Недовольство культурой

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«Недовольство культурой» — опубликованный в 1930 году трактат Зигмунда Фрейда, который был написан годом ранее, в начальный период его борьбы с раком челюсти и в преддверии прихода к власти нацистов. Выводы, к которым приходит автор, неутешительны. Ввиду наличия в природе человека влечения к самоистреблению, к смерти, порождаемые этой могучей силой агрессивные импульсы всегда будут искать выхода, вступая в неизбывное противоречие с либидо и с цивилизацией. Окончательное примирение естества и культуры немыслимо, поэтому проблема недовольства цивилизацией не имеет решения. Плата за цивилизацию — чувство вины и недовольство, испытываемое людьми из-за давления своих первобытных инстинктов и неспособности совладать с ними. В трактате Фрейд рисует картину слабого Эго, которое с разных сторон осаждают требующие от него невозможного ид и супер-Эго.





Содержание

Первая мировая война явилась определяющим переживанием для Фрейда и его современников. Она предстала в качестве первой технологически продвинутой войны; с использованием танков, отравляющих газов и т. д. Массовые убийства происходили, как никогда прежде в истории. Этот опыт породил новое чувство пессимизма о человеке и природе человека. Сам Фрейд представляет глубоко пессимистические точки зрения в этом трактате. Он переносит внутрипсихические конфликты (между Эго и ид; между принципом удовольствия и принципом реальности, между сознанием и бессознательным и т. д.), которые он проанализировал в своих психоаналитических трактатах, в область человеческой цивилизации. Цивилизация сама, таким образом, определяется как пространство такого же конфликта, который происходит в психике отдельно взятого индивида. В этом смысле Фрейд придерживается культурного пессимизма, или анти-модернизма. Он весьма скептически настроен по поводу достижений цивилизации, что характерно для мыслителей периода, непосредственно предшествовавшего глобальным катаклизмам сороковых годов.

Введение

В 1927 году Фрейд опубликовал трактат «Будущее одной иллюзии», в котором он подверг критике любую организованную религию и религиозность в целом, определив их как массовое заблуждение, как бегство от реальности существования. «Будущее одной иллюзии» является «приквелом» к данному тексту, поскольку оно знаменует собой первое расширение психоаналитической проблематики не только в сферу индивудуальной психики, а уже в сферу общей культуры и цивилизации в целом. Фрейд и начинает «цивилизацию» отвечая на критику к «Будущее одной иллюзии» с которой выступил его друг, французский писатель и критик Ромен Роллан. Роллан согласен с Фрейдом в вопросе об иллюзорности религии, но утверждает, что людям присуще общее чувство врождённой религиозности. Роллан называет это «океаническим» чувством, в котором человек чувствует себя связанным со всем миром и всем родом человеческим. Это чувство единства, безграничности, беспредельности. Фрейд признает существование этого «океанического» чувства, но отрицает, что оно является врождённой религиозностью. Вместо этого, он объясняет это чувство, обратившись к психоаналитическому опыту.

Беспредельность, единство, чувство единения со всем миром Фрейд отождествляет с инфантильным нарциссизмом. Это этап, который, согласно Фрейду, все младенцы проходят сразу же после рождения, до второго или третьего года жизни. На этом этапе ребёнок чистое «Эго» и пока ещё не различает между субъективным «эго» и объективным внешним миром. Это состояние абсолютного нарциссизма не нарушается, пока ребёнок не понимает, что он не может удовлетворить все свои требования, и таким образом понимает и признает свою зависимость от других и объективного мира. Мир выступает как «нечто чуждое», другими словами — только лишь как негативный опыт для ребёнка: как невозможность удовлетворения требований, нарушение желания удовольствия, как угроза и как нечто мучительное. Объективный мир для Фрейда всегда не что иное, как объект желания, и объективный мир даёт знать о своём присутствии тем, что эго не может удовлетворить свои желания, и это удовлетворение должно исходить от других, которых эго не в состоянии контролировать.

