Невис

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
НевисНевис

</tt> </tt>

Невис
англ. Nevis
17°09′ с. ш. 62°35′ з. д. / 17.150° с. ш. 62.583° з. д. / 17.150; -62.583 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=17.150&mlon=-62.583&zoom=13 (O)] (Я)Координаты: 17°09′ с. ш. 62°35′ з. д. / 17.150° с. ш. 62.583° з. д. / 17.150; -62.583 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=17.150&mlon=-62.583&zoom=13 (O)] (Я)
АрхипелагМалые Антильские острова
АкваторияКарибское море
СтранаСент-Китс и Невис Сент-Китс и Невис
Невис
Площадь93 км²
Наивысшая точка985 м
Население (2006 год)12 106 чел.
Плотность населения130,172 чел./км²

Невис (англ. Nevis [ˈniːvɪs]) — остров в группе Наветренных островов в Карибском море. Является частью государства Сент-Китс и Невис с правом выхода из его состава. Площадь 93 кв. км. Карибы называли остров «Уали» (земля прекрасных приливов и отливов), а ранние британские поселенцы дали ему название «Дульцина» (сладкий остров). Название «Невис» происходит от исп. Nuestra Señora de las NievesДева Мария Снежная, впервые оно появилось на картах в 16 веке[1]. Здесь родился Александр Гамильтон. Столица острова — Чарлстаун.





Этимология

В 1498 году Христофор Колумб дал острову имя Сан Мартин. Однако из-за путаницы с многочисленными и плохо нанесенными на карты островами группы Наветренных островов это название в конечном итоге перешло к другому острову — Сен-Мартен.

Современное название «Невис» является англизированным и сокращённым вариантом исп. Nuestra Señora de las NievesДева Мария Снежная. Неизвестно, кто именовал остров в честь климатической аномалии, случившейся в 4 веке в Риме, которую в католической церкви считают чудом, когда на Эсквилине выпал снег[2]. Возможно, белые облака, постоянно закрывающие пик вулкана напомнили кому-то об этой необычной истории.

Вплоть до заключения Мадридского договора в 1670 году Невис был объектом притязаний Испании, несмотря на отсутствие испанских поселений на острове. Записи показывают, что испанцы взяли в рабство большое количество коренных жителей Невиса и отправили их на ловлю жемчуга в Венесуэлу Возможно первые европейские поселенцы встретили на Невисе так мало карибов потому, что основная масса населения была поймана испанцами вывезена в качестве рабов[3].

История

Аборигены

Впервые Колумб посетил Невис в 1493 году. К тому времени на острове в течение 200 лет жили индейцы. Коренные жители Невиса принадлежали к этническим группам Подветренных островов, которых в просторечье называли араваками и карибами, представлявшим сложный комплекс этнических групп со схожими культурой и языком[4]. Согласно одной их гипотез Колумб позаимствовал название «карибы» у народа таино с острова Гаити. Сами аборигены называли себя иначе[5]. «Карибскими индейцами» стали называть всех местных жителей, занимавшихся ритуальным каннибализмом, который заключался в поедании частей тела поверженных врагов.

Индейцы называли свой остров Уали (земля прекрасных приливов и отливов). По структуре их язык лингвистически признан языком араваков[5].

