Народы Индонезии

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Республика Индонезия является одним из наиболее многонациональных государств в мире. При этом точный подсчёт проживающих на её территории народов и этнических групп представляется весьма затруднительным в силу отсутствия в мировой этнографической науке единой точки зрения относительно чёткой классификации многих из них. В результате разброс в соответствующих количественных оценках остаётся весьма существенным: различные специалисты выделяют среди населения современной Индонезии от 200 до более чем 350 народов, народностей, этнических и субэтнических групп[1][2].

Около 95 % народов и этногрупп Индонезии имеет местное происхождение и традиционно объединяется под обобщающим названием «индонезийцы». Абсолютное их большинство, в свою очередь, относится к австронезийским народам, представители которых проживают на всей территории страны. Меньшую часть составляют представители относительно небольших, но многочисленных папуасских народностей, проживающих в основном в западной части острова Новая Гвинея и на некоторых прилегающих островах. Около 5 % населения страны составляют представители некоренных народов, переселившиеся на архипелаг в течение нескольких последних столетий, в основном лица китайского, индийского, арабского и европейского происхождения[1][2].

По состоянию на 2010 год в Индонезии проживало 237,641 млн. человек (в 1930 году — 60,6 млн. человек, в 1961 году — 97 млн., в 1971 году — 119,2 млн., в 1980 году — 147,5 млн.[3]). 90 % населения приходится на долю 15 крупнейших народов и этнических групп. Наиболее многочисленными среди коренных индонезийцев являются яванцы, сунды (или сунданцы), батаки, индонезийские малайцы, мадурцы, минангкабау, батавцы[en] (или бетави) и бугисы. К достаточно крупным народам и этногруппам относятся ачехцы, бантенцы[en], банджары, балийцы, сасаки, даяки, макасары, минахасцы и чиребонцы[en]. Среди этносов некоренного происхождения наиболее многочисленными являются китайцы, арабы, индийцы, а также потомки от смешанных индонезийско-европейских браков — евразийцы (они же индоевропейцы или так называемые индо[en])[4][2][5].

В результате трансмиграционных программ, практиковавшихся в стране как в колониальную эпоху, так и в период независимости, значительное число яванцев, а также сундов, мадурцев и балийцев было переселено на Суматру, Калимантан и в Западную Новую Гвинею. Нередко концентрация крупных групп мигрантов приводит к межэтническим или межконфессиональным конфликтам с автохтонным населением. Внешние миграции (въезд китайцев, индийцев, арабов и голландцев) играли определённую роль в динамике населения лишь в конце XIX — начале XX веков. Большинство голландцев и других европейцев, обосновавшихся на территории Индонезии в процессе её колонизации (всего около 250 тыс.), покинуло страну после обретения ею независимости[6][7].





Содержание

История

Заселение территории Индонезии человеком разумным началось около 45 000 лет назад[8]. В рамках этого сложного процесса выделяется несколько основных миграционных волн, в ходе которых на острова Малайского архипелага с полуострова Индокитай перемещались представители различных этнических групп и сообществ. Наиболее ранние переселенцы принадлежали к австралоидному расовому типу и впоследствии составили основу этногенеза таких народов Индонезии, как кубу и папуасы. Во втором тысячелетии до н. э. началось проникновение монголоидных народностей, принёсших с собой высокую неолитическую культуру. Первую крупную волну монголоидов сформировали так называемые протомалайцы, ставшие предками таких народов, как гайо, ниасы, сасаки, тораджи. В результате второй, более масштабной волны, относящейся к середине первого тысячелетия до н. э., произошло расселение так называемых дейтеромалайцев[en], которые и стали предками большей части современных индонезийцев, в том числе таких многочисленных народов, как яванцы, сунды и мадурцы[9][10][11].

По мере расселения монголоидов представители первых миграционных волн ассимилировались либо оттеснялись во внутренние изолированные районы островов архипелага, преимущественно в восточной части. В результате постоянных миграций и передвижений различных народностей и отдельных племён на территории Малайского архипелага сложились четыре крупные группы австронезийских народов: северная (коренные народы северной части Сулавеси и Калимантана), западная (коренные народы Суматры, Явы, южной части Сулавеси и западной части Нуса-Тенггара), восточная (коренные народы восточной части Нуса-Тенггара, Молуккских островов, западной части Новой Гвинеи) и океанийская (меланезийцы Новой Гвинеи)[12].

К началу нашей эры в результате разложения первобытнообщинного строя начался процесс образования классов на Яве и восточной Суматре, появились влиятельные союзы племён и первые княжества (царства) яванцев, сундов и минангкабау. Со II века на территории Индонезии благодаря существовавшим издавна торговым связям с юго-восточной частью Индостана стали появляться индуизированные государства. Малайские народы, заселявшие обширное Падангское нагорье, стали распространяться по южной и восточной Суматре. В VI веке на Суматре началось возвышение малайского государства Шривиджая, которое в последующие века распространило своё влияние на обширную территорию от Филиппин на востоке до Шри-Ланки на западе и Таиланда на севере[13].

В XIII веке индийские и арабские купцы принесли в северную часть Суматры ислам, который первыми восприняли ачехцы (тогда же пришлые торговцы познакомили с исламом население некоторых прибрежных районов Явы, Малых Зондских и Молуккских островов). С XIII века началось переселение малайцев с Малаккского полуострова на юго-западную Суматру, а также с Малакки и восточного побережья Суматры в прибрежные районы Калимантана и более восточных островов. В это же время началось заселение восточного побережья Калимантана бугами. В конце XIII века на Яве выросло индуистское государство Маджапахит, которое в XIV — XV веках распространило своё влияние на значительной части современной Индонезии[14][15].

С XV века началась постепенная исламизация Явы (как и на Суматре, она шла с запада на восток и из прибрежных районов во внутренние)[14]. После падения в начале XVI века Маджапахита на его месте образовался ряд феодальных мусульманских султанатов, нередко враждовавших между собой (Матарам и Бантам на Яве, Ачех, Палембанг и Джамби — на Суматре, Гоа — на Сулавеси, Тернате и Тидор — на Молуккских островах). Кроме того, в начале XVI века на Молуккские и Малые Зондские острова благодаря португальцам проникло католичество[16].

В первые десятилетия XVII века португальцы и испанцы, а также появившиеся здесь позднее англичане были вытеснены голландцами, которые в течение последующих трёх столетий постепенно объединили под своей властью всю нынешнюю Индонезию. Некоторые области, например, султанат Ачех, были покорены голландцами лишь в начале XX века. С установлением голландского господства на островах архипелага стало распространяться протестантство. С середины XIX века, с развитием плантационного хозяйства, началась массовая иммиграция индийцев и китайцев. Последняя волна индийских иммигрантов пришлась на конец 1940-х годов, после раздела Британской Индии[17][18].

Карта расположения народов Индонезии

Современное положение

Согласно данным за 2000[19] и 2010[20] годы крупнейшими народами, этническими группами и подгруппами Индонезии являлись:

Народ или этническая группа Численность в млн человек Процент от всего населения
2000 2010 2000 2010
1 Яванцы 83,865 95,217 41,71 40,22
2 Сунды 30,978 36,701 15,41 15,50
3 Батаки 6,076 8,467 3,02 3,58
4 Мадурцы 6,771 7,179 3,37 3,03
5 Батавцы 5,041 6,808 2,51 2,88
6 Минангкабау 5,475 6,462 2,72 2,73
7 Бугисы 5,010 6,359 2,49 2,69
8 Малайцы 6,946 5,365 3,45 2,27
9 Бантенцы[комм. 1] 4,113 4,657 2,05 1,97
10 Банджары 3,496 4,127 1,74 1,74
11 Ачехцы[комм. 2] 0,871 4,091 0,43 1,73
12 Балийцы 3,027 3,946 1,51 1,67
13 Сасаки 2,611 3,173 1,30 1,34
14 Даяки 3,009 1,27
15 Китайцы 1,738 2,832 0,86 1,20
16 Макасары 1,982 2,672 0,99 1,13
17 Чиребонцы 1,890 1,877 0,94 0,79
18 Горонтало 0,974 1,251 0,48 0,53
19 Минахасцы 0,659 1,237 0,33 0,52
20 Ниасы 0,731 1,042 0,36 0,44
21 Тораджи 0,750 0,37
22 Бутунги 0,578 0,29
23 Атони 0,568 0,28
24 Манггараи 0,566 0,28
25 Бима 0,513 0,26
26 Мандары 0,504 0,25
27 Сумбанцы 0,501 0,25
28 Пеминггиры 0,426 0,21
29 Томини / каили 0,412 0,21
30 Сангирцы 0,397 0,20

Многие из перечисленных выше крупнейших народов Индонезии не являются однородными этническими общностями, а состоят из близкородственных народов, народностей, этнических групп или племён. Численность отдельных суб-групп в составе крупных народов различна, она может колебаться в районе одного десятка, как у минахасцев, батаков или тораджей, а может достигать нескольких десятков, как у папуасов, даяков или индонезийских малайцев. Кроме того, представители различных конфессий единого народа со временем нередко выделяются в отдельные этно-конфессиональные группы (например, осинги[en] или тенгеры у яванцев, бадуй у сундов, балиага[en] у балийцев).

Населяющие страну малайцы делятся на две неравные части. Абсолютное большинство принадлежит к так называемым индонезийским малайцам, а пасемахи, сераваи и ампат-лаваны — к небольшой группе среднесуматранских малайцев. По состоянию на 2000 год крупнейшими субэтническими группами индонезийский малайцев были риау (1,49 млн), джамби (834 тыс.), палембанг (834 тыс.), муси-секаиу (508 тыс.), банка (465 тыс.), понтианак (280 тыс.), эним (245 тыс.), пегаган (220 тыс.), белитунг (159 тыс.), семендо (104 тыс.) и бенкулу (55 тыс.), крупнейшей группой среднесуматранских малайцев являлись пасемах (68 тыс.)[21]. По состоянию на тот же год крупнейшими субэтническими группами батаков Суматры были тапанули (2,95 млн), тоба (1,12 млн), мандайлинги (1,03 млн), каро (585 тыс.) и ангкола (387 тыс.)[22][23].

В состав даяков входят каяны, кенья, умабака, кутаи, бахау, нгаджу, бакумпай, катинган, сампиты, мааньяны, отданумы, клемантаны, муруты, тидунги, лунбаванги, келабиты, барито, бидаю, кендаян, селако, песагуаны, ибаны, муаланг, крио, секадау, лаванганы, дусуны, букаты, мератус и другие (часть специалистов относит к даякам и бродячие племена пунанов, бекетанов, укитов и отов, другие включают их в состав отдельной группы народностей)[24]; в состав тораджей — саданги, палу, посо, коро, ледо, секо, кулави, луву и другие[25]; в состав минахасцев — тонтембоан, тонсеа, тондано, томбулу, тонсаванг, пасан-ратахан, паносакан, бабонтеху, бантик и другие; в состав папуасов — тернатцы, тобело, галела, тидорцы, лода, ибу, тогутил, бунаки, алорцы, макасаи, дани, лани, капауку (экаги), голиаф, асматы, браты (майбраты), маникионы, яли, нгалум, мони, амунг, маринд-аним, мимика, ковиай, волани, комбаи, сави, короваи, исирава, баузи, файю, сентани, вемта и другие[26].

Межэтнические и межконфессиональные конфликты

В различные периоды своей истории Индонезия сталкивалась с разными проявлениями межэтнических и межконфессиональных противоречий, которые периодически принимали форму острых конфликтов. Самой старой, но до сих пор существующей проблемой является враждебное отношение значительной части индонезийцев к местным китайцам. Уже в 1740 году в Батавии произошла массовая резня недовольных политикой властей китайцев. С обретением Индонезией независимости массовые антикитайские выступления, нередко перераставшие в погромы с человеческими жертвами, происходили в 1956—1957, 1959—1960, 1963, 1965—1967, 1980, 1981 и 1982 годах (особенно массовый характер приобрели убийства китайцев во время кампании террора в 1965—1966 годах)[27]. Последние крупные погромы китайцев происходили в октябре 1996 года в Ситубондо (Восточная Ява), в декабре 1996 года в Тасикмалае (Западная Ява), в мае 1997 года в Банджармасине[en] и в мае 1998 года в Медане, Джакарте и Суракарте[en]. Майские беспорядки 1998 года стали следствием тяжёлого экономического кризиса, который вызвал отставку президента Сухарто и способствовал резкому обострению этноконфессиональных противоречий во многих регионах страны, прежде всего на Сулавеси и Молукках[28].

С начала 1960-х годов в Западной Новой Гвинее продолжается вооружённая борьба сепаратистских группировок папуасов с индонезийскими войсками. Кроме желания основать независимое государство папуасы выступают против трансмиграционной программы индонезийских властей, которые переселяют в провинции Папуа и Западное Папуа яванцев и другие народы из западной части страны. Вооружённые силы Индонезии неоднократно подвергали районы активности сепаратистов воздушным бомбардировкам и проводили наземные операции, сопровождаемые массовыми убийствами папуасов. В Джаявиджае и некоторых других округах Папуа случались массовые столкновения папуасов с индонезийскими мигрантами, что приводило к человеческим жертвам. Кроме того, папуасы активно выступают против деятельности международных горнорудных корпораций (прежде всего Freeport-McMoRan), которые наносят вред окружающей среде и привлекают для работы в карьерах мигрантов и иностранных рабочих[29][30][31].

Во второй половине 1990-х годов продолжительные напряжённые отношения между даяками с одной стороны и переселенцами с Мадуры с другой вылились в череду межэтнических столкновений на Калимантане. В декабре 1996 — январе 1997 и в марте—апреле 1999 года крупные беспорядки вспыхивали в провинции Западный Калимантан (зимой 1997 года число погибших превысило 600 человек, в 1999 году в округе Самбас даяки и малайцы убили более 3 тысяч мадурцев). В феврале 2001 года даяки убили около 500 мигрантов в городе Сампит провинции Центральный Калимантан (при этом не менее ста человек были обезглавлены), более 100 тысяч мадурцев были вынуждены спасаться бегством. В результате распространения насилия на другие области к апрелю 2001 года почти все мадурцы покинули провинцию[28][32].

В конце 1998 года вооружённый конфликт между христианами (преимущественно местными тораджами) и мусульманами (в том числе пришлыми яванцами) вспыхнул в Центральном Сулавеси, особенно в округе Посо. В результате многомесячного насилия погибло около тысячи человек, десятки тысяч жителей города Посо и окрестных деревень стали беженцами. После периода относительного спокойствия в конце 2001 года столкновения вспыхнули с новой силой, сопровождаясь перестрелками и поджогами христианских кварталов. В октябре 2003 года члены исламистской группы убили 13 крестьян-христиан, чем вызвали новую волну напряжённости[33].

В 1999 — 2002 годах на Молуккских островах в результате острого этно-религиозного конфликта около 5 тысяч человек погибли и свыше 500 тысяч стали беженцами. Особенно жестокие столкновения между коренными христианами и пришлыми мусульманами из числа индонезийских трансмигрантов (преимущественно выходцами с Сулавеси и Явы) происходили на островах Амбон, Хальмахера и Банда. Кроме того, активное участие в погромах принимали вооружённые исламистские группы и подразделения индонезийской армии. В апреле 2004 года новая вспышка насилия на Амбоне привела к гибели более 40 человек[28][34].

В августе 2005 года индонезийское правительство подписало мирное соглашение с мятежниками из числа ачехцев, которые с конца 1970-х годов воевали за независимость региона (в результате военных действий погибло около 15 тыс. человек). Одной из причин недовольства сепаратистов был массовый приток в Ачех переселенцев с Явы, которым власти выделяли обширные территории под плантации и застройку[28][35]. В сентябре 2010 года в городе Таракан (Северный Калимантан) произошли массовые столкновения[en] между даяками-тидунгами и мигрантами из числа бугисов, в результате которых четыре человека погибли, десятки получили ранения, свыше 30 тысяч стали беженцами. Осенью 2015 года в провинции Ачех прошли погромы христиан, после чего местные власти под давлением мусульманского большинства начали сносить протестантские и католические храмы[36].

Суматра и прилегающие острова

Ачех

Население — 4,494 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись ачехцы (50,3 %), яванцы (15,9 %), гайо (11,5 %), аласы (3,9 %) и синкилы (2,5 %)[38].

По состоянию на 2010 год в Ачехе проживали местные народы и этнические группы, включая ачехцев, гайо, аласов, синкилов и других (3,820 млн), яванцы (400 тыс.), батаки (147 тыс.), минангкабау (33,1 тыс.), малайцы (22,2 тыс.), сунды (10,8 тыс.), китайцы (9,6 тыс.), ниасцы (9,3 тыс.), выходцы из Папуа (4,4 тыс.) и банджары (2,7 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Ачехцы или аче Сунниты, ваххабиты и приверженцы суфизма (ордена шаттария и накшбандия) Проживают в прибрежных районах и городах, а также на островах Бреэх и Вех. У многих жителей прибрежных городов имеются малайские, арабские и индийские корни[40][24][41].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Гайо Сунниты с элементами традиционных верований Проживают в центральных горных районах (округа Гайолуэс, Юго-Восточный Ачех, Центральный Ачех и Бенермериах)[42][24][43].
Аласы Сунниты с элементами традиционных верований Близки к батакам, проживают в центральных горных районах (округ Юго-Восточный Ачех)[42][24][43]. К аласам близки клуэты, проживающие в округе Южный Ачех.
Синкилы или сингкилы Сунниты с элементами традиционных верований Близки к батакам, проживают в округах Ачех-Синкил и Субулуссалам.
Сималурцы или сихуле Сунниты с элементами традиционных верований Близки к ачехцам и минангкабау, составляют основное население островов Симёлуэ (Сималур), Баньяк и нескольких близлежащих островков[44][24].
Батаки тапанули, каро и пакпак Протестанты и сунниты с элементами традиционных верований Проживают во внутренних районах вблизи границы с провинцией Северная Суматра (округа Ачех-Тамианг, Восточный Ачех, Ачех-Синкил и Субулуссалам)[45].
Минангкабау Сунниты Проживают в южных приморских районах.
Малайцы тамианг Сунниты Проживают в округе Ачех-Тамианг и крупных городах.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в крупных городах (Банда-Ачех, Лхоксёмаве, Сабанг и другие).
Ниасцы Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают на юге острова Симёлуэ[44].
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Анукджами Сунниты Смешанная группа минангкабау и ачехцев, проживают в округах Ачех-Синкил, Южный Ачех, Юго-Западный Ачех и на острове Симёлуэ.
Арабы Сунниты Проживают в Банда-Ачехе и других крупных городах[46].
Индо или евразийцы Сунниты Метисная группа индонезийско-португальского происхождения[5].
Ачехцы
Гайо
Аласы
Синкилы

Северная Суматра

Население — 12,982 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись батаки (42 %), яванцы (32,6 %), ниасцы (6,4 %), малайцы (4,9 %) и минангкабау (2,7 %)[38].