«Религиозное» чувство, описываемое Ролланом, Фрейд интерпретирует как психические следы и остатки этого первоначального инфантильного нарциссизма. Он отмечает, что это не редкость для остатков предшествующих этапов психического развития оставаться частью психики, даже когда стадия, как таковая, была заменена последующей стадией психического развития. «Океаническое» чувство — именно такой психический остаток нашего нарциссического эго. Фрейд делает вывод, что всё же источником религиозного чувства является не просто память первичного нарциссизма, а скорее беспомощность, как беспомощность ребёнка, его потребность в защите от сильной, более мощной силы. Поэтому религии, обычно, проецируют своих богов в виде фигуры отца, в чем намек на нужду в покровительской фигуре.

Двусторонний характер принципа удовольствия

Зигмунд Фрейд задаётся вопросом о смысле человеческой жизни и утверждает, что «мы вряд ли ошибемся, если скажем, что идея смысла жизни возникает вместе с религиозными системами и рушится вместе с ними». Поэтому он обращается к более скромному вопросу: что сами люди полагают целью и смыслом жизни, если судить по их поведению, чего они требуют от жизни, чего хотят в ней достичь? Он приходит к заключению, что цель жизни просто задана принципом удовольствия.

В своем положительном проявлении, принцип удовольствия просто подразумевает эгоистическое побуждение к удовлетворению всех наших требований, это побуждение к удовольствию. Но индивид быстро понимает, что внешний мир и требования других являются помехой и препятствуют удовлетворению многих желаний -таким образом формируется принцип реальности, наше понимание того, что не все наши требования могут быть удовлетворены. Это формирует второе, отрицательное выражение принципа удовольствия — как можно чаще избежать неудовольствия. Таким образом, мы учимся отказываться от желаний и требований, которые не могут быть удовлетворены, так как это вызывает у нас меньшее неудовольствие, чем последовать недоступному желанию и остаться неудовлетворённым. Задача избегнуть страдания вытесняет на второй план стремление к удовольствию.

Паллиативные меры — стратегии, которые помогают избежать жизненных страданий:

  • Сильное отвлечение: Мы перенаправляем наши требования и желания в сферы деятельности, где они более свободно могут быть удовлетворены. В этой категории Фрейд включает научную деятельность или другие формы профессиональных достижений. Это пути наименьшего сопротивления. (Самая тесная связь с реальностью.)
  • Заменители удовлетворения: это различные формы компенсации за отсутствие других удовольствий. Здесь Фрейд включает все формы иллюзий, в том числе религиозный пыл, фантазии, уход в искусство и т. д.
  • Интоксикации: мы убегаем от недовольств, стараясь их забыть, избегая их, обращаясь к таким веществам, как алкоголь, наркотики и т. д. В таком случае лечатся симптомы (недовольство), а не причины недовольства. Как стратегия, избегание и отрицание может ещё более увеличить реальное недовольство которое индивид пытается излечить. (Наименьшая связь с действительностью).

Типичные реакции на потребность в удовольствии и защите от неудовольствия:

  • удаление, аскетизм, монашеская жизнь, умервщление инстинктов;
  • идти в атаку = человек действий, политик, реформатор и т. д.; контроль над инстинктами;
  • смещение или сублимации = нахождение удовольствий заменой более контролируемых источников, таких, как научные работы, ученость и т. д.
  • бегство в иллюзии = фантазии, религия, наркотики и т. д.;
  • принятие «эстетического» отношения к жизни = культивирование любви к красоте (по существу, ещё один заместитель удовлетворения), любви к искусству; особенный способ нахождения удовлетворение = находить красоту в мире, видя, «положительные» стороны всего;
  • преобразование мира, обращаясь к благотворительности и к другим формам милосердного взаимодействия с миром и обществом = преобразование Эрос в «Каритас» (лат. caritas — милосердие, жертвенная любовь), общая любовь и забота над человечеством; работа по улучшению реальности таким образом, чтобы она порождала меньше возможностей неудовольствия для всех.

Цивилизация

Цивилизация — стратегия отказа от мощных индивидуальных удовольствий, получение которых непредсказуемо и нерегулярно в пользу более постоянных, но менее интенсивных удовольствий. Вместо того, чтобы удовольствие было «эпизодическим» и редко удовлетворялось, удовольствие может быть управляемо и контролируемо. Мы жертвуем интенсивностью, в пользу более ограниченных, но постоянных удовольствий. Избыток, таким образом, уступает место умеренности.