Колониальная эра

Несмотря на притязания Испании, Невис долгое время был популярным местом остановки английских и датских кораблей на пути к североамериканскому континенту. Капитан Бартоломью Гилберт из Плимута посетил остров в 1603 году и провёл на нем 2 недели, заготовив 20 тонн бакаута, а затем отправился в Виргинию на поиски «потерянной колонии» Роанок, ныне территория Северной Каролины. В 1607 году капитан Джон Смит также останавливался на Невисе на пути в Виргинию. Именно в ходе этого путешествия он основал Джеймстаун, первое поселение европейцев в Новом Свете[6]. 20 августа 1620 года король Англии Яков I утвердил суверинитет Невиса и выдал Королевский патент на колонизацию графу Карлайлу. Однако Тем фактически европейское поселение образовалось не ранее 1628 года, когда Энтони Хилтон переблался на остров с соседнего Сент-Китса, узнав о заговоре убийц. За ним последовало человек, к которым вскоре прибавилось 100 поселенцев из Лондона, изначально планировавших осесть на Барбуде. Хилтон стал первым губернатором Невиса. После Мадридского договора (1670) между Испанией и Англией Невис стал резиденцией британской колонии, здесь также расположился Адмиралтейский суд. Между 1675 и 1730 годами остров стал центром работорговли на Подветренных островах, примерно с 6000—7000 невольников из Западной Африки, проходили через него по пути на другие острова каждый год. Королевская Африканская компания все свои корабли приобрела через Невис[7]. Перепись 1678 года показала что 22 % населения острова составляла ирландская община, члены которой жили либо как вольные граждане, либо в услужении[8]. Благодаря выгодной Треугольной торговле и высокому качеству местного сахарного тростника остров быстро стал источником богатства для Великобритании и рабовладельческой британской «плантократии». Когда в 1671 году Подветренные острова отделились от Барбадоса, Невис стал резиденцией колонии Подветренных островов и получил прозвище «Королева Карибов». Он оставался колониальной столицей вплоть до 1698 года, когда по военным соображениям резиденция была перенесена на Антигуа. За этот период Невис стал богатейшим среди Подветренных Британских островов[7]. По производству сахара в конце 16 века остров превосходил более крупные острова, такие как Ямайка. Богатство плантаторов Невиса становится очевидным из налоговых отчетов, хранящихся в Списке госбумаг в Британском Колониальном офисе общественных записей (англ. Calendar State Papers in the British Colonial Office Public Records), где была зафиксирована сумма налогов, собранная на Подветренных островах. Сумма, записанная за 1676 год как «главный налог на рабов» и зачисляемая в сахаре, составила на Невисе 384 600 фунтов, на Антигуа и Сент-Китсе по 67 000 фунтов, 62 500 в Монтсеррате, и 5500 фунтов в общей сложности на пяти других островах[9]. Прибыль от производства сахара на Невисе увеличивалась благодаря тому, что сок местного сахарного тростника давал необычайно большое количество сахара. Галлон (3,79 л) тростникового сока из Невиса давал 24 унции (0,71 кг) сахара, в то время как галлона из Сент-Китса давал лишь 16 унций (0,47 кг)[10]. 20 % от общего объема производства сахара Британской империи в 1700 году было получено с плантаций на Невисе[11]. Ко времени Американской революции экспорт из колоний Вест-Индии, подобных Невису, стоил больше, чем совокупный экспорт из всех материковых Тринадцати Колоний Северной Америки[10].

Порабощенные семейства обеспечили рабочую силу, необходимую для работы на сахарных плантациях. После 1650-х годов поток белых наёмников стали уменьшаться из-за роста заработной платы в Англии и снижения мотивации для переезда в колонии.  К концу 17-го века население Невиса состояло из небольшой богатой плантаторской элиты, обладающей властью, немногочисленных белых бедняков, подавляющего количества потомков африканских рабов, и неизвестное числа маронов, беглых рабов, живущих в горах. В 1780 году 90 % из 10 000 населения Невиса было чернокожим[10]. Некоторые мароны вступили в союз с немного оставшимися на Невисе карибами и сформировали движение сопротивления. Память о борьбе маронов с плантаторской системой сохранилась в географических названиях, таких как Maroon Hill, ранний центр сопротивления.

Большое богатство, порождаемое колониями Вест-Индии, привело к войне между Испанией, Великобританией и Францией. Для защиты кореблей в водах Невиса британская корона наняла трёх каперов (Уильям Кидд был одним из них)[12].

В течение 17-го века французы, базирующиеся на Сент-Китсе, совершили много нападений на Невис, иногда при содействии аборигенов острова, которые в 1667 году отправили им в поддержку большой флот каноэ. В том же году англичане отбили атаку франко-голландского флота. Судя по письмам и прочим запискам, англичане на Невисе боялись и ненавидели местных индейцев. В 1674 и 1683 годах они участвовали в нападениях на деревни карибов на Доминике и Сент-Винсенте несмотря на отсутствие официального одобрения подобных действий со стороны Короны[13].

Чтобы защититься от нападений карибов, англичане построили на Невисе крепость Форт Чарльз и ряд фортификационных сооружений[13].

