Наджибулла, Мохаммад

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Мохаммад Наджибулла
пушту محمد نجيب الله<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Президент Афганистана
30 ноября 1987 года — 16 апреля 1992 года
Предшественник: должность восстановлена
Мухаммед Дауд (до 1978)
Преемник: Себгатулла Моджадиди
Абдул Рахим Хатеф (и. о.)
4-й Председатель Революционного совета Афганистана
30 сентября 1987 года — 30 ноября 1987 года
Предшественник: Х.М. Чамкани
Преемник: должность упразднена
он сам как Президент Афганистана
Генеральный секретарь ЦК НДПА
4 мая 1986 года — 16 апреля 1992 года
Предшественник: Бабрак Кармаль
Преемник: должность упразднена
Начальник Службы государственной безопасности
11 января 1980 года — 21 ноября 1985 года
Президент: Бабрак Кармаль
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Гулям Фарук Якуби
 
Вероисповедание: Ислам, суннитского толка
Рождение: 6 августа 1947(1947-08-06)
Гардез, Королевство Афганистан
Смерть: 27 сентября 1996(1996-09-27) (49 лет)
Кабул, Исламский Эмират Афганистан
Место погребения: Гардез, Пактия
Отец: Ахтар Мохаммад[1]
Супруга: Фатани Гилани[1]
Дети: три дочери
Партия: НДПА (1965—1992)
Образование: Кабульский университет
Профессия: Врач-гинеколог

Мохаммад Наджибулла́ (пушту محمد نجيب الله‎ — Mohammad Najibullāh; 6 августа 1947, Гардез, Королевство Афганистан27 сентября 1996, Кабул, Афганистан) — афганский государственный деятель, дипломат, президент Демократической Республики Афганистан (ДРА) в 19871992 годах. Председатель Революционного совета ДРА (1987), генеральный секретарь ЦК правящей партии НДПА (1986—1992), начальник Службы государственной безопасности (ХАД) (1980—1986).

Получил известность на посту главы ХАД за свои жёсткие методы[2] и хорошие организаторские способности, из-за чего привлёк внимание советского руководства, при поддержке которого в 1986 году сменил во главе ДРА ушедшего в отставку Кармаля. Придя к власти и пытаясь расширить поддержку режима среди населения Афганистана, инициировал политику «национального примирения», заявив о готовности создания коалиционного правительства с представителями моджахедов и отказа НДПА от монополии на власть. Принятая в 1987 году конституция провозгласила ислам государственной религией, допускала применение шариата и уже не содержала никаких упоминаний социализма или коммунизма[3]. Эти меры имели ограниченный успех, и режим ДРА продолжал восприниматься населением как навязанный извне, в то время как моджахеды отвергли предложение о мирных переговорах. Осознавая своё шаткое положение, Наджибулла выступал против вывода советских войск из страны, который, однако, был завершён в 1989 году, а гражданская война продолжилась с ещё большей интенсивностью. Спустя год после распада СССР, лишившийся внешней поддержки и оказавшийся в международной изоляции, режим ДРА был свергнут моджахедами. Наджибулла укрылся в здании миссии ООН в Кабуле, где пребывал до 1996 года, пока не был захвачен и казнён захватившими власть талибами.





Жизненный путь

Юность

Мохаммад Наджибулла родился 6 августа 1947 года в Кабуле в семье государственного служащего Ахтара Мохаммада. По происхождению пуштун из клана ахмадзай племени сулейманхель гильзайского племенного союза[1]. Его семейные корни находятся в провинции Пактия[4]. Пластун и Адрианов в своей работе «Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики» указывают родной деревней Наджибуллы селение Милан[5]. В 1964 году Наджибулла окончил лицей «Хабибия», после чего поступил на медицинский факультет Кабульского университета. В 1965 году он вступил в НДПА, а с августа 1971 года — член руководящих органов легальной Ассоциации студентов Кабульского университета[4]. В интервью газете «Известия» 29 декабря 1989 года Наджибулла о себе сказал так:

Как я стал революционером? Учился в лицее в Кабуле, а отец мой служил в Пешаваре, и я к нему ездил каждый год на каникулы. Где-то за Джелалабадом обычно был привал. И там, у прозрачного водопада, все отдыхали. Женщины обычно чуть выше поднимались, мужчины отдельно у подножия останавливались. И вот одна женщина бежит по тропинке сверху и кричит кому-то из мужчин: у тебя сын родился. Все стали подниматься наверх. И я смотрю, минут двадцать всего прошло, и эта женщина, что родила, поднялась на ноги, завернула сына в шаль и тронулась с караваном кочевников в путь. Я ощутил какой-то внутренний толчок, меня била дрожь. Как же так, думал я, почему афганская женщина должна рожать на земле, среди камней, как беспризорное животное! Поверьте, ни о какой революции я тогда не подумал, просто гнев и стыд душили меня. Ведь я любил свою землю и свой народ. Что же, он должен жить хуже всего рода человеческого?[6]

Студентом Наджибулла активно участвовал в массовых антиправительственных выступлениях столичной молодёжи, за что два раза подвергался аресту. В 1969 году он был впервые арестован. На судебном процессе его обвиняли в «участии в противозаконных забастовках и демонстрациях», «нарушении общественной безопасности и нагнетании напряжённости», а также в «создании условий для призыва народа к восстанию» и «провоцировании беспорядков и столкновении с полицией». В январе следующего года он был вновь арестован за участие в антиамериканской демонстрации в Кабуле в связи с визитом в страну вице-президента США Спиро Агню[1]. В 1975 году он окончил Кабульский университет по специальности врач-гинеколог. В том же году по решению фракции НДПА «Парчам» он возглавил кабульскую провинциальную комиссию партии по созданию в столице и провинции ячеек и комитетов Демократической организации молодёжи Афганистана[4].

Партийная деятельность

После Саурской революции Наджибулла вошёл в состав высшего органа республики — Революционного совета, возглавив Кабульский комитет партии. 28 июня 1978 года Наджиб был отправлен послом ДРА в Иран[1]. Однако уже в октябре того же года, обвинённый вместе с другими лидерами «Парчам» в антиправительственном заговоре, Наджиб был снят с поста и лишён гражданства. После этого он был вынужден скрываться в Москве, где находился вплоть до ввода Советской Армии в Афганистан.