Цивилизация сама по себе, это механизм или тактика для перераспределения удовольствия, не только в экономии отдельных удовольствий, но и в более равномерном распределении удовольствий среди физических лиц;а также требует компромиссов от нашего врождённого эгоцентризма.

Мы учимся и распределять, и накапливать для дальнейшего использования.

Три источника человеческого страдания

  • Человеческое тело: оно хило, слабо, смертно; болезненно.
  • Мир: превосходство природы, природные катастрофы, наша неспособность управлять природой, природа, как необходимость.
  • Социальные отношения: общество, социальное законодательство, другие человеческие существа-всё это также ограничивает удовлетворение удовольствиями.

Из этих трёх источников первые два кажутся неизбежными, мы не можем преодолеть слабости нашего тела, и мы никогда не будем управлять полностью природой.

Но третья категория, социальных отношений, кажется, должна быть под контролем человека. Мы не можем объяснить, почему не можем обойтись без социальных страданий, почему мы не можем регулировать наши социальные взаимодействия таким образом, чтобы избежать наибольшего неудовольствия для всех. Это приводит Фрейда к одной из его центральных гипотез: причина, почему мы не можем обойтись без социального недовольства в том, что часть природы лежит в основе социального конфликта. Другими словами, наши социальные соглашения не просто устанавливаются логикой и здравым смыслом, но также функционированием и проявлением наших инстинктов. Конфликт, который возникает для нас, как социальный конфликт является отражением напряжённостей, которые возникают в структуре психики человека. Мы не можем избежать социальных конфликтов, потому что это просто повтор на коллективном уровне психических конфликтов отдельной личности. Природа, в общем, остаётся общим знаменателем всех наших источников боли.

Это приводит Фрейда к формулировке нового тезиса: существование агрессивного инстинкта, параллельного и дополнительного нашему первичному инстинкту, либидному или инстинкту жизни.

Цивилизация, как источник нашего несчастья, нашего дискомфорта и недовольства

Цивилизация, хотя её цель, казалось бы, уменьшение человеческих бед и страданий, на самом деле, согласно Фрейду, частично несёт ответственность за страдания. Этим объясняется наша подсознательная враждебность по отношению к цивилизации.

Цель цивилизации

  • Она защищает людей от природы, обеспечивает «линию обороны».
  • Она регулирует и регламентирует взаимоотношения между человеческими существами, она устанавливает правила нашей организации и взаимодействия.
  • Но кроме этих более прагматичных, утилитарных аспектов, цивилизация также способствует таким, кажущимся бесполезным, вещам как, например, красота (искусство), порядок, правила гигиены, одним словом, цивилизация также создаёт «роскошь» и «излишества». Она повышает «качество жизни».

Отрицательные стороны цивилизации

  • Сила отдельных личностей приносится в жертву, в пользу «силы группы»; сильные люди находят, что они отодвинуты на задний план и должны делать большие уступки, чтобы оставаться частью группы. Здесь Фрейд ссылается на известную ницшеанскую тематику: подчинение могущественных людей нормам морали, которую придумали и утвердили слабые личности для их собственной защиты.
  • Цивилизация ограничивает свободу и, в частности, свободу личности. Мы ошибочно считаем, что социальные институты поощряют и защищают нашу свободу, но на самом деле они ограничивают её и, следовательно, являются причиной значительного недовольства.
  • Условия цивилизации требуют от нас отказа от инстинктов. Из теории Фрейда ясно, что это самое трудное испытание для человека, потому что мы в корне эгоцентричны и стремимся к удовлетворению наших инстинктов. Кроме того, Фрейд считает, что эти отречения могут обернуться против нас, они могут возвратиться в патологической форме, как «возвращение вытесненного».
  • Цивилизация накладывает ограничения на сексуальность, она не только диктует, какие формы сексуального выражения «допустимы», но даже накладывает строгие ограничения на допустимые формы сексуальности. Например, общество настаивает на моногамии, верности одному партнёру, ограничивает сексуальные выражения в соответствии с гендерными ролями и т. д.