Освобождение

В 1706 году Пьер Лемуан д'Ибервиль, один из французских основателей Луизианы в Северной Америке, в ходе военной экспедиции, целью которой был захват Барбадоса и Ямайки[14], во главе 12 военных французских судов и двух десятков буканьерских кораблей атаковал англичан на Невисе. Силы были неравны, английская милиция бежала. Некоторые плантаторы подожгли свои поместья, чтобы они не достались врагу. Рабы взялись за оружие и, защищая свои семьи, удерживали французов от высадки в бухте. Французы предложили пиратам захватить столько рабов, сколько они смогут увезти, чтобы продать на невольничьем рынке на Мартинике. Во время сражения было захвачено в плен и вывезено с острова 3400 рабов, однако 1000 невольников, плохо вооружённых и неподготовленных, удерживали французские войска в течение 18 дней с момента нападения до прихода помощи. Среди вывезенных с Невиса рабов 6 человек попали в Луизиану, это были первые африканцы в колонии. Вторжение нанесло большой урон сахарным платнациям на острове. В эти тяжёлые времена плантаторы в своё отсутствие позволили семействам невольников возделывать небольшие участки земли, чтобы предотвратить голод. Между 1776—1783 во время Американской революции снабжение Невиса продовольствием прекратилось, в результате 300—400 человек умерли от голода[15]. 1 августа 1834 года Британская империя отменила рабство. На Невисе было освобождено 8 815 рабов[10]. В первый понедельник августа на Невисе отмечают День освобождения, который является частью ежегодного фестиваля Культуры Невиса.

После отмены рабства последовал четырёхлетний период обучения бывших невольников ремеслу. Несмотря на дальнейшее использование рабочей силы, Британское Правительство выплатило рабовладельцам Невиса компенсацию за утрату имущества в размере £150,000, тогда как освобождённые рабы ничего не получили за 200 лет невольничьего труда[16]. Одно из самых богатых семейств плантаторов Невиса Пинни с плантации Монтреверс, потребовало £ 36 396 (на сумму, близкую к нынешним 1 800 000 £) в качестве компенсации за рабов на семейных плантациях в Карибском бассейне[17].

Из-за снижения рентабельности выращивания сахарного тростника и отъезда многих плантаторов, а также последовавшего за нападением французов распределения участков, многие жители Невиса к моменту отмены рабства уже были собственниками или контролировали наделы земли[18]. Другие обосновались на королевской земле. Раннее развитие общества с большим количеством мелких фермеров-помещиков и предпринимателей создало на Невисе сильный средний класс в Невисе, по сравнению с Сент-Китсом, где сахарная промышленность сохранилась вплоть до 2006 года. Несмотря на то, что 15 богатых плантаторских семейств элиты более не контролируют пахотные земли, на Сент-Китсе по-прежнему большое количество населения принадлежит к безземельному рабочему классу[19].

1800 годы — наше время

Невис объединился с Сент-Китс и Ангильей в 1882 году, став ассоциированным в Великобританией государством с полной внутренней автономией в 1967 году, хотя в 1971 году Ангилься отделилась. 19 сентября 1983 года было образовано независимое государство «Федерация Сент-Китс и Невис». 10 августа 1998 года был проведён референдум по вопросу выхода острова Невис из состава федерации и образовании на нём независимого государства. «За» проголосовало 62 % избирателей (за 2427, против 1498 голосов), однако решение не было принято, поскольку для положительной резолюции по закону «за» должны проголосовать не менее 2/3 избирателей. До 1967 году местное правительство Сент-Китса управляло также Невисом и Ангильей. У Невиса было два кресла, а у Ангильи одно кресло в правительстве. Развитие экономики и инфраструктуры двух небольших островов не являлось приоритетом для колониального федерального правительства. Когда в 1899 году из-за урагана единственная больница в Чарльстауне была разрушена, средства были выделены не на её восстановление, а на посадку деревьев на площадях Сент-Китса и реконструкцию правительственных зданий[20].

В течение 5 лет на острове не было никаких медицинских учреждений. В итоге лидеры Невиса инициировали кампанию, угрожая добиваться независимости от Сент-Китса. Британский управляющий Сент-Китса, Чарльз Кокс, оставался непреклонен. Он заявил, что Невис не нуждается в больнице, поскольку за всё это время не было никакого значительного роста смертности. Таким образом, от правительства не требуется никаких действий, к тому же Законодательный совет считает Невис и Ангилью «тормозом развития Сент-Китса и охотно пойдёт разделение»[21]. Наконец, письмо с жалобой в Форин-офис метрополии дало результат, и федеральному правительству на Сент-Китсе было приказано принять незамедлительные меры. Законодательному совету потребовалось ещё 5 лет, чтобы рассмотреть этот вопрос. В итоге федеральное правительство решило не восстанавливать старую больницу, а вместо этого преобразовать старый Дом правительства на Невисе в больницу, и назвать её в честь жены короля Эдуарда VII Александры. Большинство средств, выделяемых для больницы, могло быть таким образом потрачено на строительство новой официальной резиденции на Невисе[20].