В декабре 1979 года по возвращении в страну Наджибулла получил пост руководителя Службы государственной безопасности (ХАД). В 1983 году ему было присвоено воинское звание генерал-лейтенанта[7].

Во главе государства

24 ноября 1986 года XX пленум ЦК НДПА принял отставку Бабрака Кармаля назначив исполняющим обязанности председателя Революционного совета ДРА Хаджи Мохаммада Цамкани, который 30 сентября 1987 года сложил с себя полномочия, в связи с переходом на другую должность. Новым председателем Революционного совета Демократической Республики Афганистан 1 октября стал генеральный секретарь ЦК НДПА Мохаммад Наджибулла.

Политика национального примирения

30-31 декабря 1986 года в Кабуле состоялся чрезвычайный расширенный XXI пленум ЦК НДПА, на котором с большим докладом выступил Наджибулла. На пленуме были подробно изложены необходимость и цели национального примирения, заключавшиеся прежде всего в установлении мира и безопасности в стране и прекращении братоубийственной войны. Наджибулла в своём докладе выдвинул два направления: внутреннее и внешнее. Во внутренней политике предлагалось прекратить огонь всех противоборствующих сторон с 15 января следующего года; привлечь племенных вождей и местных авторитетов зон племён, Хазараджата и Нуристана к сотрудничеству с народной властью; перейти к диалогу с политическими силами, находящиеся в оппозиции, а также смело и открыто установить контакты с вооружённой оппозицией и нейтралами; создать необходимые условия и содействовать возвращению на родину афганских беженцев[8].

Политика национального примирения началась с освобождения нескольких тысяч политических заключённых[9]. 15 января 1987 года афганская армия прекратила огонь из всех видов оружия. Наджибулла призвал вооружённую оппозицию прекратить огонь с 12 ночи 15 января до 12:00 16 июля, но уже спустя два дня после прекращения огня со стороны афганской армии, лидеры вооружённой оппозиции на совещании в Пешаваре решительно отвергли мирные инициативы афганских властей, подтвердив своё намерение вести вооружённую борьбу до победного конца[10]. Несмотря на это, за три дня перемирия на сторону народной власти в Герате перешли 3,5 тыс. вооружённых мятежников, в провинции Фарьяб — 500, а в страну вернулись 120 семей афганских беженцев[9]. Всего к 10 февраля на сторону властей перешло более 20 вооружённых групп общей численностью свыше 10 тыс. человек, а число вернувшихся из Пакистана и Ирана беженцев к середине марта достигло более 34 тыс. человек[10].

25 февраля Наджибулла предложил противоборствующей стороне встретиться для переговоров в столице, либо в нейтральной стране с целью обсуждения вопроса о создании правительства национального согласия, но противники кабульского руководства не приняли это предложение[10]. Афганский лидер, придерживаясь курса на национальное примирение, предпринял новую попытку для реализации поставленных целей. В июле того же года в стране была введена многопартийная система[9]. Представителям вооружённой оппозиции предлагалось занять государственные посты в руководстве страны и предоставлялись полномочия самостоятельно создавать в местах своего проживания органы власти и обеспечивать на подвластной им территории мир и безопасность. К концу августа представители афганской вооружённой оппозиции возглавляли 14 уездов и четыре провинции, а к октябрю под контроль правительства перешло 1600 кишлаков, практически полностью от вооружённых банд были освобождены провинции Фарах и Нимруз, население которых объявило их зонами мира, 30 тыс. мятежников из 174 вооружённых формирований и более 100 тыс. членов их семей перешли на сторону правящей власти, ещё 90 тыс. человек вернулись из пакистанских и иранских лагерей беженцев[9][10]. Однако при всём этом гражданская война в Афганистане не прекращалась. Политика национального примирения отвергалась не только непримиримой оппозицией, но и вызвала противоречия в самой НДПА, а военно-политическая напряжённость в стране только усиливалась.

С 30 ноября по 1 декабря в Кабуле прошло заседании Лойи Джирги, в ходе которой была утверждена Конституция Афганистана, новое наименование страны — Республика Афганистан, а Мохаммад Наджибулла избран президентом Афганистана. Следуя курсу на национальное примирение, Президиум Революционного совета в конце января следующего года обнародовал Указ «О помиловании некоторых командиров вооружённых групп оппозиции, ранее заочно приговорённых к смертной казни», в частности, помиловав таких полевых командиров, как Ахмад Шах Масуд, Джалалуддин Хаккани и Исмаил-хан[10]. С приходом к власти Наджибулла попытался также изменить сложившиеся отношения между НДПА и мусульманским духовенством. Афганский лидер и члены руководства страны стали посещать крупнейшие мечети Кабула и участвовать в пятничных намазах; правительство осуществляло поддержку в стране Ислама и духовенства. При президенте был образован Исламский консультативный совет, а 13 марта 1988 года Наджибулла объявил о решении правительства открыть Исламский университет[9]. За период с января 1987 по февраль 1988 гг. за счёт государственных средств в стране было построено 20 мечетей и 324 находилось в ремонте, стала выходить орган Высшего совета улемов и духовенства — еженедельная газета «Эршад-е ислам», на нужды 4200 паломников в Мекку и Медину из казны было выделено 313 млн афгани (около 6,2 млн$) и 4,7 млн афгани (около 93 тыс.$) для 102 паломников в Кербелу[10]. С другой стороны государство поддерживало деятельность всего 10 медресе, 10 домой «хранителей Корана», 134 шиитских молельных домов и 2 тыс. 474 мечетей из 15 тыс. в стране[9]. По данным Слинкина государство обеспечивало зарплатой около 20 тыс. служителей культа[10], а по данным Христофорова только 11 500 служителей культа находились на частичном государственном обеспечении, причём размеры ежемесячных выплат муллам в среднем составляли от 500 до 2 тыс. 900 афгани (от 10 до 60$), в то время как исламские комитеты, организованные оппозицией на подконтрольной ей территории, выплачивали духовным лицам ежемесячное содержание, превышающее правительственное в три раза[9].