По состоянию на 2010 год в Северной Суматре проживали батаки (5,786 млн), яванцы (4,320 млн), ниасцы (911,8 тыс.), малайцы (771,7 тыс.), китайцы (340,3 тыс.), минангкабау (333,2 тыс.), выходцы из Ачеха (133,4 тыс.), банджары (125,7 тыс.), выходцы из Бантена (46,6 тыс.), сунды (35,5 тыс.), прочие выходцы с Суматры (30,2 тыс.), выходцы из Папуа (11,2 тыс.), выходцы из Лампунга (7,9 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (7,0 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (5,2 тыс.), бугисы (4,9 тыс.), выходцы из Джамби (4,6 тыс.), выходцы с Молукк (4,6 тыс.), батавцы (4,3 тыс.), выходцы из Южной Суматры (3,2 тыс.), даяки (3,1 тыс.) и мадурцы (2,8 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Батаки тоба, каро, сималунгуны (или тимуры), пакпак (или дайри), мандайлинги и ангколы Протестанты, главным образом прихожане Батакской протестантской церкви (основная часть тоба и каро) и Протестантской христианской церкви сималунгунов, сунниты (мандайлинги, ангколы и часть тоба), католики (часть тоба и каро) и приверженцы традиционных верований (часть каро, пакпак и сималунгунов, а также тоба, ангколов и мандайлингов) Проживают во внутренних районах провинции: вокруг озера Тоба, на плоскогорьях Батак и Каро, а также в Медане (тоба — в округах Тобасамосир, Самосир, Хумбангхасундутан и Северное Тапанули, каро — в округах Каро, Дайри, Ланкат и Делисерданг, сималунгуны — в округе Сималунгун, пакпак — в округах Дайри, Пакпакбхарат, Хумбангхасундутан и Центральное Тапанули, мандайлинги — в округе Мандайлингнатал, ангколы — в округе Южное Тапанули)[47][48][41].
Яванцы Сунниты Проживают в Медане, Бинджае, Пематангсиантаре, других крупных городах и в районах плантационного хозяйства.
Ниасцы Протестанты, главным образом прихожане Протестантской церкви Ниаса, католики и сунниты с элементами традиционных верований Основное население островов Ниас, Хинако, Симук и Бату[49][24].
Малайцы пегаган и дели Сунниты Относятся к индонезийским малайцам[23]. Проживают в северных прибрежных районах и городах (Медан, Бинджай, Танджунгбалай, Тебингтинги и другие).
Китайцы Протестанты (в том числе методисты), католики, буддисты и конфуцианцы Проживают в Медане, Бинджае, Пематангсиантаре, Танджунгбалае, Тебингтинги и других крупных городах[50].
Минангкабау Сунниты Проживают в юго-восточных приморских районах провинции (Сиболга), а также в Медане[44].
Ачехцы Сунниты Проживают в северо-западных районах провинции и Медане.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бантенцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Улу Сунниты с элементами традиционных верований Близки к малайцам и кубу, проживают в южных районах провинции[44].
Лубу Сунниты с элементами традиционных верований Близки к малайцам и кубу, проживают севернее улу[44].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Медане, Бинджае, Тебингтинги и других крупных городах. Среди индийцев преобладают тамилы.
Арабы Сунниты Проживают в Медане[51].
Батаки тоба
Батаки каро
Ниасцы
Батаки тоба

Риау

Население — 5,538 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись малайцы (37,7 %), яванцы (25,1 %), минангкабау (11,3 %), батаки (7,3 %) и банджары (3,8 %)[комм. 3][52].

По состоянию на 2010 год в провинции Риау проживали малайцы (1,829 млн), яванцы (1,608 млн), батаки (691,4 тыс.), минангкабау (676,9 тыс.), банджары (227,2 тыс.), бугисы (107,2 тыс.), китайцы (101,9 тыс.), сунды (77,9 тыс.), ниасцы (71,5 тыс.), прочие выходцы с Суматры (53,7 тыс.), выходцы из Ачеха (12,8 тыс.), выходцы из Южной Суматры (8,0 тыс.), выходцы из Джамби (5,7 тыс.), мадурцы (5,3 тыс.), выходцы из Лампунга (5,2 тыс.), выходцы из Папуа (3,5 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (2,8 тыс.), батавцы (2,7 тыс.), даяки (2,7 тыс.), сасаки (2,2 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (2,2 тыс.) и прочие выходцы с Сулавеси (2,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Малайцы риау и сиаки Сунниты и махдиты с элементами местных верований Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах и городах (Нижний Рокан, Думай, Бенкалис, Меранти, Сиак, Пелалаван, Нижняя Индрагири), а также в Пеканбару[53][23][54][55].
Яванцы Сунниты Проживают в Пеканбару, Думае, других крупных городах и в районах плантационного хозяйства.
Батаки тапанули и мандайлинги Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в Пеканбару, Думае и северо-западной части провинции[45].
Минангкабау Сунниты Проживают в Пеканбару и западной части провинции[44].
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах (Пеканбару) и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах (Пеканбару, Думай) и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Пеканбару, Думае, Багансиапиапи, Селат-Панджанге и других крупных городах.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах (Пеканбару) и районах плантационного хозяйства.
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ачехцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в устьях рек и районе прибрежных островов (Меранти)[44][24].
Батины или сакай Сунниты с элементами традиционных верований Близки к малайцам и кубу, проживают в центральных районах провинции, часть кочуют к северу от среднего течения реки Сиак[44].
Мамаки Сунниты с элементами традиционных верований Близки к малайцам и кубу, проживают в южных районах провинции. К мамакам близки мелкие группы бенуа, акиты и другие племена[44].
Кубу Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают в южных районах провинции.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в Пеканбару и Думае.
Малайцы
Китайцы
Оранг-лаут

Острова Риау

Население — 1,679 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2010 год на островах Риау проживали малайцы (501,0 тыс.), яванцы (417,4 тыс.), батаки (208,7 тыс.), минангкабау (162,4 тыс.), китайцы (128,7 тыс.), сунды (49,4 тыс.), бугисы (37,1 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (37,1 тыс.), выходцы из Южной Суматры (32,9 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (19,4 тыс.), банджары (11,8 тыс.), выходцы из Ачеха (11,8 тыс.), прочие выходцы с Суматры (8,7 тыс.), батавцы (4,9 тыс.), ниасцы (4,7 тыс.), выходцы с Молукк (3,8 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (3,5 тыс.), выходцы из Лампунга (3,4 тыс.), сасаки (3,3 тыс.), минахасцы (3,1 тыс.), выходцы из Джамби (3,1 тыс.), мадурцы (3,0 тыс.), макасары (2,7 тыс.), даяки (2,6 тыс.) и выходцы из Папуа (2,6 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Малайцы риау и линга Сунниты с элементами местных верований Относятся к индонезийским малайцам. Проживают на островах Батам, Бинтан и Линга[53][23][43].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах, районах плантационного хозяйства и нефтегазодобычи.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Батаме, Танджунгпинанге и других крупных городах[46].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ачехцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Оранг-лауты баджао, мантанги и песукуаны Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Баджао кочуют в районе островов Батам, Бинтан, Линга и Бунгуран, мантанги проживают на острове Линга, песукуаны — на островах Анамбас[44]. В состав баджао (они же баджо, баджау или сама) входят баруки, ломы, джуры, раяты, джохоры, мантанги, мапоры и беломы[48].
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в крупных городах. Среди индийцев преобладают тамилы.
Китайцы
Малайцы
Китайцы

Западная Суматра

Население — 4,846 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись минангкабау (88,3 %), батаки (4,4 %), яванцы (4,2 %), ментавайцы (1,3 %) и малайцы (0,5 %)[52].

По состоянию на 2010 год в Западной Суматре проживали минангкабау (4,220 млн), батаки (222,5 тыс.), яванцы (217,1 тыс.), прочие выходцы с Суматры, включая ментавайцев (69,2 тыс.), малайцы (39,6 тыс.), ниасцы (18,2 тыс.), сунды (15,9 тыс.), китайцы (10,8 тыс.), выходцы из Джамби (5,1 тыс.), выходцы из Лампунга (2,7 тыс.) и выходцы из Ачеха (2,5 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Минангкабау Сунниты, ваххабиты и приверженцы суфизма (орден накшбандия) с элементами местных верований Близки к малайцам, составляют основное население провинции, сосредоточены в прибрежных и центральных районах[56][4][43]. Особую группу минангкабау составляют падангцы, проживающие в районе Паданга.
Батаки мандайлинги и тапанули Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в северной части провинции[45].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства, а также на островах Ментавай.
Ментавайцы или ментаваи Сунниты, католики и протестанты с элементами традиционных верований, сакуддеи — анимисты Составляют основное население островов Ментавай[57][24]. К ментавайцам близки сакуддеи или сиберуты, проживающие на острове Сиберут.
Малайцы Сунниты с элементами местных верований Проживают в прибрежной части провинции.
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Паданге, Букиттинги, Падангпанджанге, Паякумбухе, Савахлунто и других крупных городах.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Паданге, Букиттинги и других крупных городах.
Арабы Сунниты Проживают в Паданге и других крупных городах.
Минангкабау
Ментавайцы
Китайцы
Минангкабау

Джамби

Население — 3,092 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись малайцы (37,9 %), яванцы (27,6 %), керинчи (10,5 %), минангкабау (5,5 %) и банджары (3,5 %)[58].

По состоянию на 2010 год в Джамби проживали местные народы и этнические группы (1,337 млн), яванцы (893,1 тыс.), малайцы (165,0 тыс.), минангкабау (163,7 тыс.), батаки (106,2 тыс.), банджары (102,2 тыс.), бугисы (96,1 тыс.), сунды (79,2 тыс.), выходцы из Южной Суматры (57,6 тыс.), китайцы (37,2 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (5,7 тыс.), прочие выходцы с Суматры (5,0 тыс.), выходцы из Лампунга (4,1 тыс.), ниасцы (3,5 тыс.), выходцы из Ачеха (3,0 тыс.) и выходцы с Восточных Малых Зондских островов (2,2 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Малайцы джамби или джамбийцы Сунниты и махдиты Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах и городах (Восточный Танджунг-Джабунг и Западный Танджунг-Джабунг), а также в Джамби[42][23][54][55].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Керинчи Сунниты Близки к малайцам и минангкабау, проживают в западной части провинции (округ Керинчи).
Минангкабау Сунниты Проживают в западной части провинции и крупных городах[44].
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Джамби и других крупных городах.
Батины или сакай Сунниты с элементами традиционных верований Близки к малайцам и кубу, проживают в центральных районах провинции[44].
Кубу Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают в центральных районах провинции (Тебо и Бунго)[44].
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы
Керинчи
Кубу
Кубу

Южная Суматра

Население — 7,450 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись малайцы (31,3 %), яванцы (27,0 %), комеринги (5,7 %), муси-банджуасины (3,1 %) и сунды (2,5 %)[58].

По состоянию на 2010 год в Южной Суматре проживали местные народы и этнические группы, включая комерингов, муси-банджуасинов, суб-группы малайцев и других (4,120 млн), яванцы (2,038 млн), прочие малайцы (602,7 тыс.), сунды (162,9 тыс.), прочие выходцы с Суматры (104,4 тыс.), китайцы (72,6 тыс.), минангкабау (64,4 тыс.), батаки (45,7 тыс.), выходцы из Лампунга (45,0 тыс.), бугисы (43,0 тыс.), балийцы (38,5 тыс.), выходцы из Бантена (17,1 тыс.), выходцы из Джамби (16,2 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (10,7 тыс.), батавцы (9,3 тыс.), мадурцы (6,5 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (6,1 тыс.), чиребонцы (4,5 тыс.), выходцы из Папуа (3,7 тыс.), выходцы из Ачеха (3,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (2,5 тыс.) и выходцы с Молукк (2,3 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Малайцы палембанг (или палембангцы), муси-секаиу, эним и пегаган Сунниты с элементами местных верований Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах и городах, а также в районе Палембанга[53][23][43][55].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Комеринги Сунниты с элементами индуизма Проживают в южной и юго-восточной части провинции (округа Оган-Комеринг-Илир, Оган-Комеринг-Улу, Восточный Оган-Комеринг-Улу, Южный Оган-Комеринг-Улу), а также в районе Палембанга.
Муси-банджуасины Сунниты с элементами индуизма Близки к малайцам, проживают в северной части провинции (округа Муси-Банджуасин и Банджуасин).
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Палембанге и других крупных городах[59].
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[44].
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Лампунги Сунниты Проживают в районах, прилегающих к провинции Лампунг.
Бантенцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы пасемахи Сунниты с элементами индуизма и местных культов Вместе с близкими к ним сераваями и ампат-лаванами относятся к среднесуматранским малайцам. Проживают в юго-западной части провинции[23][44].
Кубу Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают в северной и северо-западной части провинции. В состав кубу входят близкие к ним лубу, улу, мамаки, батины, акиты, бенуа, дараты, гунунги, утаны, рава, лепары, сакеи, таланги и тамбусы[44][48][60].
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Чиребонцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в Палембанге[46].
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Палембанге.
Малайцы
Комеринги
Муси-Банджуасины
Кубу

Банка-Белитунг

Население — 1,223 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись малайцы (71,9 %), китайцы (11,5 %), яванцы (5,8 %), бугисы (2,7 %) и мадурцы (1,1 %)[61].

По состоянию на 2010 год в Банка-Белитунг проживали местные народы и этнические группы, включая суб-группы малайцев и прочих выходцев с Суматры (841,7 тыс.), яванцы (101,6 тыс.), китайцы (99,6 тыс.), выходцы из Южной Суматры (47,9 тыс.), бугисы (33,6 тыс.), сунды (18,9 тыс.), прочие малайцы (18,6 тыс.), мадурцы (15,4 тыс.), батаки (9,4 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (7,1 тыс.), выходцы из Лампунга (4,7 тыс.), минангкабау (4,2 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (3,3 тыс.) и батавцы (2,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Малайцы банка, белитунг (билитон) и палембанг Сунниты Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах островов Банка и Белитунг[42][23][55].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Панкалпинанге, Тобоали, Мунтоке, Танджунгпандане, Манггаре и других крупных городах. Среди китайцев преобладают хакка[59][18].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Оранг-лауты баджао, сангкаи и лом Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Сангкаи проживают на островах Банка, Белитунг и Лепар[44][24].
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в Мунтоке.
Китайцы
Китайцы
Китайцы
Малайцы

Бенкулу

Население — 1,715 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (22,3 %), реджанги (21,4 %), сераваи (17,9 %), малайцы (7,9 %) и лебонги (4,9 %)[62].

По состоянию на 2010 год в Бенкулу проживали местные народы и этнические группы, включая реджангов, сераваев, лебонгов и прочих выходцев с Суматры (942,0 тыс.), яванцы (387,3 тыс.), выходцы из Южной Суматры (144,2 тыс.), минангкабау (71,5 тыс.), сунды (52,5 тыс.), малайцы (48,3 тыс.), батаки (33,0 тыс.), выходцы из Лампунга (6,2 тыс.), балийцы (4,3 тыс.), бугисы (3,7 тыс.), выходцы из Джамби (3,4 тыс.), китайцы (2,9 тыс.), мадурцы (2,4 тыс.) и прочие выходцы с Калимантана (2,2 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Реджанги Сунниты, небольшая часть — протестанты и приверженцы местных культов Проживают в приморских районах провинции (округа Реджанг-Лебонг, Северный Бенкулу, Кепахианг, Лебонг и Центральный Бенкулу)[63].
Сераваи Сунниты с элементами индуизма и традиционных верований Относятся к среднесуматранским малайцам, проживают в приморских районах провинции[63].
Малайцы бенкулу и пасемах Сунниты, у пасемах встречаются элементы индуизма и традиционных верований Бенкулу (бенгкулу), эним и семендо относятся к индонезийским малайцам и проживают в крупных приморских городах, пасемах — на границе с провинцией Южная Суматра[63][23][55].
Лебонги или лембак Сунниты с элементами индуизма и традиционных верований Проживают в приморских районах провинции (округа Лебонг и Реджанг-Лебонг)[63].
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Бенкулу и других крупных городах.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Бенкулу.
Энгганцы или энгано Сунниты и католики с элементами традиционных верований Основное население острова Энгано[44][24].
Малайцы
Лебонги
Энгганцы
Реджанг

Лампунг

Население — 7,608 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (61,9 %), сунды (8,8 %), пеминггиры (6,4 %), пепадуны (4,2 %) и малайцы (3,5 %)[62].

По состоянию на 2010 год в Лампунге проживали яванцы (4,857 млн), местные народы и этнические группы, включая лампунгов (1,028 млн), сунды (728,7 тыс.), выходцы из Южной Суматры (409,1 тыс.), выходцы из Бантена (172,4 тыс.), балийцы (104,8 тыс.), минангкабау (69,6 тыс.), батаки (52,3 тыс.), китайцы (40,0 тыс.), прочие выходцы с Суматры (30,6 тыс.), бугисы (21,0 тыс.), малайцы (18,2 тыс.), батавцы (9,6 тыс.), чиребонцы (8,4 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (7,7 тыс.), мадурцы (6,1 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (3,4 тыс.), выходцы из Ачеха (2,8 тыс.) и выходцы из Папуа (2,2 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства, составляют большинство в южной приморской части провинции[23][64].
Лампунги пеминггиры, пепадуны, абунги (амбунги), пубианы (пабеаны), тулангбаванги и джелмадайя Сунниты с элементами местных культов, часть — протестанты и католики Близки к бантенцам и малайцам, проживают в северной части провинции[65][43].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы палембанг и семендо Сунниты Проживают в приморских районах провинции[66].
Бантенцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Бандар-Лампунге и других крупных городах.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Чиребонцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Кроэ Сунниты с элементами индуизма и традиционных верований Проживают в юго-западной части провинции[63].
Лампунги
Лампунги
Лампунги
Лампунги

Ява и прилегающие острова

Бантен

Население — 10,632 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами и этническими группами являлись бантенцы (46,9 %), сунды (22,7 %), яванцы (12,2 %), батавцы (9,6 %) и китайцы (1,1 %)[67].

По состоянию на 2010 год в Бантене проживали местные народы и этнические группы, включая бантенцев (4,322 млн), сунды (2,402 млн), яванцы (1,657 млн), батавцы (1,365 млн), китайцы (183,7 тыс.), батаки (139,2 тыс.), минангкабау (95,8 тыс.), малайцы (87,4 тыс.), выходцы из Лампунга (69,9 тыс.), выходцы из Южной Суматры (64,8 тыс.), чиребонцы (41,6 тыс.), прочие выходцы с Суматры (20,5 тыс.), бугисы (15,1 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (14,7 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (13,5 тыс.), выходцы из Ачеха (12,6 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (12,6 тыс.), выходцы с Молукк (11,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (9,8 тыс.), мадурцы (9,4 тыс.), минахасцы (8,3 тыс.), балийцы (8,0 тыс.), выходцы из Папуа (7,9 тыс.), даяки (7,8 тыс.), макасары (5,5 тыс.), выходцы из Джамби (5,2 тыс.), ниасцы (3,0 тыс.) и банджары (2,5 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Бантенцы Сунниты с элементами местных верований Близки к сундам, проживают на северном побережье провинции.
Сунды Сунниты и приверженцы суфизма с элементами местных верований Проживают на западном и южном побережье провинции[68][4][41].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в Тангеранге, Тангеранг-Селатане и других пригородах Джакарты.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Тангеранге и других крупных городах.
Батаки тапанули Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[45].
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы Сунниты Проживают в прибрежных городах.
Чиребонцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бадуи или каджуроан Приверженцы синкретизма с элементами культа предков, индуизма и буддизма Близки к сундам, проживают в горных районах округа Лебак[69][4].
Лампунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ачехцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Корейцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Тангеранге.
Бантенцы
Сунды
Бантенцы

Джакарта

Население — 9,607 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (35,1 %), батавцы (27,6 %), сунды (15,3 %), китайцы (5,5 %) и батаки (3,6 %)[61].