Электричество появилось на Невисе в 1954 году, когда на остров доставили 2 генератора, чтобы обеспечить электричеством район вокруг Чарльстауна. В этом отношении Невису повезло больше Ангильи, где вплоть до 1967 года не было ни мощёных дорог, ни электричества, ни телефона. Однако полностью остров был электрифицирован только в 1971 году[22].

В течение последних 10 лет была принята программа развития инфраструктуры, в которую входят преобразование порта Чарлстаун, строительство нового глубоководного порта, перекладка покрытия и расширение главной дороги острова, строительство новой башни терминала аэропорта и диспетчерской, а также увеличение аэропорта в целом, для которого требуется переселение целой деревни, чтобы освободить место для взлётно-посадочной полосы.

Модернизация классов и школ, а также улучшения в системе образования внесли свой вклад в скачок в успеваемости на острове. У учащихся Невиса, сдающих экзамен Карибского совета по надзору (англ. Caribbean Examinations Council), самый высокий проходной бал среди англоязычного населения Карибских островов[23].

Экономика

Официальной валютной на Невисе является восточнокарибский доллар, имеющий хождение на территории ещё 8 стран в регионе. Европейская комиссия на Барбадосе оценила ВВП Невиса на 10 % выше, чем Сент-Китса[24].

История

После нападения д'Ибервиля в 1706 году, сахарная промышленность Невиса оказалась в руинах, часть населения была истреблена. Оставшиеся жители обратились к английскому парламенту с просьбой о кредитах и денежной помощи, чтобы предотвратить голод[10]. Сахарная индустрия на острове полностью так и не оправилась, и во время всеобщей депрессии, которая последовала за потерей Вест-Индией сахарной монополии, для Невиса наступили трудные времена, и остров стал одним из самых бедных в регионе. Он оставался беднее Сент-Китса до 1991 года, когда финансовые показатели Невиса опередили финансовые показателями Сент-Китса впервые со времён французского вторжения[22].

Туризм

Основным источником дохода для Невиса сегодня является туризм. За 2003—2004 год остров посетили примерно 40000 туристов[25]. На острове расположены роскошный отель [www.fourseasons.com/nevis/ Four Seasons Hotel Resort Nevis], несколько современных курортных отелей и многочисленные небольшие гостиницы. Недавно было утверждено и находятся в процессе разработки масштабное гостиничное строительство на западном побережье[26].

Оффшорный бизнес

Внедрение нового законодательства сделало оффшорные финансовые услуги быстро растущим сектором экономики Невиса. Регистрация компаний, международное страхование и перестрахование, а также ряд международных банков, трастовых компаний и фирм по управлению активами придали экономике дополнительный импульс. В 1998 году на Невисе было зарегистрировано 17500 международных банковских компаний. Регистрация и годовая оплата заявок этих организаций в 1999 году составила более 10 % доходов Невиса[24].

В 2000 году ФАТФ в рамках борьбы с отмыванием денег опубликовала чёрный список»из 35 стран, в который включили Сент-Китс и Невис. После внесения изменений в законодательство государство было удалено из списка в 2002 году.

Политика

См. также Сент-Китс и Невис

Федерация Сент-Китс и Невис — независимый член Британского содружества с 19 сентября 1983 года. Федерация основана на демократической парламентской системе Британии. Глава государства — королева Великобритании, представленная генерал-губернатором.

Остров Невис имеет собственный парламент — Собрание острова Невис. Пять депутатов избираются населением, а три — назначаются. Остров Невис имеет право на выход из состава федерации. На Невисе имеются собственные партии: Движение обеспокоенных граждан, Реформистская партия Невиса и Объединенное национальное движение.