Мятеж Таная

В августе 1989 года в Кабуле была раскрыта подпольная диверсионно-террористическая организация и вскоре следствию предстал заговор с целью свержения правящей власти, в которой оказались замешаны армейские офицеры. К концу года были арестованы сотни человек, включая несколько генералов афганской армии, что вызвало ответную реакцию министра обороны и члена фракции «Хальк» Шахнаваза Таная, который в один из дней, покидая кабинет президента, с возмущением сказал: «Это — заговор против меня лично и против халькистов»[11]. Он укрылся в Министерстве обороны и под угрозой поднять армию потребовал освободить арестованных генералов. Тогда Наджибулла освободил четверых генералов. Однако на этом конфликт между министром обороны и президентом не был исчерпан.

6 марта 1990 года Шахнаваз Танай возглавил вооружённый мятеж халькистов против Наджибуллы. Утром этого дня он с группой офицеров и сильной охраной прибыл на аэродром Баграм, располагавшейся в 50 км к северу от Кабула[12]. На его стороне выступили 4 и 15-я танковая бригады, а также поддержали 52-й полк связи и 40-я дивизия. Генерал лично отдал приказ о нанесении бомбовоштурмовых ударов по Кабулу[11]. Вскоре по приказу президента против путчистов был введён весь арсенал сил и средств. Ожесточённые бои правительственных войск с мятежниками развернулись в районе Министерства обороны, Главного политического управления армии и вокруг авиабазы Баграм. Блокировав вначале здания Министерства обороны и Главного политического управления, части президентской гвардии затем взяли их штурмом. Авиация, расположенная в районе Мазари-Шарифа, которая осталась верной президенту, подвергла авиаударам Баграмский аэродром; дивизионом реактивных снарядов «Ураган» по аэродрому было выпущено 200 снарядов, поразив взлётно-посадочную полосу и стоянки самолётов[12]. Наджибулла позже говорил: «Я так бомбил Баграм, что от него даже камня не осталось»[11]. В 12 часов 25 минут 7 марта Танай вместе с другими взбунтовавшимися генералами и семьями вылетел с аэродрома Баграм и приземлился в Пакистане, где он встретился с начальником сухопутных войск Пакистана генералом Аслам Бегом и шефом пакистанской разведки Шамсур Рахманом Каллу, причём во встрече участвовал один из лидеров вооружённой оппозиции Гульбеддин Хекматияр[11]. К 8 марта правительственные войска взяли под контроль Баграмский аэродром. По мнению Слинкина

главный итог мартовского мятежа заключался в том, что он, как ничто другое до этого, отчётливо высветил организационную слабость и политическую несостоятельность НДПА, как правящей партии. С этого времени разногласия в высшем партийном руководстве ещё больше обострились <…> Мятеж оказал разлагающее воздействие и на вооружённые силы, главную опору левого кабульского режима. В рядах офицерского корпуса усилились недоверие к высшему руководству и разочарование в партийных делах. <…> Факты убедительно свидетельствуют, что паруса мартовских событий в Кабуле наполнялись ветром не одиночек, а значительной по численности радикально настроенной части Хальк. Именно она во главе с её влиятельными лидерами прибегла к вооружённому выступлению как к последнему средству, чтобы убрать парчамиста Наджибуллу, вернуть себе власть и таким образом разрешить непримиримые противоречия со своими внутрипартийными соперниками[11].

Пластун считает, что «выступление Ш. Н. Таная, несмотря на весь трагизм ситуации, стало знаковым моментом в жизни Наджибуллы. Он стал превращаться во всё более признаваемого лидера общенационального масштаба, с которым начали связывать свои надежды на будущее всё более широкие слои афганского народа»[13].

Продолжение войны. Свержение

Мохаммад Наджибулла
в телеобращении к нации от 29 июля 1986 года

Дружба, завещанная нам отцами, озарённая гением Ленина и прозорливостью Амануллы-хана, стала ещё глубже, ещё крепче. Она переросла в братство по крови, в братство по оружию и борьбе. Она стала интернационализмом в действии, она стала патриотизмом в действии! …Мы пойдём вперёд, ощущая братскую поддержку и опираясь на нерушимое патриотическое единство. Наша дружба с СССР — вечна![14]

Вывод советских войск из Афганистана начался 15 мая 1988 года, в соответствии с заключёнными в апреле того же года Женевскими соглашениями о политическом урегулировании положения вокруг ДРА. 15 февраля 1989 года последний советский военнослужащий покинул Афганистан. С выводом советских войск из Афганистана для государственных органов и афганской армии складывалась тяжёлая обстановка, поскольку кабульский режим остался один на один против вооружённой оппозиции. Через четыре дня после вывода советских войск в стране было введено чрезвычайное положение. С целью осуществления централизованного руководства страной в условиях чрезвычайного положения указом президента был создан Высший совет обороны родины (ВСОР)[15]. Пакистанские и американские чиновники ожидали быстрой победы моджахедов[16]. Однако в течение полугода эти ожидания не оправдались. В результате своевременной поставки оружия и боеприпасов из СССР афганские вооружённые силы смогли отразить многократные наступления отрядов вооружённой оппозиции на Джелалабад, Гардез, Газни, Кандагар, Шинданд, Файзабад, Саланг. 4 мая 1990 года указом президента чрезвычайное положение было отменено[12].