По состоянию на 2010 год в Джакарте проживали яванцы (3,453 млн), батавцы (2,701 млн), сунды (1,395 млн), китайцы (632,4 тыс.), батаки (326,6 тыс.), минангкабау (272,0 тыс.), малайцы (92,1 тыс.), мадурцы (79,9 тыс.), выходцы из Южной Суматры (72,0 тыс.), бугисы (68,2 тыс.), выходцы из Лампунга (45,2 тыс.), выходцы с Молукк (45,1 тыс.), минахасцы (36,9 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (32,5 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (32,3 тыс.), выходцы из Ачеха (30,3 тыс.), макасары (29,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (29,1 тыс.), выходцы из Бантена (28,5 тыс.), прочие выходцы с Суматры (24,1 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (22,3 тыс.), даяки (19,0 тыс.), балийцы (15,1 тыс.), выходцы из Папуа (14,2 тыс.), банджары (8,5 тыс.), выходцы из Джамби (7,6 тыс.), чиребонцы (5,8 тыс.), ниасцы (4,5 тыс.), горонтало (4,4 тыс.) и сасаки (2,6 тыс.)[39].

Помимо этого, в Джакарте и пригородах, расположенных в провинциях Бантен и Западная Ява, проживает значительное число экспатов, подавляющее большинство которых не является гражданами Индонезии. Среди них наиболее крупными являются общины корейцев, японцев, американцев, голландцев, англичан, австралийцев, малайзийцев, немцев и канадцев. Кроме того, в Джакарте проживает небольшая община индонезийцев армянского происхождения.

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты, небольшая часть — протестанты, католики и исмаилиты Проживают во всех районах города[70][4].
Батавцы Сунниты, католики и протестанты (реформаты, лютеране, пятидесятники, адвентисты седьмого дня, прихожане Армии спасения и Церкви полного евангелия) Метисная группа, в формировании которой принимали участие малайцы, китайцы, яванцы и сунды, а также мадурцы, балийцы, минангкабау, амбонцы, европейцы, арабы и индийцы (по культуре близки к малайцам). Проживают во всех районах города[71][4].
Сунды Сунниты Проживают во всех районах города[4].
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Глодоке (Западная Джакарта) и других районах города. Среди китайцев преобладают перанакан[72][4][60].
Батаки тапанули и мандайлинги Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований
Минангкабау Сунниты
Малайцы Сунниты Относятся к индонезийским малайцам, крупнейшей субэтнической группой являются малайцы-палембанг[23][66].
Мадурцы Сунниты
Бугисы или буги Сунниты
Амбонцы Протестанты, католики и сунниты
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты
Макасары Сунниты
Ачехцы Сунниты
Бантенцы Сунниты
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований
Балийцы Индуисты
Банджары Сунниты
Лампунги Сунниты
Корейцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в корейском квартале (Южная Джакарта) и других районах города[73].
Индийцы Индуисты (тамилы, телугу), сунниты (гуджаратцы, бенгальцы) и католики, небольшая часть — шииты и приверженцы ахмадие Среди индийцев преобладают тамилы (также встречаются гуджаратцы, бенгальцы, пенджабцы, телугу)[74][75].
Арабы Сунниты Среди арабов преобладают потомки выходцев из Хадрамаута[51][76].
Индо или евразийцы Сунниты, протестанты и католики Метисная группа индонезийско-голландского происхождения. Проживают в Северной Джакарте и других районах города[5][4].
Пакистанцы Сунниты, небольшая часть — шииты и приверженцы ахмадие Среди пакистанцев преобладают пенджабцы и синдхи[77].
Чиребонцы Сунниты
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты
Батавцы
Китайцы
Яванцы
Батавцы

Западная Ява

Население — 43,053 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами и этническими группами являлись сунды (73,7 %), яванцы (11,0 %), батавцы (5,3 %), чиребонцы (5,3) и батаки (0,8 %)[78].

По состоянию на 2010 год в Западной Яве проживали сунды (30,890 млн), яванцы (5,710 млн), батавцы (2,664 млн), чиребонцы (1,813 млн), батаки (467,4 тыс.), китайцы (254,9 тыс.), минангкабау (241,2 тыс.), малайцы (190,2 тыс.), выходцы из Южной Суматры (95,5 тыс.), выходцы из Лампунга (92,8 тыс.), выходцы из Бантена (60,9 тыс.), прочие выходцы с Суматры (48,5 тыс.), выходцы с Молукк (47,9 тыс.), мадурцы (43,0 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (39,7 тыс.), выходцы из Папуа (36,4 тыс.), выходцы из Ачеха (35,0 тыс.), бугисы (34,5 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (31,1 тыс.), минахасцы (30,1 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (29,2 тыс.), балийцы (20,8 тыс.), даяки (18,2 тыс.), макасары (16,6 тыс.), выходцы из Джамби (14,8 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (14,0 тыс.), банджары (9,4 тыс.), ниасцы (7,9 тыс.), горонтало (4,7 тыс.) и сасаки (3,8 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Сунды или сунданцы Сунниты, махдиты и приверженцы суфизма (орден шаттария) с элементами местных верований, небольшая часть — протестанты и католики Проживают в центральной и южной части провинции. В крупных городах и восточной части провинции имеются значительные группы смешанного сунданско-яванского происхождения[79][4][41].
Яванцы Сунниты и приверженцы суфизма (ордена накшбандия и кадирия) с элементами местных верований Проживают в северной и восточной части провинции, а также в крупных городах (часть яванцев относится к группе баньюмасанцев или банджумасцев)[80][43].
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в Бекаси, Депоке, округе Бекаси и других пригородах Джакарты.
Чиребонцы Сунниты Близки к яванцам и сундам. Проживают в районе города Чиребон, а также в округах Чиребон, Индрамайу, Маджаленгка и Кунинган.
Батаки тапанули Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[45].
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Бекаси, Депоке, Бандунге, Богоре, Тасикмалае, Чиребоне, Сукабуми и других крупных городах[72].
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы Сунниты Проживают в Бандунге и других крупных городах.
Бантенцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Амбонцы Протестанты и сунниты Проживают в пригородах Джакарты и других крупных городах.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ачехцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в пригородах Джакарты и других крупных городах.
Балийцы Индуисты Проживают в пригородах Джакарты и других крупных городах.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Лампунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Бандунге и других крупных городах. Среди индийцев преобладают тамилы.
Арабы Сунниты Проживают в Бандунге и других крупных городах.
Корейцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Бандунге и пригородах Джакарты.
Индо или евразийцы Сунниты, протестанты и католики Метисная группа индонезийско-голландского происхождения. Проживают в Бандунге, Депоке и других крупных городах[5].
Ниасцы Протестанты, католики и сунниты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды
Чиребонцы
Сунды
Китайцы

Центральная Ява

Население — 32,382 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (97,9 %), сунды (1,0 %), китайцы (0,5 %), батаки (0,05 %) и мадурцы (0,05 %)[78].

По состоянию на 2010 год в Центральной Яве проживали яванцы (31,561 млн), сунды (451,3 тыс.), китайцы (139,9 тыс.), батаки (24,3 тыс.), мадурцы (12,9 тыс.), выходцы из Лампунга (11,7 тыс.), батавцы (9,5 тыс.), малайцы (9,0 тыс.), минангкабау (8,6 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (4,8 тыс.), выходцы из Южной Суматры (4,5 тыс.), выходцы с Молукк (4,5 тыс.), бугисы (4,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (4,3 тыс.), выходцы из Папуа (4,2 тыс.), даяки (4,0 тыс.), балийцы (3,5 тыс.), прочие выходцы с Суматры (2,5 тыс.), банджары (2,3 тыс.), выходцы из Ачеха (2,2 тыс.) и прочие выходцы с Калимантана (2,2 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты с элементами местных верований, небольшая часть — махдиты, протестанты (в том числе прихожане Протестантской церкви Нидерландов), католики, индуисты и буддисты Составляют подавляющее большинство во всех округах и городах провинции[81][4][54]. Группа баньюмасанцев (банджумасцев) проживает в округах Банджумас, Бребес, Чилачап, Кебумен, Баньарнегара, Пурбалингга, Пемаланг и Тегал.
Сунды Сунниты с элементами местных верований Проживают в восточных районах провинции (округа Чилачап, Банджумас и Бребес).
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Семаранге, Суракарте, Пекалонгане, Тегале, Магеланге, Кудусе, Рембанге, Салатиге и других крупных городах[72].
Батаки тапанули Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[45].
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в Семаранге, Кудусе и других крупных городах.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы Сунниты Проживают в Семаранге и других крупных городах.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Яванцы
Яванцы
Китайцы
Яванцы

Джокьякарта

Население — 3,457 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (96,8 %), сунды (0,5 %), малайцы (0,3 %), китайцы (0,3 %) и батаки (0,25 %)[82].

По состоянию на 2010 год в Джокьякарте проживали яванцы (3,331 млн), сунды (23,7 тыс.), малайцы (15,4 тыс.), китайцы (11,5 тыс.), батаки (9,8 тыс.), мадурцы (5,3 тыс.), минангкабау (5,1 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (4,2 тыс.), даяки (3,8 тыс.), выходцы из Южной Суматры (3,6 тыс.), балийцы (3,5 тыс.), выходцы из Папуа (3,5 тыс.), бугисы (3,3 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (3,3 тыс.), выходцы с Молукк (3,1 тыс.), выходцы из Лампунга (2,5 тыс.), банджары (2,5 тыс.), батавцы (2,4 тыс.) и сасаки (2,3 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты, небольшая часть — протестанты (в том числе прихожане Христианской церкви Восточной Явы) Проживают во всех районах города[83][84].
Сунды Сунниты
Малайцы Сунниты
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают вокруг улицы Малиоборо и в других районах города.
Батаки тапанули Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований
Мадурцы Сунниты
Минангкабау Сунниты
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований
Балийцы Индуисты
Бугисы или буги Сунниты
Банджары Сунниты
Батавцы Сунниты, протестанты и католики
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты
Яванцы
Яванцы
Яванцы

Восточная Ява

Население — 37,476 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами и этническими группами являлись яванцы (78,7 %), мадурцы (18,1 %), осинги (0,9 %), китайцы (0,6 %) и бавеанцы (0,2 %)[82].

По состоянию на 2010 год в Восточной Яве проживали яванцы (30,019 млн), мадурцы (6,520 млн), китайцы (244,4 тыс.), батаки (56,3 тыс.), сунды (46,2 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (45,5 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (31,3 тыс.), выходцы из Лампунга (28,5 тыс.), бугисы (20,7 тыс.), балийцы (20,3 тыс.), выходцы с Молукк (17,7 тыс.), выходцы из Папуа (16,1 тыс.), банджары (12,4 тыс.), малайцы (11,6 тыс.), даяки (10,9 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (10,1 тыс.), выходцы из Ачеха (8,8 тыс.), батавцы (8,7 тыс.), прочие выходцы с Суматры (8,4 тыс.), минангкабау (6,6 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (6,3 тыс.), выходцы из Южной Суматры (5,7 тыс.), минахасцы (4,9 тыс.), сасаки (4,3 тыс.) и макасары (4,1 тыс.)[39]. Кроме того, в Сурабае проживают относительно крупные общины экспатов (корейцы, японцы, американцы, голландцы и англичане) и небольшие общины индонезийцев армянского и еврейского происхождения[46].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты с элементами местных верований, небольшая часть — протестанты (в том числе прихожане Христианской церкви Восточной Явы), католики и буддисты, часть осингов — индуисты Проживают во всех округах и городах провинции[85][86]. Группа осингов (усингов), близкая к яванцам и балийцам, проживает в округе Баньуванги.
Мадурцы Сунниты с элементами местных верований, небольшая часть — католики Составляют основное население островов Мадура, Сапуди, Раас и Кангеан, также проживают в Сурабае и других крупных городах, прибрежных районах округов Гресик, Пасуруан, Проболинго и Ситубондо. В крупных городах и на пограничных этнических территориях имеются значительные группы смешанного явано-мадурского происхождения[87][4][41].
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Сурабае, Сидоарджо, Пасуруане, Проболинго, Маланге, Кедири, Бондовосо, Моджокерто, Ситубондо и других крупных городах[72].
Бавеанцы или бояны Сунниты Близки к мадурцам, яванцам и малайцам, составляют основное население острова Бавеан.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в Сурабае и других крупных городах.
Тенгеры или тенггеры Индуисты с элементами буддизма и традиционных верований Близки к яванцам, проживают в районе горного массива Тенгер (округа Пасуруан, Проболинго, Лумаджанг и Маланг)[69][4][60].
Арабы Сунниты Проживают в Сурабае, Маланге и других крупных городах[77].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в Сурабае и других крупных городах.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы Сунниты Проживают в Сурабае и других крупных прибрежных городах.
Даяки Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Сурабае и других крупных городах.
Индо или евразийцы Сунниты, протестанты и католики Метисная группа индонезийско-голландского происхождения. Проживают в Маланге и других крупных городах[5].
Яванцы
Мадурцы
Тенгеры
Арабы

Малые Зондские острова

Бали

Население — 3,890 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами и этническими группами являлись балийцы (88,8 %), яванцы (6,8 %), балиага (0,6 %), мадурцы (0,6 %) и малайцы (0,5 %)[67].

По состоянию на 2010 год на Бали проживали балийцы (3,336 млн), яванцы (372,5 тыс.), мадурцы (29,8 тыс.), малайцы (22,9 тыс.), сасаки (22,6 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (19,7 тыс.), китайцы (15,0 тыс.), сунды (11,6 тыс.), бугисы (9,3 тыс.), батаки (6,5 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (6,1 тыс.), выходцы из Папуа (4,2 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (3,9 тыс.), выходцы с Молукк (2,9 тыс.), выходцы из Лампунга (2,6 тыс.), минангкабау (2,1 тыс.) и батавцы (2,0 млн)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Балийцы Индуисты с элементами культа предков, небольшая часть — протестанты и католики, балиага придерживаются традиционных верований Близки к восточным яванцам, преобладают во всех округах и городах провинции (острова Бали и Нуса-Пенида). Группа балиага проживает в восточном округе Карангасем, в районе вулкана Батур[88][25][41].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы лолоан Сунниты Проживают в округе Джембрана.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты, протестанты и приверженцы традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Денпасаре, Сингарадже и других крупных городах[46].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в крупных городах.
Балийцы
Балийцы
Китайцы
Балийцы

Западные Малые Зондские острова

Население — 4,500 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись сасаки (67,7 %), бима (13,4 %), сумбавцы (8,3 %), балийцы (2,6 %) и домпуаны (2,4 %)[89].

По состоянию на 2010 год на Западных Малых Зондских островах проживали сасаки (3,033 млн), прочие местные народы и этнические группы (1,156 млн), балийцы (119,4 тыс.), яванцы (78,9 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (26,5 тыс.), бугисы (19,9 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (12,0 тыс.), китайцы (7,4 тыс.), сунды (4,5 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (4,3 тыс.), выходцы из Папуа (2,3 тыс.), мадурцы (2,1 тыс.), прочие выходцы с Суматры (2,1 тыс.) и макасары (2,0 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Сасаки Сунниты, часть — индуисты, протестанты и приверженцы традиционных верований, группа бодха — приверженцы синкретического движения, объединяющего индуизм и местные культы Проживают в восточной части острова Ломбок (округа Восточный Ломбок, Центральный Ломбок, Северный Ломбок), Матараме и западной части острова Сумбава (округ Западная Сумбава)[90][25][43]. Во внутренних районах Ломбока проживает группа бодха[91].
Бима Сунниты, часть — протестанты и приверженцы традиционных верований Проживают в восточной части острова Сумбава (округ Бима). К бима близки донгго, домпу и коло[92][26][43].
Сумбавцы или сумбаванцы (семава) Сунниты, часть — приверженцы традиционных верований Близки к балийцам и сасакам, проживают в западной и центральной части острова Сумбава (округа Сумбава и Западная Сумбава), а также в Матараме[92][25][43].
Балийцы Индуисты Проживают в западной части острова Ломбок (преимущественно в районе Матарама)[93][43].
Домпуаны или домпу Сунниты Близки к бима, проживают в восточной части острова Сумбава (округ Домпу).
Яванцы Сунниты, часть — индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства на острове Ломбок[94].
Донгго или додонгго Сунниты, часть — протестанты и приверженцы традиционных верований Близки к бима, проживают в горах восточной части острова Сумбава[92][26][43].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Матараме, Биме и других крупных городах.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индийцы Индуисты и сунниты Проживают в Матараме и других крупных городах.
Арабы Сунниты Проживают в Матараме.
Сасаки
Бима
Донгго
Сасаки

Восточные Малые Зондские острова

Население — 4,683 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись атони метто (15,0 %), манггараи (14,9 %), сумбанцы (13,2 %), атони даваны (6,2 %) и ламахолот (5,4 %)[89].

По состоянию на 2010 год на Восточных Малых Зондских островах проживали местные народы и этнические группы (3,793 млн), прочие выходцы с Калимантана (678,1 тыс.)[комм. 4], яванцы (54,5 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (41,5 тыс.), бугисы (22,5 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (18,8 тыс.), выходцы из Папуа (14,2 тыс.), выходцы с Молукк (11,6 тыс.), китайцы (8,0 тыс.), балийцы (6,5 тыс.), батаки (3,2 тыс.), макасары (2,9 тыс.), минангкабау (2,7 тыс.) и сасаки (2,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Атони метто и даваны Протестанты, главным образом прихожане Христианской евангелической церкви Тимора, часть — католики, приверженцы традиционных верований и сунниты Проживают в центральной части юго-западного Тимора (округа Южный Центральный Тимор и Северный Центральный Тимор)[95][25][43].
Манггараи Католики, часть — сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают в западной части острова Флорес и на островах Комодо и Ринка (округа Западное Манггараи, Манггараи и Восточное Манггараи)[96][25][43]. На северном побережье западной части Флореса проживает группа риунг.
Сумбанцы или хумба Протестанты (в том числе прихожане Протестантской церкви Нидерландов), часть — католики, приверженцы традиционных верований и сунниты Проживают на острове Сумба[97][25][43]. На северо-западе имеется группа мамборо, на востоке — ваингапу.
Ламахолот или солорцы Католики, часть — сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают на островах Солор, Адонара, Ломблен, Комба, а также на крайнем востоке Флореса (округа Восточный Флорес и Лембата)[98].
Тетумы или белу Католики, часть — приверженцы традиционных верований, протестанты и сунниты Проживают в центральной части Тимора (округ Белу)[99][25][43].
Ротийцы или роте Католики и протестанты, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Проживают на острове Роти (округ Роте Ндао) и юго-западе Тимора (в том числе в Купанге)[100].
Лио Католики, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Близки к энде и сикка, проживают в центральных районах Флореса (округа Энде и Сикка)[98][43].
Сикка или сика Католики, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Близки к лио, проживают в центральных районах Флореса (округ Сикка)[98][43].
Саву или хаву Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают на островах архипелага Саву — Саву, Райджуа, Дана и других (округ Сабу Раиджуа), а также на юго-востоке Сумбы[101][25].
Папуасы алорцы Сунниты, часть — приверженцы традиционных верований и католики В состав алоро-пантарских народов входят ламма, тева (тейва), благар, недебанг, келон, кабола, куи, кафоа, аданг, абуи, воисика, колана и танглапуи[23]. Проживают на островах архипелага Алор — Алоре, Пантаре и других (округ Алор)[98].
Энде или эндехи Католики, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Близки к наге и лио, проживают в центральных районах Флореса (округ Энде)[98][25].
Наге или наге-кео Католики, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Близки к лио, нгада и энде, проживают в центральных районах Флореса (округ Нагекео)[98][43].
Нгада Католики и протестанты, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Близки к манггараи и наге, проживают в центральных районах Флореса (округ Нгада)[98][43].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Купанги или хелонги (гело) Католики и протестанты, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Проживают на острове Семау и в прибрежных районах южного Тимора (Купанг и округ Купанг)[100].
Ларантуки или ларунтуки Католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Проживают на крайнем востоке Флореса (округ Восточный Флорес)[98][43].
Папуасы бунаки или маре Приверженцы традиционных верований, часть — католики Близки к атони и тетумам, проживают в центральной части Тимора (округ Малака)[98][25].
Кемаки Приверженцы традиционных верований, часть — католики Близки к тетумам, проживают в центральной части Тимора.
Амбонцы Протестанты и сунниты Проживают в Купанге и других крупных городах[25].
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Купанге и других крупных городах, а также на Флоресе[46].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Ндао Католики Проживают на островах Ндао и Нусе, а также на Роти (округ Роте Ндао).
Кристанги Католики Метисная группа индонезийско-португальского происхождения. Проживают в прибрежной части Тимора.
Атони
Манггараи
Саву
Солорцы
Наге
Сикка
Сумбанцы
Кемаки

Калимантан и прилегающие острова

Западный Калимантан

Население — 4,395 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись малайцы самбас (11,9 %), китайцы (9,5 %), яванцы (9,1 %), даяки кендаян (7,8 %) и другие малайцы (7,5 %)[102].