Административное деление

Невис делится на 5 округов:

  1. Сент-Джеймс-Уиндуорд
  2. Сент-Джон-Фигтри
  3. Сент-Джордж-Джинджерланд
  4. Сент-Пол-Чарлстаун
  5. Сент-Томас-Лоулен

География

Находится в трёх километрах южнее острова Сент-Китс и отделён от него проливом Нарроуз, приблизительно в 350 км к юго-востоку от Пуэрто-Рико и в 80 км западнее Антигуа. Остров округлой формы, площадь 93 км². Имеет вулканическое происхождение, образован склонами спящего вулкана Невис (985 м) и его боковыми жерлами (Саддл-Хилл и Харрикейн-Хилл). Окружён коралловыми рифами. На западных склонах высятся ряды пальм, образующих настоящий кокосовый лес. Восточные склоны сохранили больше естественных форм местной растительности и по большей части заняты тропическими лесами, кустарниковыми массивами и относительно небольшими сельхозугодиями.

На Невисе есть несколько естественных пресноводных источников, а также есть многочисленные вулканические горячие источники, наиболее известный из которых расположен вблизи деревни Бат к югу от Чарлстауна.

Население

Население 12 106 человек (2006). Самый большой город, учебный и коммерческий центр на острове — Чарлстаун. Имеются ряд музеев, ботанический сад Невиса. Уровень грамотности составляет 98 %, это самый высокий показатель в Западном Полушарии.

Напишите отзыв о статье "Невис"

Литература

  • Hubbard, Vincent K. Swords, Ships & Sugar: History of Nevis. — Corvallis, Oregon: Premiere, 2002. — ISBN 1-891519-05-0.

Примечания

  1. Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 41—44.
  2. Michael Ott. [en.wikisource.org/wiki/Catholic_Encyclopedia_(1913)/Feast_of_Our_Lady_of_the_Snow Feast of Our Lady of the Snow] = Catholic Encyclopedia (1913).
  3. Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 25.
  4. Wilson, Samuel The Prehistoric Settlement Pattern of Nevis, West Indies // Journal of Field Archaeology. — 1990. — Vol. 16, № 4 (Winter 1989). — P. 427—450.
  5. 1 2 Honychurch, Lennox Crossroads in the Caribbean: A Site of Encounter and Exchange on Dominica // World Archaeology. — 1997. — Vol. 28, № (3). — P. 291—304.
  6. Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 20—23.
  7. 1 2 Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 79—85.
  8. [blog.nationalarchives.gov.uk/blog/irish-indentured-labour-in-the-caribbean/ Irish indentured labour in the Caribbean | The National Archives blog] (en-US). The National Archives blog. Проверено 24 марта 2016.
  9. Calendar State Papers // The British Colonial Office Public Records. Qtd. in Hubbard. — 1676. — № 1152, 1676. — P. 85.
  10. 1 2 3 4 5 Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 138—139.
  11. Watts, David. The West Indies: Patterns of Development, Culture and Environmental Change Since 1492. — Cambridge University Press, 1987. — P. 285.
  12. Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 69—70.
  13. 1 2 Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 86—102.
  14. [sokrytoe.net/28187-per-lemuan-dibervil-16611706.html Пьер Лемуан д’Ибервиль (1661—1706)]. Тайный Мир. Проверено 25 марта 2016.
  15. James B. Minahan. Ethnic Groups of the Americas: An Encyclopedia: An Encyclopedia. — Social Science, 2013. — P. 266.
  16. Goveia, Elsa H. Slave Society in the British Leeward Islands. — New Haven: Yale University Press, 1965. — ISBN 0-88258-048-5.
  17. [discoveringbristol.org.uk/slavery/people-involved/traders-merchants-planters/caribbean-plantation-development/john-pinney-and-his-slaves/ John Pinney and his slaves | Plantation owners]. discoveringbristol.org.uk. Проверено 25 марта 2016.
  18. Baker Motley, Constance. [partners.nytimes.com/books/first/m/motley-equal.html Equal Justice Under Law. An Autobiography]. — New York: Farrar, Straus & Giroux, 1998. — ISBN 0-374-14865-1.
  19. Simmonds, Keith C. Political and Economic Factors Influencing the St. Kitts-Nevis Polity: An Historical Perspective // Phylon. — 1987. — Vol. 48, № 4th Qtr. 4. — P. 277—286..
  20. 1 2 Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 194—195.
  21. Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 195.
  22. 1 2 Hubbard, Vincent K., 2002, pp. 211—223.
  23. [www.open.uwi.edu/sites/default/files/bnccde/sk&n/conference/papers/JBrown.html Early Childhood Investment in St. Kitts and Nevis: A Model for the Caribbean?]. www.open.uwi.edu. Проверено 25 марта 2016.
  24. 1 2 [eeas.europa.eu/delegations/barbados/eu_oecs/st_kitts_nevis/index_en.htm St. Kitts and Nevis & the EU – Political and Economic relations]. eeas.europa.eu. Проверено 25 марта 2016.
  25. [www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/sc.html The World Factbook]. www.cia.gov. Проверено 25 марта 2016.
  26. [www.caribbeannewsnow.com/caribnet/cgi-script/csArticles/articles/000015/001529.htm Caribbean Net News: Developers pay US$10m installment for Nevis land]. www.caribbeannewsnow.com. Проверено 25 марта 2016.