На протяжении трёх лет правительству Наджибуллы удавалось держаться у власти. Вскоре после августовских событий в СССР в 1991 году, министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев заявил: «В Афганистане всё готово к урегулированию — мешает этому только советская поддержка „экстремистов“ во главе с Наджибуллой»[17]. 15 ноября того же года министр иностранных дел СССР Борис Панкин дал официальное согласие на прекращение военных поставок кабульскому режиму[18]. С 1 января 1992 года Россия прекратила поставки всех вооружений и боеприпасов правительственным войскам и, начиная с этого времени, ситуация в Афганистане начала заметно ухудшаться. В стране стала ощущаться острая нехватка топлива и продовольствия, а оппозиция на этом фоне активизировала свою агитационную и подрывную деятельность, склоняя на свою сторону военнослужащих правительственных войск[19]. Отряды моджахедов стремительно стали захватывать одну провинцию за другой, всё ближе приближаясь к Кабулу. Советский генерал Ляховский в свой книге «Трагедия и доблесть Афгана» приводит интересный момент:

Последние семь наших военных советников убыли из Афганистана 13 апреля. Как мне рассказывал генерал-майор В. В. Лагошин, накануне вечером его пригласил к себе Наджибулла и сказал, что военным советникам срочно надо покинуть Афганистан, так как в самое ближайшее время власть перейдёт к оппозиции, а ему самому на посту президента осталось находиться дней пять. При этом добавил, что хотя советские и предатели, но он считает своим долгом отправить военных советников домой целыми и невредимыми. Действительно, когда со стороны администрации кабульского аэродрома стали выдвигаться различные препятствия относительно приёма и вылета советского самолёта, Наджибулла лично приехал на аэродром и оказал помощь в отправке советников в Ташкент[20].

Наджибулла потерял контроль над внутриполитической ситуацией сразу после того, как он объявил о своей готовности 18 марта 1992 года уйти в отставку, чтобы освободить место для нейтрального временного правительства[21]. В целях преградить отрядам Хекматияра путь и его попыткам первым войти в столицу, Наджиб перебросил из Мазари-Шарифа в Кабул части 53-й узбекской дивизии генерала Дустума[15]. 16 апреля Наджибулла по совету и при содействии спецпредставителя генсека ООН Б. Севана попытался бежать из Кабула на самолёте ООН, но был задержан по призыву Абдул Вакиля узбекскими ополченцами Дустума[22]. Президент вместе со своим братом Шапуром Ахмадзаем, начальником его канцелярии Тухи и начальником личной охраны Джафсаром укрылись в миссии ООН в Кабуле[15]. 28 апреля отряды моджахедов во главе с А. Ш. Масудом без боя вошли в Кабул, свергнув режим партии НДПА, правившей страной 14 лет. Агентство Рейтер назвало Наджибуллу «последней жертвой перестройки»[23].

С падением режима НДПА и уходом Наджибуллы с политической арены мир в Афганистане так и не наступил. В одном из своих последних интервью «The New York Times» Наджибулла сказал: «Если фундаментализм возобладает в Афганистане, то война будет продолжаться долгие годы, а страна превратится в центр мировой контрабанды наркотиков и терроризма»[23]. Его слова оказались пророческими. Гражданская война в Афганистане развернулась с ещё большей ожесточённостью, а страна оказалась раздираемой вооружённым противостоянием отрядов полевых командиров моджахедов. Режим Наджибуллы на этом фоне начал оцениваться людьми как более предпочтительный в отличие от междоусобиц моджахедов, и потому неслучайно, что новая волна беженцев из Кабула покидала столицу со словами: «Да здравствует Наджибулла!»[22].

Казнь

Мохаммад Наджибулла прожил последние четыре года безвыездно в миссии ООН. 27 сентября 1996 года талибы захватили Кабул. Они ворвались в здание миссии ООН, где Наджибулла вместе с братом находился с момента своего свержения, и вывезли их обоих. Как сообщили сотрудники ООН, Наджибуллу взяли в 1:30 ночи и убили в 4:30[24]. Его подвергли пыткам и застрелили. Привязав тело убитого президента к джипу, талибы протащили его на расстоянии в 2 км до перекрёстка Ариана, находящегося возле президентского дворца Арг[25][26]. Они повесили изуродованное и окровавленное тело Наджибуллы и его брата Шахпура Ахмадзая за стальную проводную петлю на укреплённом КПП у ворот президентского дворца[24][27]. Командир Талибана Нур Хакмал сказал, что «Мы его убили, потому что он был убийцей нашего народа»[27]. Талибы также издеваясь над телом убитого президента и его брата, вставляли между их пальцами, в рот, нос и карманы купюры афгани и сигареты[25][28].

Пластун и Адрианов иначе описывают последние минуты жизни Наджибуллы, указывая в качестве виновников его гибели агентов пакистанских спецслужб:

С одобрения Наджибуллы, его убежище покинули все эти годы находившиеся вместе с ним И. Тухи и Джафсар. Им удалось добраться до Индии, где они присоединились к ранее выехавшей туда семье Наджибуллы. Вместе с ним остался лишь бывший начальник 10-го Управления МГБ (охраны) его брат генерал Ахмадзай. Узнав, что бывший президент остался в столице, пакистанские спецслужбы, да и политические круги отреагировали незамедлительно. В Исламабаде поняли, что в их руках уникальный шанс раз и навсегда снять все вопросы об афгано-пакистанской границе. План был прост и не вызывал у его авторов каких-либо сомнений. <…>
Группа вооружённых талибов ворвалась в миссию ООН, попутно устроив там погром, арестовав и избив её сотрудников из числа афганских граждан. Наджибулла и его брат Ахмадзай были захвачены и переведены на одну из конспиративных квартир пакистанской разведки (ранее — советской), которые действовали при афганских спецслужбах с 1992 г.<…>
В Кабуле появился известный в международных кругах, связанных с афганской политикой, генерал Аслам Бек. В своё время, он возглавлял Главный штаб сухопутных войск, затем, занимал руководящие должности в пакистанской военной разведке, выполняя наиболее деликатные поручения ещё со времен бывшего президента этой страны Зия-уль-Хака. Его сопровождал брат, также, кадровый разведчик, группа офицеров. При них был сфабрикованный в недрах пакистанских спецслужб документ на захваченном в президентском дворце бланке канцелярии Наджибуллы. Написанный на нём текст, датированный периодом пребывания Наджибуллы у власти, представлял собой договор об официальном признании президентом и правительством Афганистана «линии Дюранда» в качестве официальной и постоянной границы между этой страной и Пакистаном. Это и было главной целью группы пакистанских военных — любой ценой заставить Наджибуллу сделать то, что никогда не сделал бы ни один пуштун — подписать этот «договор».