Таким образом, когда люди вступают в социальные связи и строгие правила цивилизации, они жертвуют часть своего счастья в пользу большей безопасности. Обратите внимание, что это, по существу, экономическое решение: мы обмениваем немедленное удовлетворение в пользу долгосрочной стабильности. Другими словами, мы отказываемся от удовольствия одной большой и интенсивной «оплатой» и выбираем вместо этого удовольствие в рассрочку, разбитое на небольшие выплаты в течение более длительного периода времени. Согласно Фрейду, все это приводит к чувству, которое он называет «культурным разочарованием»: мы чувствуем себя подавленными, ограниченными нашей культурой. Что цивилизация и умение владеть нашими инстинктами предлагают нам — это большая предсказуемость, которая компенсирует отречения, которые мы должны сделать.

Как возникает цивилизация

  • Эрос и Ананке, любовь и необходимость, как родители цивилизации.
  • Семья как зачаточная ячейка общества развивается из желания удалить элемент случайности из половых удовлетворений; «примитивный» отец требует постоянного присутствия матери и компенсирует это путём предоставления стабильного удовлетворения её материальных, жизненных потребностей.
  • Каритас, или обобщённая любовь к человечеству в целом, выступает в качестве стратегии избежания негативных сторон исключительной любви. Любовь не только даёт нам наибольшее удовлетворение, но и делает нас более уязвимыми, чем любая другая эмоция. Чтобы избежать или свести к минимуму эту уязвимость, мы инвестируем наши эротические импульсы в несколько объектов. Отметим ещё раз, экономическое мышление Фрейда: даже в любви мы хеджируем наши ставки, защищаем себя от эротического банкротства, как бы, диверсифицируя наш «эротический» портфель.
  • Цивилизация также возникает из тотемической культуры на основе стратегического объединения слабых сыновей против власти и авторитета отца. Объединение сыновей, их отказ от взаимной враждебности с целью стратегического альянса против отца, является одним из первых актов цивилизации. Обратите внимание, что в этой концепции цивилизация возникает из отрицательного, агрессивного импульса; ". Состояние « войны всех против всех», что представляет собой состояние природы, временно приостанавливается, но только для того, чтобы свергнуть взаимного и более мощного «врага».
  • Эрос и Танатос, любовь и смерть, любовь и агрессия.
  • Фрейд пересматривает свою теорию инстинктов. Хотя он ранее сосредоточивался главным образом на либидном инстинкте (Эрос), теперь он признает наличие так называемого «агрессивного инстинкта», который он связывает с богом смерти, Танатосом. Фрейд ранее выступал против тех, кто постулировал существование агрессивного инстинкта и сопротивлялся принятию этого понятия, но в своих поздних работах (после Первой мировой войны), однако, он, неохотно, принимает эту гипотезу.
Эрос Танатос
межчеловеческие связи разрыв, растворение связей
любовь и «Каритас» агрессия
жизнь смерть
побуждение к интеграции война всех против всех
  • Фрейд понимает цивилизацию, параллельно его концепции индивидуальной психики, как продукт борьбы между этими двумя основными инстинктами. Сама цивилизация, таким образом, является «противоборством», продуктом антагонистических побуждений и импульсов. Типы цивилизаций, которые возникают отражают различные смеси этих двух инстинктов, так что сами общества, или культуры, могут иметь особенный или своеобразный психологически определимый «характер».

Агрессивный инстинкт и формирование Супер-Эго (Сверх-Я)