Отрывок, характеризующий Невис

– Картошки важнеющие, – повторил он. – Ты покушай вот так то.
Пьеру казалось, что он никогда не ел кушанья вкуснее этого.
– Нет, мне все ничего, – сказал Пьер, – но за что они расстреляли этих несчастных!.. Последний лет двадцати.
– Тц, тц… – сказал маленький человек. – Греха то, греха то… – быстро прибавил он, и, как будто слова его всегда были готовы во рту его и нечаянно вылетали из него, он продолжал: – Что ж это, барин, вы так в Москве то остались?
– Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался, – сказал Пьер.
– Да как же они взяли тебя, соколик, из дома твоего?
– Нет, я пошел на пожар, и тут они схватили меня, судили за поджигателя.
– Где суд, там и неправда, – вставил маленький человек.
– А ты давно здесь? – спросил Пьер, дожевывая последнюю картошку.
– Я то? В то воскресенье меня взяли из гошпиталя в Москве.
– Ты кто же, солдат?
– Солдаты Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.
– Что ж, тебе скучно здесь? – спросил Пьер.
– Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, – прибавил он, видимо, с тем, чтобы облегчить Пьеру обращение к нему. – Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик! Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так то старички говаривали, – прибавил он быстро.
– Как, как это ты сказал? – спросил Пьер.
– Я то? – спросил Каратаев. – Я говорю: не нашим умом, а божьим судом, – сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: – Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть, полная чаша! И хозяйка есть? А старики родители живы? – спрашивал он, и хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки в то время, как он спрашивал это. Он, видимо, был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.
– Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! – сказал он. – Ну, а детки есть? – продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять, видимо, огорчил его, и он поспешил прибавить: – Что ж, люди молодые, еще даст бог, будут. Только бы в совете жить…
– Да теперь все равно, – невольно сказал Пьер.
– Эх, милый человек ты, – возразил Платон. – От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся. – Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. – Так то, друг мой любезный, жил я еще дома, – начал он. – Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случилось… – И Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали ь солдаты. – Что ж соколик, – говорил он изменяющимся от улыбки голосом, – думали горе, ан радость! Брату бы идти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам пят ребят, – а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу – лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит: «Мне, говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, все больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы идти». Позвал нас всех – веришь – поставил перед образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата кланяйтесь. Поняли? говорит. Так то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету. Так то. – И Платон пересел на своей соломе.
Помолчав несколько времени, Платон встал.
– Что ж, я чай, спать хочешь? – сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:
– Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, господи Иисус Христос – помилуй и спаси нас! – заключил он, поклонился в землю, встал и, вздохнув, сел на свою солому. – Вот так то. Положи, боже, камушком, подними калачиком, – проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.
– Какую это ты молитву читал? – спросил Пьер.
– Ась? – проговорил Платон (он уже было заснул). – Читал что? Богу молился. А ты рази не молишься?
– Нет, и я молюсь, – сказал Пьер. – Но что ты говорил: Фрола и Лавра?
– А как же, – быстро отвечал Платон, – лошадиный праздник. И скота жалеть надо, – сказал Каратаев. – Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, – сказал он, ощупав собаку у своих ног, и, повернувшись опять, тотчас же заснул.
Наружи слышались где то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе.


В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.


Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, нетрудно, возможно или невозможно это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать все возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то княжна Марья объясняла ото или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.
В несколько дней княжна Марья собралась в дорогу. Экипажи ее состояли из огромной княжеской кареты, в которой она приехала в Воронеж, брички и повозки. С ней ехали m lle Bourienne, Николушка с гувернером, старая няня, три девушки, Тихон, молодой лакей и гайдук, которого тетка отпустила с нею.
Ехать обыкновенным путем на Москву нельзя было и думать, и потому окольный путь, который должна была сделать княжна Марья: на Липецк, Рязань, Владимир, Шую, был очень длинен, по неимению везде почтовых лошадей, очень труден и около Рязани, где, как говорили, показывались французы, даже опасен.
Во время этого трудного путешествия m lle Bourienne, Десаль и прислуга княжны Марьи были удивлены ее твердостью духа и деятельностью. Она позже всех ложилась, раньше всех вставала, и никакие затруднения не могли остановить ее. Благодаря ее деятельности и энергии, возбуждавшим ее спутников, к концу второй недели они подъезжали к Ярославлю.
В последнее время своего пребывания в Воронеже княжна Марья испытала лучшее счастье в своей жизни. Любовь ее к Ростову уже не мучила, не волновала ее. Любовь эта наполняла всю ее душу, сделалась нераздельною частью ее самой, и она не боролась более против нее. В последнее время княжна Марья убедилась, – хотя она никогда ясно словами определенно не говорила себе этого, – убедилась, что она была любима и любила. В этом она убедилась в последнее свое свидание с Николаем, когда он приехал ей объявить о том, что ее брат был с Ростовыми. Николай ни одним словом не намекнул на то, что теперь (в случае выздоровления князя Андрея) прежние отношения между ним и Наташей могли возобновиться, но княжна Марья видела по его лицу, что он знал и думал это. И, несмотря на то, его отношения к ней – осторожные, нежные и любовные – не только не изменились, но он, казалось, радовался тому, что теперь родство между ним и княжной Марьей позволяло ему свободнее выражать ей свою дружбу любовь, как иногда думала княжна Марья. Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении.
Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате, но, напротив, это душевное спокойствие в одном отношении давало ей большую возможность отдаваться вполне своему чувству к брату. Чувство это было так сильно в первую минуту выезда из Воронежа, что провожавшие ее были уверены, глядя на ее измученное, отчаянное лицо, что она непременно заболеет дорогой; но именно трудности и заботы путешествия, за которые с такою деятельностью взялась княжна Марья, спасли ее на время от ее горя и придали ей силы.
Как и всегда это бывает во время путешествия, княжна Марья думала только об одном путешествии, забывая о том, что было его целью. Но, подъезжая к Ярославлю, когда открылось опять то, что могло предстоять ей, и уже не через много дней, а нынче вечером, волнение княжны Марьи дошло до крайних пределов.
Когда посланный вперед гайдук, чтобы узнать в Ярославле, где стоят Ростовы и в каком положении находится князь Андрей, встретил у заставы большую въезжавшую карету, он ужаснулся, увидав страшно бледное лицо княжны, которое высунулось ему из окна.
– Все узнал, ваше сиятельство: ростовские стоят на площади, в доме купца Бронникова. Недалече, над самой над Волгой, – сказал гайдук.
Княжна Марья испуганно вопросительно смотрела на его лицо, не понимая того, что он говорил ей, не понимая, почему он не отвечал на главный вопрос: что брат? M lle Bourienne сделала этот вопрос за княжну Марью.
– Что князь? – спросила она.
– Их сиятельство с ними в том же доме стоят.
«Стало быть, он жив», – подумала княжна и тихо спросила: что он?
– Люди сказывали, все в том же положении.
Что значило «все в том же положении», княжна не стала спрашивать и мельком только, незаметно взглянув на семилетнего Николушку, сидевшего перед нею и радовавшегося на город, опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока тяжелая карета, гремя, трясясь и колыхаясь, не остановилась где то. Загремели откидываемые подножки.
Отворились дверцы. Слева была вода – река большая, справа было крыльцо; на крыльце были люди, прислуга и какая то румяная, с большой черной косой, девушка, которая неприятно притворно улыбалась, как показалось княжне Марье (это была Соня). Княжна взбежала по лестнице, притворно улыбавшаяся девушка сказала: – Сюда, сюда! – и княжна очутилась в передней перед старой женщиной с восточным типом лица, которая с растроганным выражением быстро шла ей навстречу. Это была графиня. Она обняла княжну Марью и стала целовать ее.