Наджибуллу предавали много раз. Но в самый страшный свой час, он нашёл силы не предать ни Афганистан, ни свой народ, ни себя. Пустив в ход свою недюжинную силу, благодаря которой за ним ещё с юности закрепилась кличка «Бык», он сумел разметать охрану, отнять у одного из офицеров пистолет и убить, (либо тяжело ранить), брата Аслам Бека. Последующее было кошмаром. Он перенёс страшные пытки, но сломлен не был. Жуткая казнь, потрясшая даже его врагов, возмутившая всех афганцев, по какую бы сторону баррикад они ни были, подвела черту под его жизнью, под дьявольским планом Исламабада и, по большому счёту, под политическим курсом Пакистана к северу от «линии Дюранда»[29].

Похищение и казнь без судебного разбирательства Наджибуллы и его брата вызвало осуждение со стороны Генеральной Ассамблеи ООН[30].

Оценка личности и воспоминания современников

Внешние видеофайлы
[www.youtube.com/watch?v=-0A8ta9v2Uw&feature=related Памяти Наджибуллы]
[www.youtube.com/watch?v=rkxtQZUQk44&feature=relatedЗвиад Памяти Наджибуллы]

Слинкин даёт следующую характеристику эпохи Наджибуллы:

Наджибулла был, без сомнения, искренним и честным в своих убеждениях принести мир на афганскую землю. Однако его стратегические расчёты умиротворить страну за счёт принесения в жертву НДПА и политической системы, стержнем которой она являлась, оказались порочными и заведомо недальновидными. Устранение из миротворческого процесса НДПА, как влиятельной политической силы, которая могла бы стать реальным противовесом оголтелому экстремизму и фундаментализму, направило развитие событий в Афганистане по наиболее трагическому, сомалийскому, варианту. Страна была ввергнута в кровавую бойню, несравнимо более жестокую, чем это было прежде. Прямую ответственность за это несут дерущиеся за власть различные, поддерживаемые извне группировки моджахедов. Но определённая доля исторической вины за продолжение трагедии афганского народа лежит и на Наджибулле, упустившему из рук один из возможных шансов к подлинному миру[1].

В другой своей работе «Афганистан. страницы истории (80-90-е гг. ХХ в.)», дает следующую оценку:

Стоит ещё раз подчеркнуть, что президент Наджибулла, как и режим, который он олицетворял, заслуживают гораздо лучшего к ним отношения. Лично Наджибулла порой был жёстким политиком, но никогда не был ни диктатором, ни тираном или узурпатором. За ним и его режимом стояли миллионы афганцев и не только из числа единомышленников, но и тех, кто, придерживаясь иной политической ориентации, не видел другой альтернативы леводемократическому режиму. Конечно, у режима Наджибуллы было много слабостей — объективных и субъективных, снижавших его способность управлять страной и защищаться. Однако, несмотря на всё это, указанный режим, опираясь на свою солидную социальную и военную силу, мог вполне сыграть позитивную роль в урегулировании афганской проблемы, в создании коалиционных основ власти и обеспечении будущего демократического развития своей страны, если бы была сохранена помощь и поддержка Афганистану со стороны СССР, а затем России. Оставшись один на один в борьбе с внутренними, региональными и заморскими противниками, левый кабульский режим оказался обречённым[22].

Генерал Махмут Гареев так описывает Наджибуллу:

Наджибулла человек высокого роста, плотного и несколько полноватого телосложения, с открытым и привлекательным лицом. Он был молод, властолюбив и полон жизненной энергии. Наджиб обладал широкой культурой и политической эрудицией. Безусловно, среди афганских руководителей он отличался умом, высокой работоспособностью и умением быстро схватывать особенности сложной обстановки и делать обоснованные выводы. Он был также довольно творческим человеком и легко отходил от сложившихся стереотипов и предрассудков. Несмотря на внешнее спокойствие, самообладание в сложных условиях обстановки, мог быть очень резким и эмоциональным, когда к этому вынуждали обстоятельства… Как всякий афганец, Наджиб человек очень хитрый и способный на неожиданные, неординарные ходы… В целом Наджибулла довольно уверенно осуществлял руководство страной и вооружёнными силами. Но всё же ему не удалось сплотить вокруг себя высшее политическое и военное руководство Афганистана[7].

По выражению советского дипломата, посла СССР в Афганистане в 1988—1989 Юлия Воронцова «если бы в Афганистане было 99 деятелей, подобных Наджибулле, с этой и той стороны, то все проблемы страны были бы давно решены»[23].

Память

В 2008 году одна из кабульских радиостанций провела опрос среди жителей провинции Кабул. При ответе на вопрос: «Какой из политических режимов прошлого и настоящего времени вы считаете наиболее отвечающим вашим интересам?» 93,2 % людей выбрали просоветский режим Наджибуллы[31]. В том же году по случаю 12-летней годовщины с момента гибели сторонники Наджибуллы впервые собрались почтить его память. На траурном митинге председатель партии «Ватан» Ширулла Джабархел заявил, что убийство Наджибуллы было совершено «врагами афганского народа по приказу их хозяев извне»[32]. В 2009 году был создан Общественный фонд «Доктор Наджибулла»[33].

Главный редактор журнала «Международная жизнь» Борис Пядышев писал о своей встрече с Наджибуллой в ноябре 1989 года в сообщении министру иностранных дел СССР Эдуарду Шеварднадзе:

Трогательным получилось посещение семьи президента. Поехал к ним домой во вторник, встретился с женой Фатан и тремя дочерьми (7, 6 и 1-й классы). Вас, Эдуард Амвросиевич, они считают близким своим человеком, были очень рады вашему подарку, девчонки тут же принялись за конфеты. Жена подтвердила впечатление мужественного, волевого человека, вспомнила, как обсуждали с вами предложение уехать из Кабула. Встреча кончилась тем, что младшая дочка спела на русском языке нашу песенку: «С голубого ручейка начинается река...»[34].