  • Фрейд возвращается, в контексте агрессивного инстинкта, к своей работе над супер-эго и рассматривает три различных возможных развития происхождение этой психической функции, единственная цель которой (в виде совести) является дисциплинирование и наказание эго.
  • Супер-Эго представляет собой интроекцию в психику внешнего авторитета, особенно отцовского или родительского в целом. Этот тезис согласуется с тем, что Фрейд рассматривал в контексте его обсуждения Эдипова комплекса и его разрешения.
  • Супер-Эго развивается как интернализация тех агрессивных инстинктов, которые не могут быть успешно реализованы наружу:
  • Экономика психики диктует, что инстинкты никогда не могут быть рассеяны, но только переадресованы или перенаправлены. Так как цивилизация заставляет нас следить за и подавлять наши агрессивные инстинкты, то эти инстинктивные импульсы, которые были подавлены, направляются внутрь и обращаются против самого эго. Эти внутренне направлена агрессия становится основой для супер-эго и эго-наказания.
  • Чем больше агрессии перенаправлено внутрь, тем большую силу обретает супер-эго. Это объясняет, почему те, кто менее всего склонен к аморальным поступкам это те, кто наиболее сурово наказываются своей же собственной совестью.
  • Для Фрейда все импульсы являются двунаправленными, поэтому могут быть внешне или внутренне ориентированными; те импульсы, которые не могут быть направлены против внешних объектов могут быть пере направленны внутрь, против самого себя, и наоборот.
  • Фрейд признает, что эти два возможных пути формирования супер-эго кажутся потенциально противоречивыми. Чтобы решить это противоречия он предполагает, что первый и второй путь формирования на самом деле правильны и дополняют друг друга, что делает супер-эго ещё более мощной функцией. Он затем предполагает, что это, пожалуй, не столько интроекции внешнего авторитета, как в первом предположении(где интроекция объясняет связь между Эго и внешней воспитывающей фигурой), но, возможно, просто агрессия которую эго испытывает против отца (или родителей), которая не может быть направлена на её истинный объект, и, следовательно, направляется внутрь против самого эго, является ответственной за эту связь. Таким образом, Фрейд объединяет первый и второй тезис и постулирует третий тезис о возникновении супер-эго. Оно возникает и из-за интроекции внешнего авторитета и, в то же время, из-за интернализации агрессии против авторитетной фигуры.
  • Супер-Эго и чувство «вины».
  • теория супер-эго объясняет, почему мы чувствуем себя виноватыми не только из-за злодеяний которые мы на самом деле совершаем, но и просто из-за намерений совершить проступки, даже если сам проступок не совершается.
  • Вина производное чувство от супер-эго как внутреннего психического механизма, которое служит интересам цивилизации подавляя наши агрессивные инстинкты.
  • Мы чувствуем себя виновными даже просто из-за желания творить зло.
  • Мы должны различать раскаяние от чувства вины. Раскаяние, мы чувствуем, после совершения неприемлемых поступков. Вина же не требует действий, а просто мысль или намерение уже вызывают чувство вины. Раскаяние чувствуем после факта, вину перед, или в отсутствие факта.
  • Фрейд заключает, спрашивая, почему наше недовольство цивилизацией, которая ограничивает нашу инстинктивную жизнь и в конечном счёте, становится, в виде супер-эго, самым серьёзным тираном и надсмотрщиком, выражает себя лишь как смутное чувство дискомфорта. Его ответ: Потому что чувство дискомфорта от недовольства культурой является одной из форм психической тревоги, и, как все тревоги оно находится в бессознательном состоянии, непризнаваемо и даже неузнаваемо сразу, потому что оно подавлено и цензурировано.
  • Ценой человеческого присоединения к цивилизации, согласно Фрейду, таким образом, является то что мы становимся цивилизованными принося в жертву часть нашего эгоистического счастья и так же поддаваясь всеобъемлющему чувству вины. Это то, что представляет собой наше «недовольство» цивилизацией, несмотря на очевидные выгоды которые она приносит нам.

Выводы

  • Конфликт с цивилизацией преобразовывает нашу психику в мазохистский механизм наказания и дисциплинирования нашего эго. Это и отличает принципиально Супер-Эго от других предыдущих теоретических разработок, таких как механизм цензуры «предсознательного».
  • Супер-эго не врождённая психическая функция, это не исходная часть психики при рождении. Оно не дано априори, как бессознательное (Ид) и эго.
  • Супер-эго является производной психической функцией, продуктом напряжённости в отношениях между индивидуальным эго и дисциплинарными механизмами общества, с которым Эго должно взаимодействовать.
  • Это приводит к де-универсализации теории Фрейда, так как супер-эго не всеобщая единообразная психическая функция, как Ид или Эго, а психическая конструкция, которая меняется в зависимости от социального контекста, с которым оно сталкивается.
  • Это позволяет предположить, и, возможно, это то, что Фрейд подразумевает, когда он говорит, кратко, в заключении книги, о «культурном неврозе», что различные типы обществ вырабатывают различные формы супер-эго.

Напишите отзыв о статье "Недовольство культурой"

Ссылки

  • [books.atheism.ru/philosophy/#f Книга «Недовольство культурой»]. [www.webcitation.org/67x89cISL Архивировано из первоисточника 26 мая 2012].