– Mon enfant! – проговорила она, – je vous aime et vous connais depuis longtemps. [Дитя мое! я вас люблю и знаю давно.]
Несмотря на все свое волнение, княжна Марья поняла, что это была графиня и что надо было ей сказать что нибудь. Она, сама не зная как, проговорила какие то учтивые французские слова, в том же тоне, в котором были те, которые ей говорили, и спросила: что он?
– Доктор говорит, что нет опасности, – сказала графиня, но в то время, как она говорила это, она со вздохом подняла глаза кверху, и в этом жесте было выражение, противоречащее ее словам.
– Где он? Можно его видеть, можно? – спросила княжна.
– Сейчас, княжна, сейчас, мой дружок. Это его сын? – сказала она, обращаясь к Николушке, который входил с Десалем. – Мы все поместимся, дом большой. О, какой прелестный мальчик!
Графиня ввела княжну в гостиную. Соня разговаривала с m lle Bourienne. Графиня ласкала мальчика. Старый граф вошел в комнату, приветствуя княжну. Старый граф чрезвычайно переменился с тех пор, как его последний раз видела княжна. Тогда он был бойкий, веселый, самоуверенный старичок, теперь он казался жалким, затерянным человеком. Он, говоря с княжной, беспрестанно оглядывался, как бы спрашивая у всех, то ли он делает, что надобно. После разорения Москвы и его имения, выбитый из привычной колеи, он, видимо, потерял сознание своего значения и чувствовал, что ему уже нет места в жизни.
Несмотря на то волнение, в котором она находилась, несмотря на одно желание поскорее увидать брата и на досаду за то, что в эту минуту, когда ей одного хочется – увидать его, – ее занимают и притворно хвалят ее племянника, княжна замечала все, что делалось вокруг нее, и чувствовала необходимость на время подчиниться этому новому порядку, в который она вступала. Она знала, что все это необходимо, и ей было это трудно, но она не досадовала на них.
– Это моя племянница, – сказал граф, представляя Соню, – вы не знаете ее, княжна?
Княжна повернулась к ней и, стараясь затушить поднявшееся в ее душе враждебное чувство к этой девушке, поцеловала ее. Но ей становилось тяжело оттого, что настроение всех окружающих было так далеко от того, что было в ее душе.
– Где он? – спросила она еще раз, обращаясь ко всем.
– Он внизу, Наташа с ним, – отвечала Соня, краснея. – Пошли узнать. Вы, я думаю, устали, княжна?
У княжны выступили на глаза слезы досады. Она отвернулась и хотела опять спросить у графини, где пройти к нему, как в дверях послышались легкие, стремительные, как будто веселые шаги. Княжна оглянулась и увидела почти вбегающую Наташу, ту Наташу, которая в то давнишнее свидание в Москве так не понравилась ей.
Но не успела княжна взглянуть на лицо этой Наташи, как она поняла, что это был ее искренний товарищ по горю, и потому ее друг. Она бросилась ей навстречу и, обняв ее, заплакала на ее плече.
Как только Наташа, сидевшая у изголовья князя Андрея, узнала о приезде княжны Марьи, она тихо вышла из его комнаты теми быстрыми, как показалось княжне Марье, как будто веселыми шагами и побежала к ней.
На взволнованном лице ее, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение – выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему не было в душе Наташи.
Чуткая княжна Марья с первого взгляда на лицо Наташи поняла все это и с горестным наслаждением плакала на ее плече.
– Пойдемте, пойдемте к нему, Мари, – проговорила Наташа, отводя ее в другую комнату.
Княжна Марья подняла лицо, отерла глаза и обратилась к Наташе. Она чувствовала, что от нее она все поймет и узнает.
– Что… – начала она вопрос, но вдруг остановилась. Она почувствовала, что словами нельзя ни спросить, ни ответить. Лицо и глаза Наташи должны были сказать все яснее и глубже.
Наташа смотрела на нее, но, казалось, была в страхе и сомнении – сказать или не сказать все то, что она знала; она как будто почувствовала, что перед этими лучистыми глазами, проникавшими в самую глубь ее сердца, нельзя не сказать всю, всю истину, какою она ее видела. Губа Наташи вдруг дрогнула, уродливые морщины образовались вокруг ее рта, и она, зарыдав, закрыла лицо руками.
Княжна Марья поняла все.
Но она все таки надеялась и спросила словами, в которые она не верила:
– Но как его рана? Вообще в каком он положении?
– Вы, вы… увидите, – только могла сказать Наташа.
Они посидели несколько времени внизу подле его комнаты, с тем чтобы перестать плакать и войти к нему с спокойными лицами.
– Как шла вся болезнь? Давно ли ему стало хуже? Когда это случилось? – спрашивала княжна Марья.