По состоянию на 2010 год в Западном Калимантане проживали даяки (2,194 млн), малайцы (814,5 тыс.), яванцы (427,3 тыс.), китайцы (358,4 тыс.), мадурцы (274,8 тыс.), бугисы (137,2 тыс.), сунды (49,5 тыс.), батаки (26,5 тыс.), выходцы из Южной Суматры (23,4 тыс.), банджары (14,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (12,3 тыс.), минангкабау (8,1 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (7,4 тыс.), выходцы из Папуа (6,0 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (3,4 тыс.), сасаки (2,8 тыс.), выходцы из Лампунга (2,8 тыс.), выходцы с Молукк (2,6 тыс.) и выходцы из Джамби (2,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Даяки бидаю (кендаян), песагуаны, клемантаны, ибаны, отданумы, пунаны, крио, нгаджу и секадау Католики (секадау и нгаджу), протестанты, сунниты и приверженцы традиционных верований Клемантаны (или даяки суши) и отданумы проживают в центральных и восточных районах провинции, ибаны (включая группу муаланг) и бидаю (включая группы селако и кендаян) — в северных, пунаны — в северо-восточных, секадау — в центральных (округ Секадау), смешанные группы даяков проживают в крупных приморских городах. В состав пунанов входят бекетаны, укиты и оты (кочевые племена этой группы по культуре далеки от основной массы даяков)[103][48][60].
Малайцы самбас и понтианак Сунниты Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах провинции, а также на близлежащих островах. Местами смешаны с даяками[104][48][43][55].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Понтианаке, Синкаванге, Кетапанге, Синтанге, Сукадане, Самбасе и других крупных городах. Кроме того, в провинции существуют полностью китайские деревни[59][105].
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[106].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки
Даяки
Даяки
Даяки

Центральный Калимантан

Население — 2,212 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись банджары (24,2 %), яванцы (18,1 %), даяки нгаджу (18,0 %), даяки сампиты (9,6 %) и даяки бакумпай (7,5 %)[102].

По состоянию на 2010 год в Центральном Калимантане проживали местные народы и этнические группы, включая смешанного происхождения (588,6 тыс.)[комм. 5], яванцы (478,4 тыс.), банджары (464,2 тыс.), даяки (450,7 тыс.), малайцы (86,3 тыс.), мадурцы (42,6 тыс.), сунды (28,5 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (15,4 тыс.), батаки (12,3 тыс.), бугисы (8,0 тыс.), балийцы (7,3 тыс.), китайцы (5,1 тыс.), сасаки (3,5 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (2,9 тыс.), выходцы из Южной Суматры (2,7 тыс.) и прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (2,0 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Даяки нгаджу (бакумпай и катинган), сампиты, мааньяны, отданумы, лаванганы, дусуны и пунаны Протестанты, католики (часть нгаджу), сунниты и приверженцы традиционных верований Нгаджу (включая группы бакумпай и катинган) проживают в центральных и северных районах провинции, сампиты — в южных и центральных, отданумы (или отданомы) и дусуны — в северо-западных, мааньяны — в северо-восточных, лаванганы — в восточных, пунаны — в северных, смешанные группы даяков проживают в крупных приморских городах[103][24][41].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в южных и юго-восточных районах провинции, а также в Паланкарае[107][24].
Малайцы Сунниты Проживают в юго-западных прибрежных районах провинции[24][43].
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[106].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Паланкарае, Пангкаланбуне, Сампите и других крупных городах.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки
Даяки
Даяки
Даяки

Южный Калимантан

Население — 3,626 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись банджары (76,3 %), яванцы (13,1 %), бугисы (2,5 %), мадурцы (1,2 %) и даяки букаты (1,2 %)[108].

По состоянию на 2010 год в Южном Калимантане проживали банджары (2,686 млн), яванцы (524,3 тыс.), бугисы (70,4 тыс.), даяки (68,0 тыс.), мадурцы (53,0 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (51,0 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (46,7 тыс.)[комм. 6], сунды (24,5 тыс.), китайцы (13,0 тыс.), батаки (12,4 тыс.), балийцы (12,0 тыс.), сасаки (11,9 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (6,3 тыс.), макасары (6,1 тыс.), выходцы из Южной Суматры (4,4 тыс.), малайцы (3,7 тыс.), выходцы из Лампунга (2,4 тыс.) и прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (2,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Банджары или баджау Сунниты Метисная группа, в формировании которой принимали участие малайцы, яванцы и даяки (по культуре близки к малайцам). Проживают в прибрежных районах провинции (Банджармасин, Банджарбару, округа Банджар, Танахлаут, Танахбумбу и Котабару)[109][110][43].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[106].
Даяки букаты, нгаджу (бакумпай), мератус, лаванганы, мааньяны и дусуны Протестанты, сунниты и приверженцы традиционных верований Нгаджу (включая группу бакумпай), мератус, лаванганы, мааньяны и дусуны проживают в северной и северо-западной части провинции, смешанные группы даяков проживают в крупных приморских городах[107][24][60].
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мандары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Банджармасине, Банджарбару и других крупных городах[46].
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы Сунниты Проживают в прибрежных городах.
Арабы Сунниты Проживают в Банджармасине и Кандангане[77].
Банджары
Китайцы
Даяки
Арабы

Восточный Калимантан

Население — 3,028 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (29,5 %), бугисы (18,3 %), банджары (13,9 %), даяки кутаи (9,2 %) и даяки кенья (2,0 %)[комм. 7][108].

По состоянию на 2010 год в Восточном Калимантане проживали яванцы (1,070 млн), бугисы (735,6 тыс.), местные народы и этнические группы, включая смешанного происхождения (472,2 тыс.)[комм. 8], банджары (440,4 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси, включая тораджей (227,1 тыс.), даяки (212,0 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (58,1 тыс.), сунды (55,6 тыс.), мадурцы (46,8 тыс.), батаки (37,1 тыс.), китайцы (32,7 тыс.), макасары (31,7 тыс.), сасаки (22,2 тыс.), минахасцы (20,4 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (10,0 тыс.), балийцы (8,6 тыс.), выходцы из Южной Суматры (8,0 тыс.), выходцы из Папуа (7,8 тыс.), выходцы с Молукк (6,7 тыс.), минангкабау (6,6 тыс.), малайцы (6,0 тыс.), выходцы из Лампунга (4,6 тыс.), батавцы (4,1 тыс.), горонтало (3,0 тыс.) и выходцы из Ачеха (2,1 тыс.)[комм. 9][39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства (преимущественно в прибрежных районах провинции)[104][24].
Банджары Сунниты Проживают в прибрежных районах провинции[24][43].
Даяки кутаи, кенья, каяны, бахау, лаванганы, муруты и пунаны Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Кенья (включая группу умабака) проживают в северо-западной части провинции, каяны (кайяны) — в центральной, кутаи, бахау и лаванганы — в юго-западной, муруты — в северной, смешанные группы даяков проживают в крупных приморских городах[111][24].
Тораджи Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Самаринде, Баликпапане, Бонтанге и других крупных городах[59].
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[104].
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы берау и кутаи Сунниты Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах провинции (округа Берау и Восточное Кутаи). Местами смешаны с даяками[104][48][43].
Батавцы Сунниты, протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мандары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Даяки
Даяки
Даяки
Даяки

Северный Калимантан

Население — 0,525 млн. человек (2010 год)[37].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Даяки муруты, келабиты, барито, кенья, каяны, бахау и пунаны Протестанты, католики, сунниты и приверженцы традиционных верований Муруты (в том числе группы тидунгов и лунбавангов), келабиты, кенья и пунаны живут в глубинных северо-западных районах провинции (муруты-тидунги — также на небольших прибрежных островах), каяны — в южных районах[107][24].
Банджары Сунниты Проживают в прибрежных районах провинции[24].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежных районах провинции[106][24].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сулу или таусуги Сунниты, часть — католики Проживают в прибрежных районах провинции.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Таракане,Танджунгселоре и других крупных городах.
Малайцы Сунниты Относятся к индонезийским малайцам. Проживают в прибрежных районах провинции, а также на небольших прибрежных островах (округ Булунган и город Таракан)[107][48][43].
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Баджао кочуют в устьях рек и районе прибрежных островов[24].
Даяки
Даяки
Даяки

Сулавеси и прилегающие острова

Западный Сулавеси

Население — 1,158 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2010 год в Западном Сулавеси проживали местные народы и этнические группы, включая мандаров и тораджей (896,6 тыс.), бугисы (144,5 тыс.), яванцы (56,9 тыс.), макасары (25,3 тыс.), балийцы (14,6 тыс.), сасаки (6,1 тыс.) и выходцы с Восточных Малых Зондских островов (5,1 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Мандары Сунниты Проживают в прибрежной части провинции (округа Полевали Мандар, Маджене и Мамуджу). В горных районах группа бамбам (или питу-улунна) смешана с тораджами[104][25].
Тораджи саданги, секо и коро Протестанты, часть — католики и сунниты с элементами культа предков Проживают в восточной части провинции (округа Мамаса, Мамуджу и Северное Мамуджу).
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[104].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[104].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Мамуджу и других крупных городах.
Мандары
Яванцы
Мандары
Мандары

Южный Сулавеси

Население — 8,034 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами и этническими группами являлись бугисы (41,9 %), макасары (25,4 %), тораджи (9,0 %), мандары (6,1 %) и луву (4,1 %)[комм. 10][112].

По состоянию на 2010 год в Южном Сулавеси проживали бугисы (3,605 млн), макасары (2,380 млн), прочие местные народы и этнические группы (1,578 млн), яванцы (229,1 тыс.), китайцы (43,8 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (29,9 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (29,6 тыс.), балийцы (27,3 тыс.), выходцы с Молукк (15,9 тыс.), выходцы из Папуа (13,8 тыс.), сасаки (11,3 тыс.), сунды (10,8 тыс.), минахасцы (9,3 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (7,4 тыс.), батаки (4,9 тыс.), горонтало (4,1 тыс.), банджары (3,8 тыс.), мадурцы (2,6 тыс.) и малайцы (2,0 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Бугисы или буги Сунниты и махдиты с элементами индуизма и культа предков Проживают в центральной и южной части провинции, севернее макасаров (Паре-Паре, округа Ваджо, Пинранг, Марос, Пангкаджене, Сиденренг-Раппанг, Синьаи, Соппенг, Энреканг и Барру), а также в Макасаре и других крупных городах[113][24][43].
Макасары Сунниты и махдиты с элементами индуизма и культа предков Близки к бугам, проживают в южной части провинции (Макасар, округа Гова, Булукумба, Дженепонто, Марос, Такалар, Бантаенг) и на островах Селайар[113][24][43].
Тораджи саданги (тосадан) и луву Протестанты, главным образом прихожане Христианской церкви тораджей Рантепао (саданги), часть — католики и сунниты с элементами индуизма и культа предков Проживают в центральной и северной гористой части провинции (округа Тана-Тораджа, Северный Тораджа и Луву), а также в Макасаре. Группа луву близка к бугам[114][41].
Мандары Сунниты Проживают в северо-западной части провинции, а также в Макасаре[107].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Дури или масенремпулу Сунниты, небольшая часть — протестанты Проживают в округе Энреканг.
Бонерате или селаяры Сунниты с элементами индуизма и культа предков Близки к макасарам и бутонам, проживают на островах Селайар.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Макасаре, Паре-Паре, Рантепао и других крупных городах[46].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Памона Протестанты, часть — сунниты Памона (они же посо или бареэ) проживают на северо-востоке провинции (округ Восточный Луву).
Бутоны или бутунги Сунниты Проживают в Макасаре.
Арабы Сунниты Проживают в Макасаре[77].
Тоала Сунниты с элементами местных верований Веддоидное племя, почти полностью ассимилированное бугами[25].
Буги
Макасары
Тораджи
Бонерате

Юго-Восточный Сулавеси

Население — 2,232 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись бутоны (23,3 %), бугисы (19,2 %), толаки (16,3 %), муна (15,1 %) и яванцы (7,0 %)[112].

По состоянию на 2010 год в Юго-Восточном Сулавеси проживали местные народы и этнические группы (1,401 млн), бугисы (496,4 тыс.), яванцы (159,2 тыс.), макасары (59,3 тыс.), балийцы (49,4 тыс.), сунды (25,4 тыс.), сасаки (6,8 тыс.), выходцы с Молукк (5,3 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (4,9 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (3,3 тыс.), китайцы (2,9 тыс.) и минахасцы (2,3 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Бутоны или бутунги Сунниты, часть — протестанты Проживают на островах Бутон (Бутунг), Муна и Тукангбеси, а также в Кендари. В состав бутонов входят муна и лайоло[26].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[107].
Толаки или лаки, лолаки Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают на большей части провинции (Кендари, округа Колака, Северная Колака, Конаве, Северное Конаве и Южное Конаве)[115][25][43].
Муна или томуна Сунниты, часть — протестанты Близки к бутонам, проживают на островах Муна и Бутон, а также в Кендари[116].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[107].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в прибрежной зоне провинции[24].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мори Сунниты, часть — католики Близки к толаки и бунгку, проживают в южной части провинции (округа Бомбана и Южное Конаве), в том числе на острове Кабаена[117][25][43].
Маронене или кабаенас Сунниты с элементами традиционных верований и культов, часть — протестанты Проживают на острове Кабаена.
Тораджи саданги Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в западной части провинции (округ Колака).
Бунку Сунниты Близки к толаки, проживают в округах Бомбана и Южное Конаве, на островах Мануи и Вовони, а также на севере острова Бутон[93][25][43].
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Кендари, Бау-Бау и других крупных городах.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бутоны
Толаки
Муна

Центральный Сулавеси

Население — 2,635 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись томини каили (20,5 %), бугисы (14,4 %), яванцы (8,3 %), бангайцы (5,9 %) и буолы (4,5 %)[118].

По состоянию на 2010 год в Центральном Сулавеси проживали местные народы и этнические группы (1,631 млн), бугисы (409,7 тыс.), яванцы (221,0 тыс.), балийцы (115,8 тыс.), горонтало (105,1 тыс.), минахасцы (30,5 тыс.), сасаки (20,4 тыс.), макасары (18,9 тыс.), сунды (15,1 тыс.), китайцы (12,5 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (7,8 тыс.), выходцы с Молукк (6,4 тыс.), выходцы из Папуа (5,0 тыс.), банджары (3,4 тыс.), батаки (3,2 тыс.) и мадурцы (2,0 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Томини Сунниты, часть — протестанты и приверженцы традиционных верований Томини (включая группы линду и каили) проживают в северной части провинции[116][25][43].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[107].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бангайцы или банггаи Сунниты Проживают на островах Бангай[25].
Буолы или буалы Сунниты Близки к горонтало и томини, проживают в северной части провинции (округ Буол).
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Балантаки (тобалантаки) или лоинанги, салуаны Сунниты, часть — католики, протестанты и приверженцы традиционных верований Близки к бангайцам, проживают в округе Бангай на крайнем востоке провинции, а также в северной части островов Бангай[93][25][43].
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в северной части провинции[106][43].
Тораджи палу (топалу), коро (токоро), посо (топосо), секо (тосеко) и ледо Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты, главным образом прихожане Христианской церкви Центрального Сулавеси (посо), католики и сунниты Проживают в центральной (западнее озера Посо) и северной (Палу) части провинции[119][26][41].
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Палу, Лувуке и других крупных городах.
Памона (посо или бареэ) Протестанты, часть — сунниты, группа таутавана — культ предков Проживают восточнее озера Посо (округа Посо, Тоджо-Уна-Уна и Моровали).
Тована Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают к западу от лоинангов[93].
Бунку Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в юго-восточной части провинции (округ Моровали)[120][43].
Кулави Приверженцы традиционных верований Близки к тораджам. Проживают в округе Сиги[26].
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в прибрежной зоне северной части провинции и на островах Тогиан[24].
Банджары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Томини-каили
Кулави
Тораджи
Банггаи-балантак

Горонтало

Население — 1,040 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись горонтало (90,4 %), яванцы (2,5 %), сангирцы (0,7 %), атинггола (0,6 %) и минахасцы (0,5 %)[121].

По состоянию на 2010 год в Горонтало проживали горонтало (925,6 тыс.), прочие местные народы и этнические группы (45,1 тыс.), яванцы (35,3 тыс.), минахасцы (9,2 тыс.), бугисы (8,8 тыс.) и балийцы (3,7 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Горонтало или хуландало Сунниты, часть — протестанты и католики Составляют подавляющее большинство во всех округах и городах провинции[116][25][43]. Группа кайдипан проживает на северном побережье провинции (округ Северное Горонтало), группы боланго и сувава — в юго-восточной части провинции (округ Боне-Боланго).
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сангирцы или сангихцы Протестанты, часть — сунниты Проживают на северном побережье провинции (округ Северное Горонтало).
Атинггола или боланго Сунниты Близки к горонтало, проживают на северном побережье провинции (округ Северное Горонтало).
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в восточной части провинции.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[107].
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в прибрежной зоне провинции[24].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Болаанг-монгондоу Протестанты, католики и сунниты Проживают на северном побережье провинции (округ Северное Горонтало).
Китайцы Католики, протестанты и буддисты Проживают в Горонтало.
Горонтало
Горонтало
Горонтало
Горонтало

Северный Сулавеси

Население — 2,270 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись минахасцы (33,2 %), сангирцы (19,8 %), болаанг-монгондоу (11,3 %), горонтало (7,4 %), тонтембоаны (6,8 %) и талаудцы (4,1 %)[118].

По состоянию на 2010 год в Северном Сулавеси проживали минахасцы (1,019 млн), прочие местные народы и этнические группы (879,6 тыс.), горонтало (187,1 тыс.), яванцы (70,9 тыс.), выходцы с Молукк (24,9 тыс.), бугисы (22,0 тыс.), балийцы (14,3 тыс.), макасары (10,2 тыс.), китайцы (8,5 тыс.), батаки (4,5 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (4,0 тыс.), сунды (2,9 тыс.), выходцы из Папуа (2,5 тыс.) и выходцы с Восточных Малых Зондских островов (2,3 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Минахасцы или минахасы Протестанты, главным образом прихожане Христианской евангелической церкви минахасов, часть — католики и сунниты Минахасцы (включая близкие группы тонтембоан и тонсаванг) проживают в северо-восточной части провинции (округа Минахаса, Северная Минахаса, Южная Минахаса, Юго-Восточная Минахаса) и Манадо[122][25][41].
Сангирцы или сангихцы (также сангиры или сангихе) Протестанты, главным образом прихожане Христианской евангелической церкви Сангихе и Талауда, часть — сунниты Близки к минахасцам, проживают на островах Сангихе (округа Сангихе и Ситаро), а также в Манадо и других крупных городах[123][25][43].
Болаанг-монгондоу Протестанты, католики и сунниты Близки к минахасцам, проживают в юго-западной части провинции (округа Болаанг-Монгондоу, Северный Болаанг-Монгондоу, Южный Болаанг-Монгондоу и Восточный Болаанг-Монгондоу)[124][25][43].
Горонтало Сунниты Проживают в юго-западной части провинции и Манадо.
Талаудцы Протестанты, главным образом прихожане Христианской евангелической церкви Сангихе и Талауда Близки к сангирцам, проживают на островах Талауд[123][25].
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах[107].
Балийцы Индуисты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в прибрежной части провинции и крупных городах.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Манадо, Битунге и других крупных городах[46].
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Малайцы манадо Сунниты Близки к минахасцам и болоанг-монгондоу, проживают в Манадо.
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в прибрежной зоне провинции[24].
Минахасцы
Болаанг-монгондоу
Сангирцы
Сангирцы

Молуккские острова

Северное Малуку

Население — 1,038 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись сула (9,5 %), макианцы (9,1 %), галела (7,9 %), бутоны (6,3 %) и яванцы (3,2 %)[125].

По состоянию на 2010 год в Северном Малуку проживали местные народы и этнические группы (687,0 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (240,4 тыс.), яванцы (42,7 тыс.), бугисы (20,6 тыс.), минахасцы (9,0 тыс.), горонтало (7,4 тыс.), выходцы из Папуа (6,3 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (4,0 тыс.), макасары (3,6 тыс.), сунды (2,6 тыс.) и китайцы (2,3 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Сула Сунниты, часть — приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на островах Сула (Талиабу, Манголе и Санана). В состав сула входят сананцы, талиабуанцы, кадаи, манге, себойо и бачанцы[101][126].
Макианцы Сунниты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на островах Макиан и Моти, а также на западном побережье острова Хальмахера (округ Южная Хальмахера)[101].
Галела или галело Сунниты, часть — протестанты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на севере Хальмахеры и на острове Моротай (округа Северная Хальмахера и Моротай)[127][25][43].
Бутоны или бутунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Лода или лалода Сунниты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на островах Дои и севере Хальмахеры (округ Северная Хальмахера)[101].
Моротай Сунниты, часть — протестанты Проживают на острове Моротай.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в прибрежных районах западной части провинции.
Тернатцы Сунниты, часть — католики Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на острове Тернате, а также на северо-западном и южном побережье Хальмахеры, в прибрежной части островов Оби и Бачан[128][25][43].
Тобело Протестанты, часть — сунниты и приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на восточном побережье северной части Хальмахеры (округ Северная Хальмахера). В состав тобело входят кау, боенг и модоле[127][126][43].
Тидорцы Сунниты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на островах Тидоре и Маре, а также на западном побережье Хальмахеры[128][25].
Саху Сунниты, часть — протестанты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на юго-западном побережье северной части Хальмахеры (округ Западная Хальмахера). Делятся на группы талай и падисуа. К саху близки лода и ибу[129].
Ибу Сунниты, часть — протестанты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, проживают на западном побережье северной части Хальмахеры (округ Западная Хальмахера)[101].
Були Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на восточном побережье северо-восточной части Хальмахеры (округ Восточная Хальмахера)[101][23].
Маба или моба Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на восточном побережье центральной части Хальмахеры (округ Восточная Хальмахера)[101].
Патани Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на крайнем востоке центральной части Хальмахеры (округ Центральная Хальмахера)[101][23].
Виндеси или гебе Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на острове Гебе (округ Центральная Хальмахера)[101][23].
Веда Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на восточном побережье южной части Хальмахеры (округ Центральная Хальмахера) и островах Веда[101][23].
Гане Приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на восточном побережье южной части Хальмахеры и островах Дамар (округ Южная Хальмахера)[101][23].
Кайоа или кайо Сунниты и приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на острове Кайоа и западном побережье южной части Хальмахеры (округ Южная Хальмахера)[101].
Бачанцы Сунниты и приверженцы традиционных верований Входят в состав родственных южнохальмахерских народов, проживают на островах Бачан, в северной части островов Оби и на западном побережье южной части Хальмахеры (округ Южная Хальмахера)[128].
Оранг-лауты баджао Сунниты с элементами традиционных верований (особенно анимизма) Близки к малайцам, кочуют в прибрежной зоне провинции[24].
Амбонцы Протестанты, католики и сунниты Проживают в южной части острова Оби[130][43].
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Тернате, Тидоре и других крупных городах, а также на острове Оби[46].
Малайцы Сунниты Проживают в прибрежных районах западной части провинции.
Папуасы тогутилы Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты Входят в состав родственных северохальмахерских народов, близки к тобело и тобару, проживают во внутренних районах северной части Хальмахеры (округ Северная Хальмахера).
Галела
Лоды
Були
Оранг-лауты

Малуку

Население — 1,533 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись кейцы (11,0 %), бутоны (10,6 %), амбонцы (10,5 %), серамцы (6,9 %) и сапаруа (5,9 %)[121].

По состоянию на 2010 год в Малуку проживали местные народы и этнические группы (1,127 млн), прочие выходцы с Сулавеси (247,3 тыс.), яванцы (79,3 тыс.), бугисы (25,4 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (8,6 тыс.), макасары (6,4 тыс.), китайцы (4,5 тыс.), сунды (4,4 тыс.), выходцы из Папуа (3,7 тыс.) и минахасцы (2,9 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Амбонцы Протестанты, католики и сунниты Близки к малайцам и папуасам, проживают на острове Амбон, в западной части острова Серам, в восточной части острова Буру, а также на островах Банда, Танимбар и Кай. В состав амбонцев входят западные серамцы, сапаруа (сепа) и танивел[131][126][41].
Кейцы или кайцы Сунниты, протестанты и приверженцы традиционных верований Проживают на островах Кай. В состав кейцев входят курцы, урцы, атнебарцы и старобанданцы[101][23].
Бутоны или бутунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[25].
Аруанцы или ару Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают на островах Ару. В состав аруанцев входят добуанцы, уджирцы, вамарцы и гурнгаи[101][23].
Танимбарцы Протестанты и католики с элементами традиционных верований Танимбарцы (включая группы ямденцев, селаруанцев, ларатцев, селуарцев, валиарцев, макатиан и фордата) проживают на островах Танимбар[132][23].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[25].
Ветарцы Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают на острове Ветар и на других островах архипелага Барат-Дая[101].
Буруанцы или буру Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают на острове Буру, а также на острове Амбон[132].
Алуне Протестанты, часть — сунниты, католики и приверженцы традиционных верований Проживают в западной части острова Серам[133].
Лисела Сунниты, часть — приверженцы традиционных верований и протестанты Близки к буру, проживают в северной части острова Буру.
Манусела или вахаи Приверженцы традиционных верований с элементами индуизма, часть — протестанты Проживают в горах северной части острова Серам, часть — на южном побережье. К манусела близки салеманцы, нуаулу и талути[133][134].
Вемале Протестанты, часть — сунниты и приверженцы традиционных верований Близки к алуне, проживают в центральной части острова Серам[133].
Амбелауанцы Сунниты, часть — протестанты Близки к буру, проживают на острове Амбелау и в южной части острова Буру.
Кисарцы Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают на острове Кисар и на других островах архипелага Барат-Дая. К кисарцам близки летийцы, ветарцы, бабарцы, давлоорцы, рома, дамарцы, волада, нильцы и серуанцы[101][23].
Бабарцы Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают на острове Бабар и на других островах архипелага Барат-Дая[101].
Летийцы Приверженцы традиционных верований, часть — сунниты и протестанты Проживают на островах Лети (Лети, Моа, Лакор) и на других островах архипелага Барат-Дая[101].
Нуаулу Приверженцы традиционных верований Близки к манусела, проживают в центральной части острова Серам.
Батуаса Сунниты с элементами традиционных верований Наряду с лиамбата, эсириун и хоте входят в состав сети. Проживают в восточной части острова Серам[23].
Ватубельцы или матубельцы Сунниты Наряду с горомцами и тиоорцами входят в состав гессерцев. Проживают на островах Ватубела[23].
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства[25].
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Амбоне, Туале и других крупных городах, а также на островах Буру, Серам и Ару[46].
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Индо или евразийцы Сунниты, протестанты и католики Метисная группа индонезийско-голландского происхождения. Проживают в Амбоне и других крупных городах.
Малайцы Сунниты Проживают в крупных городах и прибрежных районах[25].
Муна Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Арабы Сунниты Проживают в Амбоне и других крупных городах, а также на острове Вокам[51].
Каели или кайели Сунниты с элементами традиционных верований Близки к буру, проживают в восточной части острова Буру.
Банданцы или банда Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают на островах Банда (оранг-банда) и Кай (эли-элат или вадан)[101].
Амбонцы
Буруанцы
Манусела
Алуне
Кисарцы
Танимбарцы
Аруанцы
Кайцы

Западная Новая Гвинея и прилегающие острова

Западное Папуа

Население — 0,760 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2010 год в Западном Папуа проживали местные народы и этнические группы (387,8 тыс.), яванцы (111,3 тыс.), выходцы с Молукк (78,8 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (60,1 тыс.), бугисы (40,0 тыс.), макасары (17,0 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (14,9 тыс.), минахасцы (13,5 тыс.), сунды (7,1 тыс.), батаки (7,1 тыс.) и китайцы (2,4 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Амбонцы Протестанты и сунниты Проживают на островах Раджа-Ампат, а также в крупных городах.
Бутоны или бутунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Биакцы или нумфоры (биак-нумфор) Протестанты с элементами традиционных верований Проживают на северо-западном побережье полуострова Чендравасих (район Соронга).
Вандамен или вандамы Протестанты с элементами традиционных верований Проживают на восточном побережье полуострова Чендравасих (округ Телук-Вондама)[135].
Бинтуни Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают вдоль побережья залива Бинтуни (округ Телук-Бинтуни).
Вайгео Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Вайгео (группы салавати, майраси, кури, мадики и ясуров) проживают на островах Вайгео, Гам, Батанта и Салавати[135].
Мисоолы Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают на островах Мисоол и Кофиау[135].
Папуасы майбраты или мейбраты (браты) Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают во внутренних районах (округ Майбрат), а также на западном и южном побережье полуострова Чендравасих[25].
Ангги Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают на восточном побережье и во внутренних районах полуострова Чендравасих (округ Арфак).
Папуасы маникионы или мантионы Приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах северной части полуострова Чендравасих.
Хаттамы Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают на северо-восточном побережье полуострова Чендравасих.
Иха или капауры Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают в северо-западной части полуострова Бомбераи (округ Факфак).
Маираси Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают в юго-восточной части провинции (округ Каимана).
Ираруту Сунниты с элементами традиционных верований Проживают на полуострове Бомбераи. В состав ирарутов входят секари и аргуни[129].
Онинцы Сунниты с элементами традиционных верований Проживают на полуострове Бомбераи вдоль побережья залива Камрау.
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Соронге, Маноквари, Факфаке и других крупных городах.
Индийцы Сунниты Проживают в Факфаке.
Арабы Сунниты Проживают в Факфаке.

Папуа

Население — 2,833 млн. человек (2010 год)[37]. По состоянию на 2000 год крупнейшими народами являлись яванцы (12,5 %), биак-нумфор (7,4 %), дани (7,1 %), лани (5,1 %) и капауку (3,9 %)[комм. 11][125].

По состоянию на 2010 год в Папуа проживали местные народы и этнические группы (2,121 млн), яванцы (233,1 тыс.), прочие выходцы с Сулавеси (102,1 тыс.), бугисы (88,7 тыс.), выходцы с Молукк (82,6 тыс.), макасары (41,2 тыс.), выходцы с Восточных Малых Зондских островов (26,3 тыс.), минахасцы (21,4 тыс.), батаки (16,2 тыс.), сунды (13,4 тыс.), прочие выходцы с Калимантана (5,0 тыс.), мадурцы (3,7 тыс.), китайцы (3,4 тыс.), прочие выходцы с Западных Малых Зондских островов (3,4 тыс.), сасаки (2,3 тыс.), горонтало (2,3 тыс.), минангкабау (2,1 тыс.) и балийцы (2,0 тыс.)[39].

Этническая группа Вероисповедание Район расселения
Яванцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Меланезийцы биакцы или нумфоры (биак-нумфор) Протестанты и католики с элементами традиционных верований Проживают на островах Биак, Нумфор, Супиори и Нум (округа Биак-Нумфор и Супиори)[136].
Папуасы дани или ндани Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах центральной части провинции (округа Джаявиджая, Пунчак и Паниаи)[25].
Папуасы лани Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Лани (включая группы валак и лома) проживают во внутренних районах центральной части провинции, западнее дани (округ Джаявиджая).
Папуасы капауку или экари (экаги) Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований и сунниты Проживают во внутренних районах юго-западной части провинции (округ Паниаи)[137][25].
Бугисы или буги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Бутоны или бутунги Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Амбонцы Протестанты и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Папуасы яли или йали Протестанты, католики и приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах центральной части провинции, восточнее дани (округ Джаявиджая)[137].
Папуасы нгалум Протестанты, католики и приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах центральной части провинции.
Меланезийцы собеи, ямна, тобати, бонгго, сарми, вакде, масимаси, тарфия и орму Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и католики Проживают вдоль северо-восточного побережья (округа Джаяпура и Сарми), а также на островах Кумамба[136][23].
Папуасы асматы Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают вдоль юго-западного побережья (округ Асмат)[137][25].
Папуасы голиафы Протестанты, католики и приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах центральной части провинции[25].
Макасары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минахасцы Протестанты, часть — католики и сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Батаки Сунниты и протестанты с элементами традиционных верований Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Сунды Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Папуасы мони Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах юго-западной части провинции, восточнее капауку (округ Паниаи).
Папуасы амунг (ухундуни или дамал) Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах западной части провинции.
Папуасы маринд-аним Католики, часть — приверженцы традиционных верований Проживают вдоль юго-восточного побережья и на прилегающих островах (округ Мерауке)[138].
Меланезийцы вандамен или вандамы Протестанты с элементами традиционных верований Проживают на острове Япен[135].
Варопены или варупены Протестанты с элементами традиционных верований, часть — приверженцы синкретических мессианских сект Проживают вдоль северо-западного побережья (округ Варопен) и на острове Япен[139][25].
Папуасы мимика или каморо Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Близки к асматам, проживают вдоль юго-западного побережья (округ Мимика).
Папуасы ковиай Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты и сунниты Проживают вдоль юго-западного побережья (западная часть округа Мимика).
Папуасы волани или водани Приверженцы традиционных верований, часть — протестанты Проживают во внутренних районах юго-западной части провинции (округ Паниаи).
Папуасы комбаи Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах юго-восточной части провинции.
Папуасы сави или савуй Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах юго-восточной части провинции.
Папуасы короваи Приверженцы традиционных верований Близки к комбаи, проживают во внутренних районах юго-восточной части провинции.
Папуасы йей или ей Католики и приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах юго-восточной части провинции (восточная часть округа Мерауке).
Папуасы исирава Протестанты, часть — католики и приверженцы традиционных верований Проживают вдоль северо-восточного побережья (округ Сарми).
Папуасы баузи или бауди Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах северо-западной части провинции.
Папуасы файю Протестанты, часть — приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах центральной части провинции.
Папуасы сентани Приверженцы традиционных верований, часть — синкретических мессианских сект Проживают в северо-восточной части провинции, в районе озера Сентани (округ Джаяпура)[139].
Папуасы вемта Приверженцы традиционных верований, часть — синкретических мессианских сект Проживают в северо-восточной части провинции, в районе озера Сентани (округ Джаяпура)[139].
Папуасы мек Приверженцы традиционных верований Проживают во внутренних районах западной части провинции.
Мандары Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Мадурцы Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Китайцы Католики, протестанты, буддисты и конфуцианцы Проживают в Джаяпуре, Мерауке и других крупных городах.
Сасаки Сунниты, часть — индуисты и протестанты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Горонтало Сунниты, часть — протестанты и католики Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Минангкабау Сунниты Проживают в крупных городах и районах плантационного хозяйства.
Папуасы
Папуасы
Папуасы

Напишите отзыв о статье "Народы Индонезии"

Комментарии

  1. Статистические данные за 2010 году учитывают и другие народности, проживающие в провинции Бантен.
  2. Статистические данные за 2010 году учитывают и другие народности, проживающие в провинции Ачех.
  3. Включая население островов Риау, которые позже были выделены в отдельную провинцию.
  4. Столь значительное количество выходцев с Калимантана, нетипичное для провинции, зафиксировано в отчёте Центрального статистического агентства Индонезии по итогам общенациональной переписи населения 2010 года. С учётом прежних демографических реалий Восточных Малых Зондских островов нельзя исключать, что эти данные являются результатом неких статистических ошибок.
  5. Преимущественно потомки от смешанных браков между банджарами, малайцами и даяками.
  6. Преимущественно потомки от смешанных браков между банджарами, малайцами и даяками.
  7. Включая население Северного Калимантана, который позже был выделен в отдельную провинцию.
  8. Преимущественно потомки от смешанных браков между банджарами, малайцами и даяками.
  9. Включая население Северного Калимантана, который позже был выделен в отдельную провинцию.
  10. Включая население Западного Сулавеси, который позже был выделен в отдельную провинцию.
  11. Включая население Западного Папуа, которое позже было выделено в отдельную провинцию.