Отрывок, характеризующий Недовольство культурой

Почтительностью своего тона Ростов как будто показывал, что, несмотря на то, что он за счастье бы счел свое знакомство с нею, он не хотел пользоваться случаем ее несчастия для сближения с нею.
Княжна Марья поняла и оценила этот тон.
– Я очень, очень благодарна вам, – сказала ему княжна по французски, – но надеюсь, что все это было только недоразуменье и что никто не виноват в том. – Княжна вдруг заплакала. – Извините меня, – сказала она.
Ростов, нахмурившись, еще раз низко поклонился и вышел из комнаты.


– Ну что, мила? Нет, брат, розовая моя прелесть, и Дуняшей зовут… – Но, взглянув на лицо Ростова, Ильин замолк. Он видел, что его герой и командир находился совсем в другом строе мыслей.
Ростов злобно оглянулся на Ильина и, не отвечая ему, быстрыми шагами направился к деревне.
– Я им покажу, я им задам, разбойникам! – говорил он про себя.
Алпатыч плывущим шагом, чтобы только не бежать, рысью едва догнал Ростова.
– Какое решение изволили принять? – сказал он, догнав его.
Ростов остановился и, сжав кулаки, вдруг грозно подвинулся на Алпатыча.
– Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! – крикнул он на него. – Ты чего смотрел? А? Мужики бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник. Знаю я вас, шкуру спущу со всех… – И, как будто боясь растратить понапрасну запас своей горячности, он оставил Алпатыча и быстро пошел вперед. Алпатыч, подавив чувство оскорбления, плывущим шагом поспевал за Ростовым и продолжал сообщать ему свои соображения. Он говорил, что мужики находились в закоснелости, что в настоящую минуту было неблагоразумно противуборствовать им, не имея военной команды, что не лучше ли бы было послать прежде за командой.
– Я им дам воинскую команду… Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной животной злобы и потребности излить эту злобу. Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали говорить, что эти приехавшие были русские и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.
– Ты мир то поедом ел сколько годов? – кричал на него Карп. – Тебе все одно! Ты кубышку выроешь, увезешь, тебе что, разори наши дома али нет?
– Сказано, порядок чтоб был, не езди никто из домов, чтобы ни синь пороха не вывозить, – вот она и вся! – кричал другой.
– Очередь на твоего сына была, а ты небось гладуха своего пожалел, – вдруг быстро заговорил маленький старичок, нападая на Дрона, – а моего Ваньку забрил. Эх, умирать будем!
– То то умирать будем!
– Я от миру не отказчик, – говорил Дрон.
– То то не отказчик, брюхо отрастил!..
Два длинные мужика говорили свое. Как только Ростов, сопутствуемый Ильиным, Лаврушкой и Алпатычем, подошел к толпе, Карп, заложив пальцы за кушак, слегка улыбаясь, вышел вперед. Дрон, напротив, зашел в задние ряды, и толпа сдвинулась плотнее.
– Эй! кто у вас староста тут? – крикнул Ростов, быстрым шагом подойдя к толпе.
– Староста то? На что вам?.. – спросил Карп. Но не успел он договорить, как шапка слетела с него и голова мотнулась набок от сильного удара.
– Шапки долой, изменники! – крикнул полнокровный голос Ростова. – Где староста? – неистовым голосом кричал он.
– Старосту, старосту кличет… Дрон Захарыч, вас, – послышались кое где торопливо покорные голоса, и шапки стали сниматься с голов.
– Нам бунтовать нельзя, мы порядки блюдем, – проговорил Карп, и несколько голосов сзади в то же мгновенье заговорили вдруг:
– Как старички пороптали, много вас начальства…
– Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! – бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за юрот Карпа. – Вяжи его, вяжи! – кричал он, хотя некому было вязать его, кроме Лаврушки и Алпатыча.
Лаврушка, однако, подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.
– Прикажете наших из под горы кликнуть? – крикнул он.
Алпатыч обратился к мужикам, вызывая двоих по именам, чтобы вязать Карпа. Мужики покорно вышли из толпы и стали распоясываться.
– Староста где? – кричал Ростов.
Дрон, с нахмуренным и бледным лицом, вышел из толпы.
– Ты староста? Вязать, Лаврушка! – кричал Ростов, как будто и это приказание не могло встретить препятствий. И действительно, еще два мужика стали вязать Дрона, который, как бы помогая им, снял с себя кушан и подал им.
– А вы все слушайте меня, – Ростов обратился к мужикам: – Сейчас марш по домам, и чтобы голоса вашего я не слыхал.
– Что ж, мы никакой обиды не делали. Мы только, значит, по глупости. Только вздор наделали… Я же сказывал, что непорядки, – послышались голоса, упрекавшие друг друга.
– Вот я же вам говорил, – сказал Алпатыч, вступая в свои права. – Нехорошо, ребята!
– Глупость наша, Яков Алпатыч, – отвечали голоса, и толпа тотчас же стала расходиться и рассыпаться по деревне.
Связанных двух мужиков повели на барский двор. Два пьяные мужика шли за ними.
– Эх, посмотрю я на тебя! – говорил один из них, обращаясь к Карпу.
– Разве можно так с господами говорить? Ты думал что?
– Дурак, – подтверждал другой, – право, дурак!
Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.
– Ты ее так дурно не клади, – говорил один из мужиков, высокий человек с круглым улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. – Она ведь тоже денег стоит. Что же ты ее так то вот бросишь или пол веревку – а она потрется. Я так не люблю. А чтоб все честно, по закону было. Вот так то под рогожку, да сенцом прикрой, вот и важно. Любо!
– Ишь книг то, книг, – сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкафы князя Андрея. – Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!
– Да, писали, не гуляли! – значительно подмигнув, сказал высокий круглолицый мужик, указывая на толстые лексиконы, лежавшие сверху.

Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался в деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.
– Как вам не совестно, – краснея, отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), – каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, – говорил он, стыдясь чего то и стараясь переменить разговор. – Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста, не благодарите.
Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за что благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что ежели бы его не было, то она, наверное, должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он, для того чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокой и благородной душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами, в то время как она сама, заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.
Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?
По дороге дальше к Москве, несмотря на то, что положение княжны было не радостно, Дуняша, ехавшая с ней в карете, не раз замечала, что княжна, высунувшись в окно кареты, чему то радостно и грустно улыбалась.
«Ну что же, ежели бы я и полюбила его? – думала княжна Марья.
Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз.
Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, и ей казалось счастье не невозможным. И тогда то Дуняша замечала, что она, улыбаясь, глядела в окно кареты.
«И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту! – думала княжна Марья. – И надо было его сестре отказать князю Андрею! – И во всем этом княжна Марья видела волю провиденья.
Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда ои вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини – его матери, и поправила бы дела его отца; и даже – Николай чувствовал это – сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской.


Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.
Князь Андрей приехал в Царево Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов, кричавших «ура!новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в десяти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасной погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с той особенной презрительностью, с которой говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
– Что, светлейший? Должно быть, сейчас будет. Вам что?
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
– Тоже дожидаетесь главнокомандующего? – заговорил гусарский подполковник. – Говог'ят, всем доступен, слава богу. А то с колбасниками беда! Недаг'ом Ег'молов в немцы пг'осился. Тепег'ь авось и г'усским говог'ить можно будет. А то чег'т знает что делали. Все отступали, все отступали. Вы делали поход? – спросил он.
– Имел удовольствие, – отвечал князь Андрей, – не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, что имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме… отца, который умер с горя. Я смоленский.
– А?.. Вы князь Болконский? Очень г'ад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, – сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. – Да, я слышал, – сказал он с сочувствием и, помолчав немного, продолжал: – Вот и скифская война. Это все хог'ошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы – князь Андг'ей Болконский? – Он покачал головой. – Очень г'ад, князь, очень г'ад познакомиться, – прибавил он опять с грустной улыбкой, пожимая ему руку.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые все таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известно о смерти отца, – столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему и, когда пришли, далеко не подействовали на него с прежней силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю де Толли и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того, или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
– Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что пг'ог'ву их; дайте мне пятьсот человек, я г'азог'ву их, это вег'но! Одна система – паг'тизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
– Сам едет, – крикнул казак, стоявший у ворот, – едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала «ура!».
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.