когда отошел фельдфебель.
– Али не любишь? – сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.
В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице короля и захватить его.