Примечания

  1. 1 2 Брук, 1981, с. 428-429.
  2. 1 2 3 Симония, 1983, с. 27.
  3. Симония, 1983, с. 17.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Брук, 1981, с. 429.
  5. 1 2 3 4 5 Шпажников, 1980, с. 179.
  6. Брук, 1981, с. 424, 432.
  7. Симония, 1983, с. 19, 21-22.
  8. Guy Gugliotta. [www.smithsonianmag.com/history-archaeology/human-migration.html The Great Human Migration] (англ.). Smithsonian Media (июль 2008 года). Проверено 25 июня 2011 года. [www.webcitation.org/616nq0St2 Архивировано из первоисточника 21 августа 2011].
  9. [asia-indonesia.ru/ОТПЕЧАТКИ-ЦАРСТВЕННЫХ-НОГ/Второе-нашествие-монголоидов Второе нашествие монголоидов]. Индонезия: Туристический альманах. Проверено 25 июня 2011. [www.webcitation.org/616nq0St2 Архивировано из первоисточника 21 августа 2011].
  10. Taylor, 2003, p. 3.
  11. Маретин Ю. В. [enc-dic.com/enc_sie/Indonezic-14481/ Индонезийцы] // Советская историческая энциклопедия / Под редакцией Е. М. Жукова. — М.: Советская энциклопедия, 1964. — Т. 5: Двинск — Индонезия.
  12. Брук, 1981, с. 427-428.
  13. Брук, 1981, с. 428, 429.
  14. 1 2 Шпажников, 1980, с. 180-181.
  15. Брук, 1981, с. 428, 429-430.
  16. Брук, 1981, с. 428.
  17. Брук, 1981, с. 428, 431, 432.
  18. 1 2 Симония, 1983, с. 29.
  19. Indonesia's Population, 2003, с. 7-9.
  20. Penduduk 2010, 2011, с. 9.
  21. Indonesia's Population, 2003, с. 41.
  22. Indonesia's Population, 2003, с. 52.
  23. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 Брук, 1981, с. 424.
  24. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 Брук, 1981, с. 430.
  25. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 Брук, 1981, с. 431.
  26. 1 2 3 4 5 6 Брук, 1981, с. 424, 431.
  27. Левинсон, 1986, с. 117.
  28. 1 2 3 4 [web.archive.org/web/20070607065625/www.serve.com/inside/digest/dig86.htm Towards a mapping of 'at risk' ethnic, religious and political groups in Indonesia] (англ.). Inside Indonesia.
  29. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/3815909.stm Indonesia flashpoints: Papua] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  30. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/4897436.stm Four die in Papua militant attack] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  31. [www.bbc.com/news/business-15398639 Three dead at Papua Freeport mine, as strike continues] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  32. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/3811219.stm Indonesia flashpoints: Kalimantan] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  33. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/3812737.stm Indonesia flashpoints: Sulawesi] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  34. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/3812599.stm Indonesia flashpoints: The Moluccas] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  35. [news.bbc.co.uk/2/hi/asia-pacific/3809079.stm Indonesia flashpoints: Aceh] (англ.). BBC. Проверено 17 августа 2015.
  36. [www.newsru.com/religy/19oct2015/kirchen_abgerissen.html В Индонезии после христианских погромов в провинции Ачех сносят местные церкви]. NEWSru.com.
  37. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [www.bps.go.id/linkTabelStatis/view/id/1267 Population of Indonesia by Province 1971, 1980, 1990, 1995 , 2000 and 2010] (англ.). Statistics Indonesia. Проверено 16 июля 2015.
  38. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 15.
  39. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 Penduduk 2010, 2011, с. 36-41.
  40. Шпажников, 1980, с. 169, 182, 183-184.
  41. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Симония, 1983, с. 28, 31.
  42. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 169, 182.
  43. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 Симония, 1983, с. 28.
  44. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 Шпажников, 1980, с. 171.
  45. 1 2 3 4 5 6 Indonesia's Population, 2003, с. 51.
  46. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Шпажников, 1980, с. 180.
  47. Шпажников, 1980, с. 169, 182, 191, 192, 195, 202.
  48. 1 2 3 4 5 6 7 Брук, 1981, с. 424, 430.
  49. Шпажников, 1980, с. 171, 191, 192, 195, 202.
  50. Шпажников, 1980, с. 180, 191, 195.
  51. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 180, 183.
  52. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 16.
  53. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 169, 182, 201.
  54. 1 2 3 Симония, 1983, с. 28, 38.
  55. 1 2 3 4 5 6 Indonesia's Population, 2003, с. 42.
  56. Шпажников, 1980, с. 171, 182, 184, 202.
  57. Шпажников, 1980, с. 171, 195, 202.
  58. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 17.
  59. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 180, 195.
  60. 1 2 3 4 5 Симония, 1983, с. 31.
  61. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 19.
  62. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 18.
  63. 1 2 3 4 5 Шпажников, 1980, с. 171, 182.
  64. Симония, 1983, с. 28-29.
  65. Шпажников, 1980, с. 171, 182, 195.
  66. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 43.
  67. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 22.
  68. Шпажников, 1980, с. 183, 201.
  69. 1 2 Шпажников, 1980, с. 169, 200.
  70. Шпажников, 1980, с. 169, 183, 191, 194.
  71. Шпажников, 1980, с. 182, 191, 192, 194.
  72. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 180, 191, 194.
  73. [web.archive.org/web/20070429111624/www.thejakartapost.com/community/korea4.asp More converge around 'Little Korea' in Jakarta] (англ.). The Jakarta Post. Проверено 17 августа 2015.
  74. Шпажников, 1980, с. 180, 183, 198.
  75. Брук, 1981, с. 432.
  76. Брук, 1981, с. 429, 432.
  77. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 183.
  78. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 20.
  79. Шпажников, 1980, с. 169, 182, 183-184, 191, 194, 201.
  80. Шпажников, 1980, с. 169, 184, 201.
  81. Шпажников, 1980, с. 169, 191, 192, 194, 201.
  82. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 21.
  83. Шпажников, 1980, с. 169.
  84. Симония, 1983, с. 37.
  85. Шпажников, 1980, с. 169, 182, 191, 194, 197, 201.
  86. Симония, 1983, с. 28, 31, 37, 38.
  87. Шпажников, 1980, с. 169, 182, 194, 201.
  88. Шпажников, 1980, с. 175, 191, 196, 197, 199.
  89. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 23.
  90. Шпажников, 1980, с. 175, 183, 197.
  91. Шпажников, 1980, с. 200.
  92. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 175, 183.
  93. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 175.
  94. Шпажников, 1980, с. 197.
  95. Шпажников, 1980, с. 177, 191, 192, 194, 203.
  96. Шпажников, 1980, с. 177, 183, 194.
  97. Шпажников, 1980, с. 175, 183, 191, 192, 194, 203.
  98. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Шпажников, 1980, с. 177, 194.
  99. Шпажников, 1980, с. 177, 191, 194, 203.
  100. 1 2 Шпажников, 1980, с. 177, 191, 194.
  101. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 Шпажников, 1980, с. 177.
  102. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 24.
  103. 1 2 Шпажников, 1980, с. 173, 195, 202, 203.
  104. 1 2 3 4 5 6 7 Шпажников, 1980, с. 173, 182.
  105. Симония, 1983, с. 30.
  106. 1 2 3 4 5 Шпажников, 1980, с. 182.
  107. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Шпажников, 1980, с. 173.
  108. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 25.
  109. Шпажников, 1980, с. 173, 181-182.
  110. Брук, 1981, с. 429, 430.
  111. Шпажников, 1980, с. 173, 203.
  112. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 27.
  113. 1 2 Шпажников, 1980, с. 173, 182, 184, 201.
  114. Шпажников, 1980, с. 175, 182, 192, 195, 202.
  115. Шпажников, 1980, с. 175, 182, 191, 195.
  116. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 175, 182.
  117. Шпажников, 1980, с. 175, 182, 195.
  118. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 26.
  119. Шпажников, 1980, с. 175, 191, 192, 195, 202.
  120. Шпажников, 1980, с. 175, 191, 195.
  121. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 28.
  122. Шпажников, 1980, с. 173-175, 191, 192, 195.
  123. 1 2 Шпажников, 1980, с. 173-175, 191, 192.
  124. Шпажников, 1980, с. 173-175, 191.
  125. 1 2 Indonesia's Population, 2003, с. 29.
  126. 1 2 3 Брук, 1981, с. 427, 431.
  127. 1 2 Шпажников, 1980, с. 177, 182, 191.
  128. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 177, 182.
  129. 1 2 Брук, 1981, с. 427.
  130. Шпажников, 1980, с. 177, 195.
  131. Шпажников, 1980, с. 177, 191, 195.
  132. 1 2 Шпажников, 1980, с. 177, 204.
  133. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 204.
  134. Брук, 1981, с. 424, 427.
  135. 1 2 3 4 Шпажников, 1980, с. 178.
  136. 1 2 Шпажников, 1980, с. 178, 191, 195.
  137. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 202.
  138. Шпажников, 1980, с. 195.
  139. 1 2 3 Шпажников, 1980, с. 199.

Литература

  • Брук С. И. Население мира. Этно-демографический справочник. — Москва: Наука, 1981.
  • Левинсон Г. И. (ответственный редактор). Китайские этнические группы в странах Юго-Восточной Азии. — Москва: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.
  • Симония Н. А. (ответственный редактор). Индонезия. Справочник. — Москва: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983.
  • Шпажников Г. А. Религии стран Юго-Восточной Азии. — Москва: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1980.
  • Leo Suryadinata, Evi Nurvidya Arifin, Aris Ananta. Indonesia's Population: Ethnicity and Religion in a Changing Political Landscape. — Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 2003. — ISBN 9789812302120.
  • Aris Ananta, Evi Nurvidya Arifin, Leo Suryadinata. Indonesian Electoral Behaviour: A Statistical Perspective. — Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 2004. — ISBN 9789812302243.
  • Taylor, Jean Gelman. Indonesia: Peoples and Histories. — New Haven and London: Yale University Press, 2003. — ISBN 0-300-10518-5.
  • Kewarganegaraan, Suku Bangsa, Agama dan Bahasa Sehari-hari Penduduk Indonesia - Hasil Sensus Penduduk 2010. — Jakarta: Badan Pusat Statistik Republik Indonesia, 2011. — ISBN 978-979-0644-175.



Отрывок, характеризующий Народы Индонезии

– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя, на другой стороне, теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя – напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Все бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
– Qu'on m'amene les boyards, [Приведите бояр.] – обратился он к свите. Генерал с блестящей свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни reunion dans le palais des Czars [собраний во дворце царей.], где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chere, ma tendre, ma pauvre mere, [моей милой, нежной, бедной матери ,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dedie a ma chere Mere. Нет, просто: Maison de ma Mere, [Учреждение, посвященное моей милой матери… Дом моей матери.] – решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной. Но что же так долго не является депутация города?» – думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шепотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованны. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие), пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было во что бы то ни стало собрать хоть какую нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
– Il faudra le lui dire tout de meme… – говорили господа свиты. – Mais, messieurs… [Однако же надо сказать ему… Но, господа…] – Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
– Mais c'est impossible… [Но неловко… Невозможно…] – пожимая плечами, говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule…
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву, в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер коллежского вала, ожидая депутации.


Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочивший улей.
В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.
Так же весело в жарких лучах полуденного солнца вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так, как в живых ульях, летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, – ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные продолговатые, смазанные медом пчелы грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, – сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.
Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Все запущено и загажено. Грабительницы – черные пчелы – шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюзжание; где нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно, сверх сил, тащат прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко, как пух, спадает сверху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных черных кругов спинка с спинкой сидящих тысяч пчел и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть, жаля его, – остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.
Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камерколлежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, – депутации.
В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, что они делали.
Когда Наполеону с должной осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом и, отвернувшись, продолжал ходить молча.
– Подать экипаж, – сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье.
– «Moscou deserte. Quel evenemeDt invraisemblable!» [«Москва пуста. Какое невероятное событие!»] – говорил он сам с собой.
Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Le coup de theatre avait rate. [Не удалась развязка театрального представления.]


Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.
Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.
В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково приторных, заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей – одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки и сами с молодцами куда то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат грабителей не, как прежде, сбегаться на зов, а, напротив, заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру, на худой темно серой лошади, другой в шинели, пешком, стояли у угла Ильинки и о чем то говорили. Третий офицер подскакал к ним.
– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.
Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин, смутившись, замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:
– Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.
Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.


В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади верхом, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.
– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.
Переводчик подъехал к кучке народа.
– Шапку то сними… шапку то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.
Мюрат подвинулся к переводчику в велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада.
– Хорошо, – сказал Мюрат и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры. люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет в куче по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимой звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, все таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев поместиться еще, солдаты бежали на улицу осматривать город и, по слуху о том, что все брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая себе коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские – изуверству французов. В сущности же, причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стоит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme feroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей – не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина и русским обвинять злодея Бонапарта или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба соли и ключей французам, а выехали из нее.


Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2 го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру.
Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и все, что он видел и слышал, происходило перед ним как во сне.
Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашнем состоянии, но в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, – а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел, облокотившись на руки, над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того неопределимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой – как он знал – народной защите Москвы. И с этой целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях), ему несколько раз смутно представлялось и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.
Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» – в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, что ему предопределено.
На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил с народом за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал, что то, что ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его с тем, чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.
Пьер знал все подробности покушении немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809 м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.
Два одинаково сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25 го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал, не раздеваясь, на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое – было то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устроивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
Это было то чувство, вследствие которого охотник рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стоить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.
С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, что уже было им сделано на этом пути. И его бегство из дома, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, – все потеряло бы не только смысл, но все это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен), ежели бы он после всего этого, так же как и другие, уехал из Москвы.
Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, наполовину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, – все это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству.

Был уже второй час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но, вместо того чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.
«Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть! – думал он. – Да, я подойду… и потом вдруг… Пистолетом или кинжалом? – думал Пьер. – Впрочем, все равно. Не я, а рука провидения казнит тебя, скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). Ну что ж, берите, казните меня», – говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.
В то время как Пьер, стоя посередине комнаты, рассуждал с собой таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися тонкими ногами вышел на середину комнаты.
– Они оробели, – сказал он хриплым, доверчивым голосом. – Я говорю: не сдамся, я говорю… так ли, господин? – Он задумался и вдруг, увидав пистолет на столе, неожиданно быстро схватил его и выбежал в коридор.
Герасим и дворник, шедшие следом за Макар Алексеичем, остановили его в сенях и стали отнимать пистолет. Пьер, выйдя в коридор, с жалостью и отвращением смотрел на этого полусумасшедшего старика. Макар Алексеич, морщась от усилий, удерживал пистолет и кричал хриплый голосом, видимо, себе воображая что то торжественное.
– К оружию! На абордаж! Врешь, не отнимешь! – кричал он.
– Будет, пожалуйста, будет. Сделайте милость, пожалуйста, оставьте. Ну, пожалуйста, барин… – говорил Герасим, осторожно за локти стараясь поворотить Макар Алексеича к двери.
– Ты кто? Бонапарт!.. – кричал Макар Алексеич.
– Это нехорошо, сударь. Вы пожалуйте в комнаты, вы отдохните. Пожалуйте пистолетик.
– Прочь, раб презренный! Не прикасайся! Видел? – кричал Макар Алексеич, потрясая пистолетом. – На абордаж!
– Берись, – шепнул Герасим дворнику.
Макара Алексеича схватили за руки и потащили к двери.
Сени наполнились безобразными звуками возни и пьяными хрипящими звуками запыхавшегося голоса.
Вдруг новый, пронзительный женский крик раздался от крыльца, и кухарка вбежала в сени.
– Они! Батюшки родимые!.. Ей богу, они. Четверо, конные!.. – кричала она.
Герасим и дворник выпустили из рук Макар Алексеича, и в затихшем коридоре ясно послышался стук нескольких рук во входную дверь.


Пьер, решивший сам с собою, что ему до исполнения своего намерения не надо было открывать ни своего звания, ни знания французского языка, стоял в полураскрытых дверях коридора, намереваясь тотчас же скрыться, как скоро войдут французы. Но французы вошли, и Пьер все не отходил от двери: непреодолимое любопытство удерживало его.
Их было двое. Один – офицер, высокий, бравый и красивый мужчина, другой – очевидно, солдат или денщик, приземистый, худой загорелый человек с ввалившимися щеками и тупым выражением лица. Офицер, опираясь на палку и прихрамывая, шел впереди. Сделав несколько шагов, офицер, как бы решив сам с собою, что квартира эта хороша, остановился, обернулся назад к стоявшим в дверях солдатам и громким начальническим голосом крикнул им, чтобы они вводили лошадей. Окончив это дело, офицер молодецким жестом, высоко подняв локоть руки, расправил усы и дотронулся рукой до шляпы.
– Bonjour la compagnie! [Почтение всей компании!] – весело проговорил он, улыбаясь и оглядываясь вокруг себя. Никто ничего не отвечал.
– Vous etes le bourgeois? [Вы хозяин?] – обратился офицер к Герасиму.
Герасим испуганно вопросительно смотрел на офицера.
– Quartire, quartire, logement, – сказал офицер, сверху вниз, с снисходительной и добродушной улыбкой глядя на маленького человека. – Les Francais sont de bons enfants. Que diable! Voyons! Ne nous fachons pas, mon vieux, [Квартир, квартир… Французы добрые ребята. Черт возьми, не будем ссориться, дедушка.] – прибавил он, трепля по плечу испуганного и молчаливого Герасима.
– A ca! Dites donc, on ne parle donc pas francais dans cette boutique? [Что ж, неужели и тут никто не говорит по французски?] – прибавил он, оглядываясь кругом и встречаясь глазами с Пьером. Пьер отстранился от двери.
Офицер опять обратился к Герасиму. Он требовал, чтобы Герасим показал ему комнаты в доме.
– Барин нету – не понимай… моя ваш… – говорил Герасим, стараясь делать свои слова понятнее тем, что он их говорил навыворот.
Французский офицер, улыбаясь, развел руками перед носом Герасима, давая чувствовать, что и он не понимает его, и, прихрамывая, пошел к двери, у которой стоял Пьер. Пьер хотел отойти, чтобы скрыться от него, но в это самое время он увидал из отворившейся двери кухни высунувшегося Макара Алексеича с пистолетом в руках. С хитростью безумного Макар Алексеич оглядел француза и, приподняв пистолет, прицелился.
– На абордаж!!! – закричал пьяный, нажимая спуск пистолета. Французский офицер обернулся на крик, и в то же мгновенье Пьер бросился на пьяного. В то время как Пьер схватил и приподнял пистолет, Макар Алексеич попал, наконец, пальцем на спуск, и раздался оглушивший и обдавший всех пороховым дымом выстрел. Француз побледнел и бросился назад к двери.
Забывший свое намерение не открывать своего знания французского языка, Пьер, вырвав пистолет и бросив его, подбежал к офицеру и по французски заговорил с ним.
– Vous n'etes pas blesse? [Вы не ранены?] – сказал он.
– Je crois que non, – отвечал офицер, ощупывая себя, – mais je l'ai manque belle cette fois ci, – прибавил он, указывая на отбившуюся штукатурку в стене. – Quel est cet homme? [Кажется, нет… но на этот раз близко было. Кто этот человек?] – строго взглянув на Пьера, сказал офицер.
– Ah, je suis vraiment au desespoir de ce qui vient d'arriver, [Ах, я, право, в отчаянии от того, что случилось,] – быстро говорил Пьер, совершенно забыв свою роль. – C'est un fou, un malheureux qui ne savait pas ce qu'il faisait. [Это несчастный сумасшедший, который не знал, что делал.]
Офицер подошел к Макару Алексеичу и схватил его за ворот.
Макар Алексеич, распустив губы, как бы засыпая, качался, прислонившись к стене.
– Brigand, tu me la payeras, – сказал француз, отнимая руку.
– Nous autres nous sommes clements apres la victoire: mais nous ne pardonnons pas aux traitres, [Разбойник, ты мне поплатишься за это. Наш брат милосерд после победы, но мы не прощаем изменникам,] – прибавил он с мрачной торжественностью в лице и с красивым энергическим жестом.
Пьер продолжал по французски уговаривать офицера не взыскивать с этого пьяного, безумного человека. Француз молча слушал, не изменяя мрачного вида, и вдруг с улыбкой обратился к Пьеру. Он несколько секунд молча посмотрел на него. Красивое лицо его приняло трагически нежное выражение, и он протянул руку.
– Vous m'avez sauve la vie! Vous etes Francais, [Вы спасли мне жизнь. Вы француз,] – сказал он. Для француза вывод этот был несомненен. Совершить великое дело мог только француз, а спасение жизни его, m r Ramball'я capitaine du 13 me leger [мосье Рамбаля, капитана 13 го легкого полка] – было, без сомнения, самым великим делом.
Но как ни несомненен был этот вывод и основанное на нем убеждение офицера, Пьер счел нужным разочаровать его.
– Je suis Russe, [Я русский,] – быстро сказал Пьер.
– Ти ти ти, a d'autres, [рассказывайте это другим,] – сказал француз, махая пальцем себе перед носом и улыбаясь. – Tout a l'heure vous allez me conter tout ca, – сказал он. – Charme de rencontrer un compatriote. Eh bien! qu'allons nous faire de cet homme? [Сейчас вы мне все это расскажете. Очень приятно встретить соотечественника. Ну! что же нам делать с этим человеком?] – прибавил он, обращаясь к Пьеру, уже как к своему брату. Ежели бы даже Пьер не был француз, получив раз это высшее в свете наименование, не мог же он отречься от него, говорило выражение лица и тон французского офицера. На последний вопрос Пьер еще раз объяснил, кто был Макар Алексеич, объяснил, что пред самым их приходом этот пьяный, безумный человек утащил заряженный пистолет, который не успели отнять у него, и просил оставить его поступок без наказания.
Француз выставил грудь и сделал царский жест рукой.
– Vous m'avez sauve la vie. Vous etes Francais. Vous me demandez sa grace? Je vous l'accorde. Qu'on emmene cet homme, [Вы спасли мне жизнь. Вы француз. Вы хотите, чтоб я простил его? Я прощаю его. Увести этого человека,] – быстро и энергично проговорил французский офицер, взяв под руку произведенного им за спасение его жизни во французы Пьера, и пошел с ним в дом.
Солдаты, бывшие на дворе, услыхав выстрел, вошли в сени, спрашивая, что случилось, и изъявляя готовность наказать виновных; но офицер строго остановил их.
– On vous demandera quand on aura besoin de vous, [Когда будет нужно, вас позовут,] – сказал он. Солдаты вышли. Денщик, успевший между тем побывать в кухне, подошел к офицеру.
– Capitaine, ils ont de la soupe et du gigot de mouton dans la cuisine, – сказал он. – Faut il vous l'apporter? [Капитан у них в кухне есть суп и жареная баранина. Прикажете принести?]
– Oui, et le vin, [Да, и вино,] – сказал капитан.