Напишите отзыв о статье "Наджибулла, Мохаммад"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/avtory/slinkin/books/slinkin1.pdf Народно-демократическая партия Афганистана у власти. Время Тараки-Амина (1978-1979 гг.)] (1999.). [web.archive.org/web/20070930194942/www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/avtory/slinkin/books/slinkin1.pdf Архивировано] из первоисточника 30 сентября 2007.
  2. [www.britannica.com/EBchecked/topic/401979/Mohammad-Najibullah Mohammad Najibullah - President of Afghanistan], Britannica
  3. [www.afghan-web.com/history/const/const1987.html THE CONSTITUTION OF AFGHANISTAN 1987]
  4. 1 2 3 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_57_62.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Раздел 3. Наджибулла. Политика национального примирения] (2003). [web.archive.org/web/20131228160546/www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_57_62.pdf Архивировано] из первоисточника 28 декабря 2013.
  5. Пластун В.Н., Андрианов В.В.. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/nadjib/1.shtml Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики] (1999.).
  6. Пластун В.Н., Андрианов В.В.. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/nadjib/1.shtml?part=6 Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики] (1999.).
  7. 1 2 Гареев М.А. Афганская страда. — М.: Инсан, 2002. — С. 256-257. — ISBN 5-85840-312-3 УДК 930.24 ББК 66.4(0) Г20.
  8. Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_68_72.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Курс на национальное примирение] (2003).
  9. 1 2 3 4 5 6 7 Христофоров В.С. Афганистан. Правящая партия и армия (1978—1989). — М.: Граница, 2009. — С. 92-162. — ISBN 978-5-98759-052-2 ББК 66.3(5Аф)+68.48(5Аф) Х 93.
  10. 1 2 3 4 5 6 7 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_72_84.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Политика национального примирения в действии] (2003).
  11. 1 2 3 4 5 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_108_117.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Раздел 4. МЯТЕЖ ГЕНЕРАЛА Ш.Н. ТАНАЯ] (2003).
  12. 1 2 3 Гареев М.А. Афганская страда. — М.: Инсан, 2002. — С. 132-149. — ISBN 5-85840-312-3 УДК 930.24 ББК 66.4(0) Г20.
  13. Пластун В.Н., Андрианов В.В.. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/nadjib/7.shtml?part=4 Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики] (1999.).
  14. Теплинский Л. Б. История советско-афганских отношений 1917—1987. — М., 1988. — С. 339. — ISBN 5-244-00093, ББК 63.3(0)6.
  15. 1 2 3 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_86_107.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Курс на примирение во время и после вывода из Афганистана советских войск] (2003). [web.archive.org/web/20131203104826/www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_86_107.pdf Архивировано] из первоисточника 3 декабря 2013.
  16. [lcweb2.loc.gov/cgi-bin/query/r?frd/cstdy:@field(DOCID+af0098) Afghanistan. Stalemate: The Civil War, 1989-92] (англ.), Library of Congress Country Studies.
  17. Гареев М.А. Афганская страда. — М.: Инсан, 2002. — С. 332. — ISBN 5-85840-312-3 УДК 930.24 ББК 66.4(0) Г20.
  18. А.П. Барышев. [barichev.ru/book/afgan.htm Большевизм и современный мир том III. Советский ревизионизм и Апрельская (1978 г.) революция в Афганистане] (рус.), barichev.ru.
  19. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/afgan_tragedy_and_glory/11.shtml?part=8 Ляховский А. А. «Трагедия и доблесть Афгана»] (рус.), Российский союз ветеранов Афганистана.
  20. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/afgan_tragedy_and_glory/11.shtml?part=9 Ляховский А. А. «Трагедия и доблесть Афгана»] (рус.), Российский союз ветеранов Афганистана.
  21. [lcweb2.loc.gov/cgi-bin/query/r?frd/cstdy:@field(DOCID+af0120) The Fall of Kabul, April 1992]- Library of Congress country studies — Retrieved on 2007-07-26.
  22. 1 2 3 Слинкин М.Ф.. [www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_171_182.pdf АФГАНИСТАН. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ (80–90-е гг. ХХ в.)/ Афганская проблема после женевы] (2003). [web.archive.org/web/20131202231710/www.nbuv.gov.ua/Articles/KultNar/knp41/knp41_171_182.pdf Архивировано] из первоисточника 2 декабря 2013.
  23. 1 2 3 Евгений Бай «Последняя жертва перестройки» // Известия. — 17.04.1992. — № 92 (23666). — С. 5.
  24. 1 2 JOHN F. BURNS. [www.nytimes.com/1996/10/01/world/new-afghan-rulers-impose-harsh-mores-of-the-islamic-code.html New Afghan Rulers Impose Harsh Mores Of the Islamic Code] (англ.), The New York Times (October 1, 1996).
  25. 1 2 Омар Нессар. [www.afghanistan.ru/doc/2766.html Восемь лет назад талибами был казнен президент Афганистана Наджибулла] (рус.), Информационный портал "Афганистан.Ру" (27.09.2004).
  26. JOHN F. BURNS. [www.business-standard.com/india/news/india-offered-najib-asylum-in-92-un-envoy-bungled/3498/ India offered Najib asylum in '92, UN envoy bungled] (англ.), business-standard.com (September 28,1996).
  27. 1 2 [www.nytimes.com/1996/09/27/world/afghan-fundamentalists-sweep-into-kabul.html?scp=5&sq=Najibullah%201996&st=cse Afghan Fundamentalists Sweep Into Kabul] (англ.), The New York Times (September 27, 1996).
  28. JOHN F. BURNS. [www.nytimes.com/1996/09/30/world/new-afghan-rulers-shock-even-their-backers-in-pakistan.html New Afghan Rulers Shock Even Their Backers in Pakistan] (англ.), The New York Times (September 30, 1996).
  29. Пластун В.Н., Андрианов В.В.. [www.rsva.ru/biblio/prose_af/nadjib/7.shtml?part=7 Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики] (1999.).
  30. [daccess-dds-ny.un.org/doc/UNDOC/GEN/N97/771/03/PDF/N9777103.pdf?OpenElement Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН A/RES/51/108 «Положение в области прав человека в Афганистане»] (12 декабря 1996 года).
  31. [ria.ru/world/20080520/107851660.html Жители афганской провинции Кабул хотели бы жить при "коммунизме"] (рус.), РИА Новости (20.05.2008).
  32. [www.afghanistan.ru/doc/13013.html Кабул вспомнил Президента Наджибуллу] (рус.), Информационный портал "Афганистан.Ру" (28.09.2008).
  33. [www.afghanistan.ru/doc/15636.html Фонд «Доктор Наджибулла» потребовал привлечь к суду убийц экс-президента] (рус.), Информационный портал "Афганистан.Ру" (28.09.2009).
  34. Борис Пядышев. [www.ng.ru/style/1999-09-24/life.html "Международной жизни" - 45 лет] (рус.), Независимая газета (24 сентября 1999).