Французский офицер вместе с Пьером вошли в дом. Пьер счел своим долгом опять уверить капитана, что он был не француз, и хотел уйти, но французский офицер и слышать не хотел об этом. Он был до такой степени учтив, любезен, добродушен и истинно благодарен за спасение своей жизни, что Пьер не имел духа отказать ему и присел вместе с ним в зале, в первой комнате, в которую они вошли. На утверждение Пьера, что он не француз, капитан, очевидно не понимая, как можно было отказываться от такого лестного звания, пожал плечами и сказал, что ежели он непременно хочет слыть за русского, то пускай это так будет, но что он, несмотря на то, все так же навеки связан с ним чувством благодарности за спасение жизни.
Ежели бы этот человек был одарен хоть сколько нибудь способностью понимать чувства других и догадывался бы об ощущениях Пьера, Пьер, вероятно, ушел бы от него; но оживленная непроницаемость этого человека ко всему тому, что не было он сам, победила Пьера.
– Francais ou prince russe incognito, [Француз или русский князь инкогнито,] – сказал француз, оглядев хотя и грязное, но тонкое белье Пьера и перстень на руке. – Je vous dois la vie je vous offre mon amitie. Un Francais n'oublie jamais ni une insulte ni un service. Je vous offre mon amitie. Je ne vous dis que ca. [Я обязан вам жизнью, и я предлагаю вам дружбу. Француз никогда не забывает ни оскорбления, ни услуги. Я предлагаю вам мою дружбу. Больше я ничего не говорю.]
В звуках голоса, в выражении лица, в жестах этого офицера было столько добродушия и благородства (во французском смысле), что Пьер, отвечая бессознательной улыбкой на улыбку француза, пожал протянутую руку.
– Capitaine Ramball du treizieme leger, decore pour l'affaire du Sept, [Капитан Рамбаль, тринадцатого легкого полка, кавалер Почетного легиона за дело седьмого сентября,] – отрекомендовался он с самодовольной, неудержимой улыбкой, которая морщила его губы под усами. – Voudrez vous bien me dire a present, a qui' j'ai l'honneur de parler aussi agreablement au lieu de rester a l'ambulance avec la balle de ce fou dans le corps. [Будете ли вы так добры сказать мне теперь, с кем я имею честь разговаривать так приятно, вместо того, чтобы быть на перевязочном пункте с пулей этого сумасшедшего в теле?]
Пьер отвечал, что не может сказать своего имени, и, покраснев, начал было, пытаясь выдумать имя, говорить о причинах, по которым он не может сказать этого, но француз поспешно перебил его.
– De grace, – сказал он. – Je comprends vos raisons, vous etes officier… officier superieur, peut etre. Vous avez porte les armes contre nous. Ce n'est pas mon affaire. Je vous dois la vie. Cela me suffit. Je suis tout a vous. Vous etes gentilhomme? [Полноте, пожалуйста. Я понимаю вас, вы офицер… штаб офицер, может быть. Вы служили против нас. Это не мое дело. Я обязан вам жизнью. Мне этого довольно, и я весь ваш. Вы дворянин?] – прибавил он с оттенком вопроса. Пьер наклонил голову. – Votre nom de bapteme, s'il vous plait? Je ne demande pas davantage. Monsieur Pierre, dites vous… Parfait. C'est tout ce que je desire savoir. [Ваше имя? я больше ничего не спрашиваю. Господин Пьер, вы сказали? Прекрасно. Это все, что мне нужно.]
Когда принесены были жареная баранина, яичница, самовар, водка и вино из русского погреба, которое с собой привезли французы, Рамбаль попросил Пьера принять участие в этом обеде и тотчас сам, жадно и быстро, как здоровый и голодный человек, принялся есть, быстро пережевывая своими сильными зубами, беспрестанно причмокивая и приговаривая excellent, exquis! [чудесно, превосходно!] Лицо его раскраснелось и покрылось потом. Пьер был голоден и с удовольствием принял участие в обеде. Морель, денщик, принес кастрюлю с теплой водой и поставил в нее бутылку красного вина. Кроме того, он принес бутылку с квасом, которую он для пробы взял в кухне. Напиток этот был уже известен французам и получил название. Они называли квас limonade de cochon (свиной лимонад), и Морель хвалил этот limonade de cochon, который он нашел в кухне. Но так как у капитана было вино, добытое при переходе через Москву, то он предоставил квас Морелю и взялся за бутылку бордо. Он завернул бутылку по горлышко в салфетку и налил себе и Пьеру вина. Утоленный голод и вино еще более оживили капитана, и он не переставая разговаривал во время обеда.
– Oui, mon cher monsieur Pierre, je vous dois une fiere chandelle de m'avoir sauve… de cet enrage… J'en ai assez, voyez vous, de balles dans le corps. En voila une (on показал на бок) a Wagram et de deux a Smolensk, – он показал шрам, который был на щеке. – Et cette jambe, comme vous voyez, qui ne veut pas marcher. C'est a la grande bataille du 7 a la Moskowa que j'ai recu ca. Sacre dieu, c'etait beau. Il fallait voir ca, c'etait un deluge de feu. Vous nous avez taille une rude besogne; vous pouvez vous en vanter, nom d'un petit bonhomme. Et, ma parole, malgre l'atoux que j'y ai gagne, je serais pret a recommencer. Je plains ceux qui n'ont pas vu ca. [Да, мой любезный господин Пьер, я обязан поставить за вас добрую свечку за то, что вы спасли меня от этого бешеного. С меня, видите ли, довольно тех пуль, которые у меня в теле. Вот одна под Ваграмом, другая под Смоленском. А эта нога, вы видите, которая не хочет двигаться. Это при большом сражении 7 го под Москвою. О! это было чудесно! Надо было видеть, это был потоп огня. Задали вы нам трудную работу, можете похвалиться. И ей богу, несмотря на этот козырь (он указал на крест), я был бы готов начать все снова. Жалею тех, которые не видали этого.]
– J'y ai ete, [Я был там,] – сказал Пьер.
– Bah, vraiment! Eh bien, tant mieux, – сказал француз. – Vous etes de fiers ennemis, tout de meme. La grande redoute a ete tenace, nom d'une pipe. Et vous nous l'avez fait cranement payer. J'y suis alle trois fois, tel que vous me voyez. Trois fois nous etions sur les canons et trois fois on nous a culbute et comme des capucins de cartes. Oh!! c'etait beau, monsieur Pierre. Vos grenadiers ont ete superbes, tonnerre de Dieu. Je les ai vu six fois de suite serrer les rangs, et marcher comme a une revue. Les beaux hommes! Notre roi de Naples, qui s'y connait a crie: bravo! Ah, ah! soldat comme nous autres! – сказал он, улыбаясь, поело минутного молчания. – Tant mieux, tant mieux, monsieur Pierre. Terribles en bataille… galants… – он подмигнул с улыбкой, – avec les belles, voila les Francais, monsieur Pierre, n'est ce pas? [Ба, в самом деле? Тем лучше. Вы лихие враги, надо признаться. Хорошо держался большой редут, черт возьми. И дорого же вы заставили нас поплатиться. Я там три раза был, как вы меня видите. Три раза мы были на пушках, три раза нас опрокидывали, как карточных солдатиков. Ваши гренадеры были великолепны, ей богу. Я видел, как их ряды шесть раз смыкались и как они выступали точно на парад. Чудный народ! Наш Неаполитанский король, который в этих делах собаку съел, кричал им: браво! – Га, га, так вы наш брат солдат! – Тем лучше, тем лучше, господин Пьер. Страшны в сражениях, любезны с красавицами, вот французы, господин Пьер. Не правда ли?]
До такой степени капитан был наивно и добродушно весел, и целен, и доволен собой, что Пьер чуть чуть сам не подмигнул, весело глядя на него. Вероятно, слово «galant» навело капитана на мысль о положении Москвы.
– A propos, dites, donc, est ce vrai que toutes les femmes ont quitte Moscou? Une drole d'idee! Qu'avaient elles a craindre? [Кстати, скажите, пожалуйста, правда ли, что все женщины уехали из Москвы? Странная мысль, чего они боялись?]
– Est ce que les dames francaises ne quitteraient pas Paris si les Russes y entraient? [Разве французские дамы не уехали бы из Парижа, если бы русские вошли в него?] – сказал Пьер.
– Ah, ah, ah!.. – Француз весело, сангвинически расхохотался, трепля по плечу Пьера. – Ah! elle est forte celle la, – проговорил он. – Paris? Mais Paris Paris… [Ха, ха, ха!.. А вот сказал штуку. Париж?.. Но Париж… Париж…]
– Paris la capitale du monde… [Париж – столица мира…] – сказал Пьер, доканчивая его речь.
Капитан посмотрел на Пьера. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально смеющимися, ласковыми глазами.
– Eh bien, si vous ne m'aviez pas dit que vous etes Russe, j'aurai parie que vous etes Parisien. Vous avez ce je ne sais, quoi, ce… [Ну, если б вы мне не сказали, что вы русский, я бы побился об заклад, что вы парижанин. В вас что то есть, эта…] – и, сказав этот комплимент, он опять молча посмотрел.
– J'ai ete a Paris, j'y ai passe des annees, [Я был в Париже, я провел там целые годы,] – сказал Пьер.
– Oh ca se voit bien. Paris!.. Un homme qui ne connait pas Paris, est un sauvage. Un Parisien, ca se sent a deux lieux. Paris, s'est Talma, la Duschenois, Potier, la Sorbonne, les boulevards, – и заметив, что заключение слабее предыдущего, он поспешно прибавил: – Il n'y a qu'un Paris au monde. Vous avez ete a Paris et vous etes reste Busse. Eh bien, je ne vous en estime pas moins. [О, это видно. Париж!.. Человек, который не знает Парижа, – дикарь. Парижанина узнаешь за две мили. Париж – это Тальма, Дюшенуа, Потье, Сорбонна, бульвары… Во всем мире один Париж. Вы были в Париже и остались русским. Ну что же, я вас за то не менее уважаю.]
Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении с своими мрачными мыслями, Пьер испытывал невольное удовольствие в разговоре с этим веселым и добродушным человеком.
– Pour en revenir a vos dames, on les dit bien belles. Quelle fichue idee d'aller s'enterrer dans les steppes, quand l'armee francaise est a Moscou. Quelle chance elles ont manque celles la. Vos moujiks c'est autre chose, mais voua autres gens civilises vous devriez nous connaitre mieux que ca. Nous avons pris Vienne, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Varsovie, toutes les capitales du monde… On nous craint, mais on nous aime. Nous sommes bons a connaitre. Et puis l'Empereur! [Но воротимся к вашим дамам: говорят, что они очень красивы. Что за дурацкая мысль поехать зарыться в степи, когда французская армия в Москве! Они пропустили чудесный случай. Ваши мужики, я понимаю, но вы – люди образованные – должны бы были знать нас лучше этого. Мы брали Вену, Берлин, Мадрид, Неаполь, Рим, Варшаву, все столицы мира. Нас боятся, но нас любят. Не вредно знать нас поближе. И потом император…] – начал он, но Пьер перебил его.
– L'Empereur, – повторил Пьер, и лицо его вдруг привяло грустное и сконфуженное выражение. – Est ce que l'Empereur?.. [Император… Что император?..]
– L'Empereur? C'est la generosite, la clemence, la justice, l'ordre, le genie, voila l'Empereur! C'est moi, Ram ball, qui vous le dit. Tel que vous me voyez, j'etais son ennemi il y a encore huit ans. Mon pere a ete comte emigre… Mais il m'a vaincu, cet homme. Il m'a empoigne. Je n'ai pas pu resister au spectacle de grandeur et de gloire dont il couvrait la France. Quand j'ai compris ce qu'il voulait, quand j'ai vu qu'il nous faisait une litiere de lauriers, voyez vous, je me suis dit: voila un souverain, et je me suis donne a lui. Eh voila! Oh, oui, mon cher, c'est le plus grand homme des siecles passes et a venir. [Император? Это великодушие, милосердие, справедливость, порядок, гений – вот что такое император! Это я, Рамбаль, говорю вам. Таким, каким вы меня видите, я был его врагом тому назад восемь лет. Мой отец был граф и эмигрант. Но он победил меня, этот человек. Он завладел мною. Я не мог устоять перед зрелищем величия и славы, которым он покрывал Францию. Когда я понял, чего он хотел, когда я увидал, что он готовит для нас ложе лавров, я сказал себе: вот государь, и я отдался ему. И вот! О да, мой милый, это самый великий человек прошедших и будущих веков.]
– Est il a Moscou? [Что, он в Москве?] – замявшись и с преступным лицом сказал Пьер.
Француз посмотрел на преступное лицо Пьера и усмехнулся.
– Non, il fera son entree demain, [Нет, он сделает свой въезд завтра,] – сказал он и продолжал свои рассказы.
Разговор их был прерван криком нескольких голосов у ворот и приходом Мореля, который пришел объявить капитану, что приехали виртембергские гусары и хотят ставить лошадей на тот же двор, на котором стояли лошади капитана. Затруднение происходило преимущественно оттого, что гусары не понимали того, что им говорили.
Капитан велел позвать к себе старшего унтер офицера в строгим голосом спросил у него, к какому полку он принадлежит, кто их начальник и на каком основании он позволяет себе занимать квартиру, которая уже занята. На первые два вопроса немец, плохо понимавший по французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка и что ему ведено от начальника занимать все дома подряд, Пьер, знавший по немецки, перевел капитану то, что говорил немец, и ответ капитана передал по немецки виртембергскому гусару. Поняв то, что ему говорили, немец сдался и увел своих людей. Капитан вышел на крыльцо, громким голосом отдавая какие то приказания.
Когда он вернулся назад в комнату, Пьер сидел на том же месте, где он сидел прежде, опустив руки на голову. Лицо его выражало страдание. Он действительно страдал в эту минуту. Когда капитан вышел и Пьер остался один, он вдруг опомнился и сознал то положение, в котором находился. Не то, что Москва была взята, и не то, что эти счастливые победители хозяйничали в ней и покровительствовали ему, – как ни тяжело чувствовал это Пьер, не это мучило его в настоящую минуту. Его мучило сознание своей слабости. Несколько стаканов выпитого вина, разговор с этим добродушным человеком уничтожили сосредоточенно мрачное расположение духа, в котором жил Пьер эти последние дни и которое было необходимо для исполнения его намерения. Пистолет, и кинжал, и армяк были готовы, Наполеон въезжал завтра. Пьер точно так же считал полезным и достойным убить злодея; но он чувствовал, что теперь он не сделает этого. Почему? – он не знал, но предчувствовал как будто, что он не исполнит своего намерения. Он боролся против сознания своей слабости, но смутно чувствовал, что ему не одолеть ее, что прежний мрачный строй мыслей о мщенье, убийстве и самопожертвовании разлетелся, как прах, при прикосновении первого человека.
Капитан, слегка прихрамывая и насвистывая что то, вошел в комнату.
Забавлявшая прежде Пьера болтовня француза теперь показалась ему противна. И насвистываемая песенка, и походка, и жест покручиванья усов – все казалось теперь оскорбительным Пьеру.
«Я сейчас уйду, я ни слова больше не скажу с ним», – думал Пьер. Он думал это, а между тем сидел все на том же месте. Какое то странное чувство слабости приковало его к своему месту: он хотел и не мог встать и уйти.
Капитан, напротив, казался очень весел. Он прошелся два раза по комнате. Глаза его блестели, и усы слегка подергивались, как будто он улыбался сам с собой какой то забавной выдумке.
– Charmant, – сказал он вдруг, – le colonel de ces Wurtembourgeois! C'est un Allemand; mais brave garcon, s'il en fut. Mais Allemand. [Прелестно, полковник этих вюртембергцев! Он немец; но славный малый, несмотря на это. Но немец.]
Он сел против Пьера.
– A propos, vous savez donc l'allemand, vous? [Кстати, вы, стало быть, знаете по немецки?]
Пьер смотрел на него молча.
– Comment dites vous asile en allemand? [Как по немецки убежище?]
– Asile? – повторил Пьер. – Asile en allemand – Unterkunft. [Убежище? Убежище – по немецки – Unterkunft.]
– Comment dites vous? [Как вы говорите?] – недоверчиво и быстро переспросил капитан.
– Unterkunft, – повторил Пьер.
– Onterkoff, – сказал капитан и несколько секунд смеющимися глазами смотрел на Пьера. – Les Allemands sont de fieres betes. N'est ce pas, monsieur Pierre? [Экие дурни эти немцы. Не правда ли, мосье Пьер?] – заключил он.
– Eh bien, encore une bouteille de ce Bordeau Moscovite, n'est ce pas? Morel, va nous chauffer encore une pelilo bouteille. Morel! [Ну, еще бутылочку этого московского Бордо, не правда ли? Морель согреет нам еще бутылочку. Морель!] – весело крикнул капитан.
Морель подал свечи и бутылку вина. Капитан посмотрел на Пьера при освещении, и его, видимо, поразило расстроенное лицо его собеседника. Рамбаль с искренним огорчением и участием в лице подошел к Пьеру и нагнулся над ним.
– Eh bien, nous sommes tristes, [Что же это, мы грустны?] – сказал он, трогая Пьера за руку. – Vous aurai je fait de la peine? Non, vrai, avez vous quelque chose contre moi, – переспрашивал он. – Peut etre rapport a la situation? [Может, я огорчил вас? Нет, в самом деле, не имеете ли вы что нибудь против меня? Может быть, касательно положения?]
Пьер ничего не отвечал, но ласково смотрел в глаза французу. Это выражение участия было приятно ему.
– Parole d'honneur, sans parler de ce que je vous dois, j'ai de l'amitie pour vous. Puis je faire quelque chose pour vous? Disposez de moi. C'est a la vie et a la mort. C'est la main sur le c?ur que je vous le dis, [Честное слово, не говоря уже про то, чем я вам обязан, я чувствую к вам дружбу. Не могу ли я сделать для вас что нибудь? Располагайте мною. Это на жизнь и на смерть. Я говорю вам это, кладя руку на сердце,] – сказал он, ударяя себя в грудь.
– Merci, – сказал Пьер. Капитан посмотрел пристально на Пьера так же, как он смотрел, когда узнал, как убежище называлось по немецки, и лицо его вдруг просияло.
– Ah! dans ce cas je bois a notre amitie! [А, в таком случае пью за вашу дружбу!] – весело крикнул он, наливая два стакана вина. Пьер взял налитой стакан и выпил его. Рамбаль выпил свой, пожал еще раз руку Пьера и в задумчиво меланхолической позе облокотился на стол.
– Oui, mon cher ami, voila les caprices de la fortune, – начал он. – Qui m'aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l'appellions jadis. Et cependant me voila a Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, – продолжал он грустным я мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, – que notre nom est l'un des plus anciens de la France. [Да, мой друг, вот колесо фортуны. Кто сказал бы мне, что я буду солдатом и капитаном драгунов на службе у Бонапарта, как мы его, бывало, называли. Однако же вот я в Москве с ним. Надо вам сказать, мой милый… что имя наше одно из самых древних во Франции.]
И с легкой и наивной откровенностью француза капитан рассказал Пьеру историю своих предков, свое детство, отрочество и возмужалость, все свои родственныеимущественные, семейные отношения. «Ma pauvre mere [„Моя бедная мать“.] играла, разумеется, важную роль в этом рассказе.
– Mais tout ca ce n'est que la mise en scene de la vie, le fond c'est l'amour? L'amour! N'est ce pas, monsieur; Pierre? – сказал он, оживляясь. – Encore un verre. [Но все это есть только вступление в жизнь, сущность же ее – это любовь. Любовь! Не правда ли, мосье Пьер? Еще стаканчик.]
Пьер опять выпил и налил себе третий.
– Oh! les femmes, les femmes! [О! женщины, женщины!] – и капитан, замаслившимися глазами глядя на Пьера, начал говорить о любви и о своих любовных похождениях. Их было очень много, чему легко было поверить, глядя на самодовольное, красивое лицо офицера и на восторженное оживление, с которым он говорил о женщинах. Несмотря на то, что все любовные истории Рамбаля имели тот характер пакостности, в котором французы видят исключительную прелесть и поэзию любви, капитан рассказывал свои истории с таким искренним убеждением, что он один испытал и познал все прелести любви, и так заманчиво описывал женщин, что Пьер с любопытством слушал его.
Очевидно было, что l'amour, которую так любил француз, была ни та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал – одна была l'amour des charretiers, другая l'amour des nigauds) [любовь извозчиков, другая – любовь дурней.]; l'amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинация уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.
Так капитан рассказал трогательную историю своей любви к одной обворожительной тридцатипятилетней маркизе и в одно и то же время к прелестному невинному, семнадцатилетнему ребенку, дочери обворожительной маркизы. Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уж давно прошедшее воспоминание, волновала капитана. Потом он рассказал один эпизод, в котором муж играл роль любовника, а он (любовник) роль мужа, и несколько комических эпизодов из souvenirs d'Allemagne, где asile значит Unterkunft, где les maris mangent de la choux croute и где les jeunes filles sont trop blondes. [воспоминаний о Германии, где мужья едят капустный суп и где молодые девушки слишком белокуры.]
Наконец последний эпизод в Польше, еще свежий в памяти капитана, который он рассказывал с быстрыми жестами и разгоревшимся лицом, состоял в том, что он спас жизнь одному поляку (вообще в рассказах капитана эпизод спасения жизни встречался беспрестанно) и поляк этот вверил ему свою обворожительную жену (Parisienne de c?ur [парижанку сердцем]), в то время как сам поступил во французскую службу. Капитан был счастлив, обворожительная полька хотела бежать с ним; но, движимый великодушием, капитан возвратил мужу жену, при этом сказав ему: «Je vous ai sauve la vie et je sauve votre honneur!» [Я спас вашу жизнь и спасаю вашу честь!] Повторив эти слова, капитан протер глаза и встряхнулся, как бы отгоняя от себя охватившую его слабость при этом трогательном воспоминании.
Слушая рассказы капитана, как это часто бывает в позднюю вечернюю пору и под влиянием вина, Пьер следил за всем тем, что говорил капитан, понимал все и вместе с тем следил за рядом личных воспоминаний, вдруг почему то представших его воображению. Когда он слушал эти рассказы любви, его собственная любовь к Наташе неожиданно вдруг вспомнилась ему, и, перебирая в своем воображении картины этой любви, он мысленно сравнивал их с рассказами Рамбаля. Следя за рассказом о борьбе долга с любовью, Пьер видел пред собою все малейшие подробности своей последней встречи с предметом своей любви у Сухаревой башни. Тогда эта встреча не произвела на него влияния; он даже ни разу не вспомнил о ней. Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что то очень значительное и поэтическое.
«Петр Кирилыч, идите сюда, я узнала», – слышал он теперь сказанные сю слова, видел пред собой ее глаза, улыбку, дорожный чепчик, выбившуюся прядь волос… и что то трогательное, умиляющее представлялось ему во всем этом.
Окончив свой рассказ об обворожительной польке, капитан обратился к Пьеру с вопросом, испытывал ли он подобное чувство самопожертвования для любви и зависти к законному мужу.
Вызванный этим вопросом, Пьер поднял голову и почувствовал необходимость высказать занимавшие его мысли; он стал объяснять, как он несколько иначе понимает любовь к женщине. Он сказал, что он во всю свою жизнь любил и любит только одну женщину и что эта женщина никогда не может принадлежать ему.
– Tiens! [Вишь ты!] – сказал капитан.
Потом Пьер объяснил, что он любил эту женщину с самых юных лет; но не смел думать о ней, потому что она была слишком молода, а он был незаконный сын без имени. Потом же, когда он получил имя и богатство, он не смел думать о ней, потому что слишком любил ее, слишком высоко ставил ее над всем миром и потому, тем более, над самим собою. Дойдя до этого места своего рассказа, Пьер обратился к капитану с вопросом: понимает ли он это?
Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он все таки просит продолжать.
– L'amour platonique, les nuages… [Платоническая любовь, облака…] – пробормотал он. Выпитое ли вино, или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории, или все вместе развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и маслеными глазами, глядя куда то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала, – свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.
Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил все и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.
Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.
Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.
Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну, вот как хорошо. Ну, чего еще надо?!» – подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.
Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.


На зарево первого занявшегося 2 го сентября пожара с разных дорог с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшие войска.
Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в двадцати верстах от Москвы. 1 го сентября они выехали так поздно, дорога так была загромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми были посылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою. На другое утро тронулись поздно, и опять было столько остановок, что доехали только до Больших Мытищ. В десять часов господа Ростовы и раненые, ехавшие с ними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых и денщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли на крыльцо.
В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитой кистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно, не переставая, стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. В первую ночь адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы. Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона, и в Мытищах перешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.
Один из людей в темноте ночи, из за высокого кузова стоявшей у подъезда кареты, заметил другое небольшое зарево пожара. Одно зарево давно уже видно было, и все знали, что это горели Малые Мытищи, зажженные мамоновскими казаками.
– А ведь это, братцы, другой пожар, – сказал денщик.
Все обратили внимание на зарево.
– Да ведь, сказывали, Малые Мытищи мамоновские казаки зажгли.
– Они! Нет, это не Мытищи, это дале.
– Глянь ка, точно в Москве.
Двое из людей сошли с крыльца, зашли за карету и присели на подножку.
– Это левей! Как же, Мытищи вон где, а это вовсе в другой стороне.
Несколько людей присоединились к первым.
– Вишь, полыхает, – сказал один, – это, господа, в Москве пожар: либо в Сущевской, либо в Рогожской.
Никто не ответил на это замечание. И довольно долго все эти люди молча смотрели на далекое разгоравшееся пламя нового пожара.
Старик, графский камердинер (как его называли), Данило Терентьич подошел к толпе и крикнул Мишку.
– Ты чего не видал, шалава… Граф спросит, а никого нет; иди платье собери.
– Да я только за водой бежал, – сказал Мишка.
– А вы как думаете, Данило Терентьич, ведь это будто в Москве зарево? – сказал один из лакеев.
Данило Терентьич ничего не отвечал, и долго опять все молчали. Зарево расходилось и колыхалось дальше и дальше.
– Помилуй бог!.. ветер да сушь… – опять сказал голос.
– Глянь ко, как пошло. О господи! аж галки видно. Господи, помилуй нас грешных!
– Потушат небось.
– Кому тушить то? – послышался голос Данилы Терентьича, молчавшего до сих пор. Голос его был спокоен и медлителен. – Москва и есть, братцы, – сказал он, – она матушка белока… – Голос его оборвался, и он вдруг старчески всхлипнул. И как будто только этого ждали все, чтобы понять то значение, которое имело для них это видневшееся зарево. Послышались вздохи, слова молитвы и всхлипывание старого графского камердинера.


Камердинер, вернувшись, доложил графу, что горит Москва. Граф надел халат и вышел посмотреть. С ним вместе вышла и не раздевавшаяся еще Соня, и madame Schoss. Наташа и графиня одни оставались в комнате. (Пети не было больше с семейством; он пошел вперед с своим полком, шедшим к Троице.)
Графиня заплакала, услыхавши весть о пожаре Москвы. Наташа, бледная, с остановившимися глазами, сидевшая под образами на лавке (на том самом месте, на которое она села приехавши), не обратила никакого внимания на слова отца. Она прислушивалась к неумолкаемому стону адъютанта, слышному через три дома.
– Ах, какой ужас! – сказала, со двора возвративись, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит, ужасное зарево! Наташа, посмотри теперь, отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо, желая чем нибудь развлечь ее. Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи. Наташа находилась в этом состоянии столбняка с нынешнего утра, с того самого времени, как Соня, к удивлению и досаде графини, непонятно для чего, нашла нужным объявить Наташе о ране князя Андрея и о его присутствии с ними в поезде. Графиня рассердилась на Соню, как она редко сердилась. Соня плакала и просила прощенья и теперь, как бы стараясь загладить свою вину, не переставая ухаживала за сестрой.
– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.
– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.
И как бы для того, чтобы не обидеть Сони отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.
– Да ты не видела?
– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она.
И графине и Соне понятно было, что Москва, пожар Москвы, что бы то ни было, конечно, не могло иметь значения для Наташи.
Граф опять пошел за перегородку и лег. Графиня подошла к Наташе, дотронулась перевернутой рукой до ее головы, как это она делала, когда дочь ее бывала больна, потом дотронулась до ее лба губами, как бы для того, чтобы узнать, есть ли жар, и поцеловала ее.
– Ты озябла. Ты вся дрожишь. Ты бы ложилась, – сказала она.
– Ложиться? Да, хорошо, я лягу. Я сейчас лягу, – сказала Наташа.
С тех пор как Наташе в нынешнее утро сказали о том, что князь Андрей тяжело ранен и едет с ними, она только в первую минуту много спрашивала о том, куда? как? опасно ли он ранен? и можно ли ей видеть его? Но после того как ей сказали, что видеть его ей нельзя, что он ранен тяжело, но что жизнь его не в опасности, она, очевидно, не поверив тому, что ей говорили, но убедившись, что сколько бы она ни говорила, ей будут отвечать одно и то же, перестала спрашивать и говорить. Всю дорогу с большими глазами, которые так знала и которых выражения так боялась графиня, Наташа сидела неподвижно в углу кареты и так же сидела теперь на лавке, на которую села. Что то она задумывала, что то она решала или уже решила в своем уме теперь, – это знала графиня, но что это такое было, она не знала, и это то страшило и мучило ее.
– Наташа, разденься, голубушка, ложись на мою постель. (Только графине одной была постелена постель на кровати; m me Schoss и обе барышни должны были спать на полу на сене.)
– Нет, мама, я лягу тут, на полу, – сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стон адъютанта из открытого окна послышался явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи, и графиня видела, как тонкие плечи ее тряслись от рыданий и бились о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.
– Ложись, голубушка, ложись, мой дружок, – сказала графиня, слегка дотрогиваясь рукой до плеча Наташи. – Ну, ложись же.
– Ах, да… Я сейчас, сейчас лягу, – сказала Наташа, поспешно раздеваясь и обрывая завязки юбок. Скинув платье и надев кофту, она, подвернув ноги, села на приготовленную на полу постель и, перекинув через плечо наперед свою недлинную тонкую косу, стала переплетать ее. Тонкие длинные привычные пальцы быстро, ловко разбирали, плели, завязывали косу. Голова Наташи привычным жестом поворачивалась то в одну, то в другую сторону, но глаза, лихорадочно открытые, неподвижно смотрели прямо. Когда ночной костюм был окончен, Наташа тихо опустилась на простыню, постланную на сено с края от двери.
– Наташа, ты в середину ляг, – сказала Соня.
– Нет, я тут, – проговорила Наташа. – Да ложитесь же, – прибавила она с досадой. И она зарылась лицом в подушку.
Графиня, m me Schoss и Соня поспешно разделись и легли. Одна лампадка осталась в комнате. Но на дворе светлело от пожара Малых Мытищ за две версты, и гудели пьяные крики народа в кабаке, который разбили мамоновские казаки, на перекоске, на улице, и все слышался неумолкаемый стон адъютанта.
Долго прислушивалась Наташа к внутренним и внешним звукам, доносившимся до нее, и не шевелилась. Она слышала сначала молитву и вздохи матери, трещание под ней ее кровати, знакомый с свистом храп m me Schoss, тихое дыханье Сони. Потом графиня окликнула Наташу. Наташа не отвечала ей.
– Кажется, спит, мама, – тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще раз, но уже никто ей не откликнулся.
Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, выбившись из под одеяла, зябла на голом полу.
Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулись близкие. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стой адъютанта. Наташа приподнялась.
– Соня? ты спишь? Мама? – прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно узкой и гибкой босой ступней на грязный холодный пол. Скрипнула половица. Она, быстро перебирая ногами, пробежала, как котенок, несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.
Ей казалось, что то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.
Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую, холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босой ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.
Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.
Весь день она жила только надеждой того, что ночью она уввдит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, что она увидит. Как он был изуродован? Что оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он был такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин), и на полу лежали еще два какие то человека (это были доктор и камердинер).
Камердинер приподнялся и прошептал что то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в бедой рубашке, кофте и вечном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера; «Чего вам, зачем?» – только заставили скорее Наташу подойти и тому, что лежало в углу. Как ни страшно, ни непохоже на человеческое было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера: нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея, такого, каким она его всегда видела.
Он был таков же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.
Он улыбнулся и протянул ей руку.


Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Все это время он находился почти в постояниом беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора, ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на седьмой день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей поутру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтобы его вынесли и чтобы ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и, к удивлению и неудовольствию своему, заметил, что пульс был лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор потому, что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может и что ежели он не умрет теперь, то он только с большими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненного в ногу в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.
Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что то понять и припомнить.
– Не хочу больше. Тимохин тут? – спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.
– Я здесь, ваше сиятельство.
– Как рана?
– Моя то с? Ничего. Вот вы то? – Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что то.
– Нельзя ли достать книгу? – сказал он.
– Какую книгу?
– Евангелие! У меня нет.
Доктор обещался достать и стал расспрашивать князя о том, что он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и, морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем то очень остался недоволен, что то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал и от боли во время поворачивания опять потерял сознание и стал бредить. Он все говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.
– И что это вам стоит! – говорил он. – У меня ее нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку, – говорил он жалким голосом.
Доктор вышел в сени, чтобы умыть руки.
– Ах, бессовестные, право, – говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. – Только на минуту не досмотрел. Ведь вы его прямо на рану положили. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.
– Мы, кажется, подложили, господи Иисусе Христе, – говорил камердинер.
В первый раз князь Андрей понял, где он был и что с ним было, и вспомнил то, что он был ранен и как в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай, и тут опять, повторив в своем воспоминании все, что с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые, сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье и что это счастье имело что то такое общее с Евангелием. Потому то он попросил Евангелие. Но дурное положение, которое дали его ране, новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто то кричал и пел, тараканы шелестели по столу и образам, в осенняя толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.
Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить все свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее, чем когда нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такой силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.
«Да, мне открылась новое счастье, неотъемлемое от человека, – думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно раскрытыми, остановившимися глазами. Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мот только один бог. Но как же бог предписал этот закон? Почему сын?.. И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная, в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой то тихий, шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: „И пити пити питии“ потом „и ти тии“ опять „и пити пити питии“ опять „и ти ти“. Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самой серединой воздвигалось какое то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательна держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно все таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. „Тянется! тянется! растягивается и все тянется“, – говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушаньем к шепоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок князь Андрей видел урывками и красный, окруженный кругом свет свечки и слышал шуршанъе тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушку и на лицо его. И всякий раз, как муха прикасалась к егв лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но, кроме этого, было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.
«Но, может быть, это моя рубашка на столе, – думал князь Андрей, – а это мои ноги, а это дверь; но отчего же все тянется и выдвигается и пити пити пити и ти ти – и пити пити пити… – Довольно, перестань, пожалуйста, оставь, – тяжело просил кого то князь Андрей. И вдруг опять выплывала мысль и чувство с необыкновенной ясностью и силой.
«Да, любовь, – думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит за что нибудь, для чего нибудь или почему нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и все таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних, любить врагов своих. Все любить – любить бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью божеской. И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз поняд всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать…»
И пити пити пити и ти ти, и пити пити – бум, ударилась муха… И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что то происходило особенное. Все так же в этом мире все воздвигалось, не разрушаясь, здание, все так же тянулось что то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка сфинкс лежала у двери; но, кроме всего этого, что то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс, стоячий, явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал.
«О, как тяжел этот неперестающий бред!» – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа, и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что то.
Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.
– Вы? – сказал он. – Как счастливо!
Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.
– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!
– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.
– Простите…
– Что простить? – спросил князь Андрей.
– Простите меня за то, что я сделала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.
Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший все время от боли в ноге, давно уже видел все, что делалось, и, старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.
– Это что такое? – сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. – Извольте идти, сударыня.
В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившейся дочери.
Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.

С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым.
Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно, по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения.


Пьер проснулся 3 го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.
Часы показывали одиннадцать, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
«Уж не опоздал ли я? – подумал Пьер. – Нет, вероятно, он сделает свой въезд в Москву не ранее двенадцати». Пьер не позволял себе размышлять о том, что ему предстояло, но торопился поскорее действовать.
Оправив на себе платье, Пьер взял в руки пистолет и сбирался уже идти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же, по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того, пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Все равно, кинжал», – сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но, как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтобы исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает все для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.
Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.
Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.
Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат, к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно робкими лицами и французы с негородским, лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами, в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно или любопытна смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по французски?
Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика, и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другой стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь – наученный опытом прошлой ночи – как нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы даже он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более четырех часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь в самом мрачном расположении духа сидел в царском кабинете кремлевского дворца и отдавал подробные, обстоятельные приказания о мерах, которые немедленно должны были бытт, приняты для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное – не по трудностям, но по несвойственности дела с своей природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.
Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.
По мере того как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языка из за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одной стороной к Поварской, другой к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.
В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что то, надрываясь плакала. Две девочки, от десяти до двенадцати лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик, лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи няньки. Босоногая грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий сутуловатый человек в вицмундире, с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из под них какие то одеяния.
Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.
– Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!.. кто нибудь помогите, – выговаривала она сквозь рыдания. – Девочку!.. Дочь!.. Дочь мою меньшую оставили!.. Сгорела! О о оо! для того я тебя леле… О о оо!