Ссылки

  • [afghanistan.ru/doc/6855.html 10 лет без Наджибуллы]
  • [www.peoples.ru/state/king/afghanistan/mohammad_najibullah/index.html Биография Наджибуллы]
  • [rosvesty.ru/1910/camera1/?id=3737 «РОССИЙСКИЕ ВЕСТИ»: Мухаммед Наджибулла: смерть на «линии Дюранда»]
  • [www.afghan-web.com/bios/yest/najibphotos/index.html Фотографии казнённого Наджибуллы]
  • [rcrp-saratov.livejournal.com/1083.html И вновь об Афганской войне]

Видеоматериалы

  • [www.youtube.com/watch?v=s-Lo55pWwNQ&feature=related Речь Наджибуллы]
Предшественник:
Асадулла Амин
(Начальник Комитета национальной безопасности)
Начальник Службы государственной информации Афганистана (ХАД)
19801987
Преемник:
Гулям Фарук Якуби
Предшественник:
Бабрак Кармаль
4-й Генеральный секретарь ЦК НДПА
(переименована в 1990 г. в партию «Ватан»)

4 мая 198616 апреля 1992
Преемник:
Должность отменена
Предшественник:
Бабрак Кармаль,
Хаджи Мухаммед Чамкани (и.о.)
4-й Председатель Революционного совета Афганистана

30 сентября 198730 ноября 1987
Преемник:
Должность отменена
Предшественник:
Должность восстановлена
2-й Президент Афганистана

30 ноября 198716 апреля 1992
Преемник:
Себгатулла Моджаддеди (и.о.),
Бурхануддин Раббани

Отрывок, характеризующий Наджибулла, Мохаммад



Пьер, как это большею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. После своего освобождения из плена он приехал в Орел и на третий день своего приезда, в то время как он собрался в Киев, заболел и пролежал больным в Орле три месяца; с ним сделалась, как говорили доктора, желчная горячка. Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все таки выздоровел.
Все, что было с Пьером со времени освобождения и до болезни, не оставило в нем почти никакого впечатления. Он помнил только серую, мрачную, то дождливую, то снежную погоду, внутреннюю физическую тоску, боль в ногах, в боку; помнил общее впечатление несчастий, страданий людей; помнил тревожившее его любопытство офицеров, генералов, расспрашивавших его, свои хлопоты о том, чтобы найти экипаж и лошадей, и, главное, помнил свою неспособность мысли и чувства в то время. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. И в тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Все это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее, поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать все то странное и новое, что он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Проснувшись от своей болезни, Пьер увидал вокруг себя своих двух людей, приехавших из Москвы, – Терентия и Ваську, и старшую княжну, которая, живя в Ельце, в имении Пьера, и узнав о его освобождении и болезни, приехала к нему, чтобы ходить за ним.
Во время своего выздоровления Пьер только понемногу отвыкал от сделавшихся привычными ему впечатлений последних месяцев и привыкал к тому, что его никто никуда не погонит завтра, что теплую постель его никто не отнимет и что у него наверное будет обед, и чай, и ужин. Но во сне он еще долго видел себя все в тех же условиях плена. Так же понемногу Пьер понимал те новости, которые он узнал после своего выхода из плена: смерть князя Андрея, смерть жены, уничтожение французов.
Радостное чувство свободы – той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он удивлялся тому, что эта внутренняя свобода, независимая от внешних обстоятельств, теперь как будто с излишком, с роскошью обставлялась и внешней свободой. Он был один в чужом городе, без знакомых. Никто от него ничего не требовал; никуда его не посылали. Все, что ему хотелось, было у него; вечно мучившей его прежде мысли о жене больше не было, так как и ее уже не было.
– Ах, как хорошо! Как славно! – говорил он себе, когда ему подвигали чисто накрытый стол с душистым бульоном, или когда он на ночь ложился на мягкую чистую постель, или когда ему вспоминалось, что жены и французов нет больше. – Ах, как хорошо, как славно! – И по старой привычке он делал себе вопрос: ну, а потом что? что я буду делать? И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах, как славно!
То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно, цели жизни, теперь для него не существовало. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него только в настоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастие.
Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, – не веру в какие нибудь правила, или слова, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого бога. Прежде он искал его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством то, что ему давно уж говорила нянюшка: что бог вот он, тут, везде. Он в плену узнал, что бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной. Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой.
Он не умел видеть прежде великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где то, и искал его. Во всем близком, понятном он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное. Он вооружался умственной зрительной трубой и смотрел в даль, туда, где это мелкое, житейское, скрываясь в тумане дали, казалось ему великим и бесконечным оттого только, что оно было неясно видимо. Таким ему представлялась европейская жизнь, политика, масонство, философия, филантропия. Но и тогда, в те минуты, которые он считал своей слабостью, ум его проникал и в эту даль, и там он видел то же мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив. Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос – зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть бог, тот бог, без воли которого не спадет волос с головы человека.


Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, что было перед глазами, а чем то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, что было перед ним, то, что ему говорили, он, страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, что ему говорили, и то, что было перед ним; но теперь с чуть заметной, как будто насмешливой, улыбкой он всматривался в то самое, что было перед ним, вслушивался в то, что ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям – вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.
Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.
Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанной Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает своим долгом ходить за ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими людьми, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.
Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, cyхой и по своему гордой княжне человеческие чувства.
– Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, – говорила себе княжна.
Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами – Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И большею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.
– Ну, так скажи мне… да как же вы доставали себе еду? – спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.
Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Через неделю в Москве уже было пятнадцать тысяч жителей, через две было двадцать пять тысяч и т. д. Все возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12 го года.
Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, что делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтобы увозить по деревням все, что было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, что могли, в свои ставки; хозяева домов забирали все то, что они находили и других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.
Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.
Французы застали Москву хотя и пустою, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесел, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары – большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец все слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.
Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял он богатство Москвы и правильную жизнь города.
Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый – кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, – домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики – с разных сторон, как кровь к сердцу, – приливали к Москве.
Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждаемы к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые, чинились погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службу во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дома те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.


В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву, и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; все кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, что он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем нибудь. Он на все вопросы, которые ему делали, – важные или самые ничтожные, – отвечал одинаково неопределенно; спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? – он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.
О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.
На третий день своего приезда в Москву он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея часто занимали Пьера и теперь с новой живостью пришли ему в голову. Узнав за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем не сгоревшем доме на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.
Дорогой к княжне Марье Пьер не переставая думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.
«Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» – думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных и вместе с тем столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.
В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволили пройти в свои комнаты и принимают по воскресеньям.
– Доложи; может быть, примут, – сказал Пьер.
– Слушаю с, – отвечал официант, – пожалуйте в портретную.
Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.
В невысокой комнатке, освещенной одной свечой, сидела княжна и еще кто то с нею, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки. Кто такие и какие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», – подумал он, взглянув на даму в черном платье.
Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.
– Да, – сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо, после того как он поцеловал ее руку, – вот как мы с вами встречаемся. Он и последнее время часто говорил про вас, – сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.
– Я так была рада, узнав о вашем спасенье. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. – Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что то сказать; но Пьер перебил ее.
– Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, – сказал он. – Я считал его убитым. Все, что я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым… Какая судьба!
Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласково любопытный взгляд, устремленный на него, и, как это часто бывает во время разговора, он почему то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье – милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.
Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала:
– Вы не узнаете разве?
Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз.
«Но нет, это не может быть, – подумал он. – Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавелая дверь, – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.
В первую же минуту Пьер невольно и ей, и княжне Марье, и, главное, самому себе сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее – яснее, чем самыми определенными словами, – он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.
«Нет, это так, от неожиданности», – подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.
Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемой: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые и печально вопросительные.
Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим все ее лицо.


– Она приехала гостить ко мне, – сказала княжна Марья. – Граф и графиня будут на днях. Графиня в ужасном положении. Но Наташе самой нужно было видеть доктора. Ее насильно отослали со мной.
– Да, есть ли семья без своего горя? – сказал Пьер, обращаясь к Наташе. – Вы знаете, что это было в тот самый день, как нас освободили. Я видел его. Какой был прелестный мальчик.
Наташа смотрела на него, и в ответ на его слова только больше открылись и засветились ее глаза.
– Что можно сказать или подумать в утешенье? – сказал Пьер. – Ничего. Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?
– Да, в наше время трудно жить бы было без веры… – сказала княжна Марья.
– Да, да. Вот это истинная правда, – поспешно перебил Пьер.
– Отчего? – спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру.
– Как отчего? – сказала княжна Марья. – Одна мысль о том, что ждет там…
Наташа, не дослушав княжны Марьи, опять вопросительно поглядела на Пьера.
– И оттого, – продолжал Пьер, – что только тот человек, который верит в то, что есть бог, управляющий нами, может перенести такую потерю, как ее и… ваша, – сказал Пьер.
Наташа раскрыла уже рот, желая сказать что то, но вдруг остановилась. Пьер поспешил отвернуться от нее и обратился опять к княжне Марье с вопросом о последних днях жизни своего друга. Смущение Пьера теперь почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя.
Княжна Марья неохотно, как это всегда бывает, начала рассказывать про то положение, в котором она застала князя Андрея. Но вопросы Пьера, его оживленно беспокойный взгляд, его дрожащее от волнения лицо понемногу заставили ее вдаться в подробности, которые она боялась для самой себя возобновлять в воображенье.
– Да, да, так, так… – говорил Пьер, нагнувшись вперед всем телом над княжной Марьей и жадно вслушиваясь в ее рассказ. – Да, да; так он успокоился? смягчился? Он так всеми силами души всегда искал одного; быть вполне хорошим, что он не мог бояться смерти. Недостатки, которые были в нем, – если они были, – происходили не от него. Так он смягчился? – говорил Пьер. – Какое счастье, что он свиделся с вами, – сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами.
Лицо Наташи вздрогнуло. Она нахмурилась и на мгновенье опустила глаза. С минуту она колебалась: говорить или не говорить?
– Да, это было счастье, – сказала она тихим грудным голосом, – для меня наверное это было счастье. – Она помолчала. – И он… он… он говорил, что он желал этого, в ту минуту, как я пришла к нему… – Голос Наташи оборвался. Она покраснела, сжала руки на коленах и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить:
– Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, – говорила она, дрожа и задыхаясь. И, не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: все то, что она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославль.
Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.
Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.
Этот мучительный и радостный рассказ, видимо, был необходим для Наташи.
Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.
За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.
– Да вот и все, все… – сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и с стоном не то боли, не то печали вырвалась из комнаты.
Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг один остался во всем мире.
Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.
Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.
– Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста, посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.
Прежде чем Пьер вышел, княжна сказала ему:
– Это в первый раз она так говорила о нем.


Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках – совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе, очевидно, в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что, кроме горя, есть и радости.
– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.
Наташа улыбнулась и хотела что то сказать.
– Нам рассказывали, – перебила ее княжна Марья, – что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?
– А я стал втрое богаче, – сказал Пьер. Пьер, несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его дела, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.
– Что я выиграл несомненно, – сказал он, – так это свободу… – начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.
– А вы строитесь?
– Да, Савельич велит.
– Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.
– Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.
– Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья.
Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.
– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья.
Пьер засмеялся.
– Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе.
Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.
– Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?
Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.
Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.
Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом:
– Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги…
Пьер покраснел и замялся.
– Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня.
– Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее.