Ноябрьская революция

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ноябрьская революция

Революционные солдаты и матросы у Бранденбургских ворот, 1918
Страна

Германия

Дата

4 ноября 1918 года11 августа 1919 года

Причины

поражение Германии в Первой мировой войне и социально-политический кризис Германской империи

Итоги

упразднение монархии, создание Веймарской республики

Движущие силы

Рабочие, солдаты, мелкая буржуазия.

Ноя́брьская револю́ция, (нем. Novemberrevolution) — революция в ноябре 1918 в Германской империи, причинами которой явился кризис кайзеровского режима, вызванный с одной стороны поражением в Первой мировой войне, с другой — вызванной войной социальной напряженностью и расстройством экономической жизни.

Одной из причин революции стало нарастание социальной напряжённости и расстройства экономической жизни, являвшихся симптомами приближения Германии к поражению в Первой мировой войне. Революция привела к установлению в Германии режима парламентской демократии, известного под названием Веймарская республика.

Началом революции считается восстание матросов в Киле 4 ноября 1918 года, кульминационным моментом — провозглашение республики в полдень 9 ноября, днем формального окончания — 11 августа 1919 года, когда президент республики Эберт подписал Веймарскую конституцию.





Поражение Германии в войне

К 1918 году стало ясно, что Германия проигрывает войну. Непосредственными причинами военного поражения, согласно Г. Биншток, были численный «перевес противника, к июлю 1918 года дошедший уже до соотношения пяти к трём (в связи с вступлением США в войну в 1917 году), громадное превосходство его вооружения, главным образом обилие снарядов американско-английской артиллерии и, наконец, плохое питание германского солдата»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. Внутри страны ширился голод. Но не все голодали, возрастала «разница в положении высших и низших слоёв населения» (Биншток). То же касалось и армии. Немцы были готовы терпеть лишения и приносить жертвы, но лишь до тех пор, пока сохранялась вера, что эти лишения и жертвы необходимы ради победы в войне. Весной 1918 года, ознаменованной выходом России из войны, оккупацией богатой продовольствием и ресурсами Украины и новым наступлением на Париж, немцы испытали последний прилив энтузиазма; однако надежда на чудо не сбылась. Контрнаступление Антанты в августе 1918 года окончательно похоронило всякие надежды на возможность победного и даже просто достойного окончания войны. Ощущение безнадежности, в свою очередь, демотивировало солдатские массы и порождало стремление к миру любой ценой. Одновременно нарастало раздражение против режима, втянувшего Германию в бедственную войну и проигравшего её. В такой ситуации кайзеровская верхушка, принявшая на себя политическую ответственность за войну и связавшая с ней свою судьбу, в принципе не могла сохраниться у власти.

  • 4 октября 1918 года кайзеровское правительство, под впечатлением безысходной ситуации на фронте (Общее наступление союзников во Франции, капитуляция Болгарии и угроза выхода сил Антанты в тыл Австро-Венгрии) запросило мира, обратившись к правительству США, с предложением о начале мирных переговоров, на основе «Четырнадцати пунктов» президента Вильсона. Это открытое признание если не поражения, то невозможности победы полностью деморализовало немецкую армию и тыл. Однако Вашингтон не давал положительного ответа, что вдобавок ставило кайзера в унизительное положение. Для того чтобы ублаготворить американцев, кайзер сменяет такую знаковую и уже легендарную фигуру, как генерал-квартирмейстер (начальник Генерального штаба) Эрих Людендорф, заменив его совершенно бесцветным «паркетным генералом» Грёнером. Канцлером был назначен либерал принц Максимилиан Баденский, который вводит в правительство социал-демократов. Это нисколько не смягчило Антанту, но явилось наглядным признаком агонии юнкерско-аристократического кайзеровского режима.
  • 30 октября капитулирует Турция, подписав Мудросское перемирие
  • 3 ноября в Падуе капитулирует последний союзник Германии — Австро-Венгрия
  • 5 ноября фронт немцев был прорван, и на следующий день началось общее отступление немецких войск.
  • 8 ноября в Компьенский лес под Парижем прибыла германская делегация для переговоров о перемирии (фактически об условиях капитуляции Германии). Перемирие было подписано 11 ноября уже с представителями республиканского правительства.

Отношение СДПГ к войне

Перед войной в СДПГ шла постоянная борьба между реформистами (умеренным крылом) и революционерами (радикальным крылом), «жирондистами и якобинцами немецкой социал-демократии», по выражению Ленина. По словам правого социал-демократа Филипа Шейдемана, «предметом внутрипартийных споров были, однако, стремления определённой группы к захвату политической власти ради обеспечения себе большинства в парламенте, путём неустанных уличных демонстраций, массовых забастовок и т. п.». Лидерами левого крыла были Роза Люксембург и Клара Цеткин.

4 августа 1914 года фракция СДПГ в Рейхстаге проголосовала за военные кредиты. Отношение к войне разбивает левых в Германии на несколько частей:

  1. Социал-демократы большинства — контролируют старый партийный аппарат, поддерживают империалистическую войну, захватили главную массу партийных членов.
  2. Социал-демократическое трудовое партнерство, позже названные Независимой социал-демократической партией — в оппозиции к № 1, но не определившиеся. Поддерживали, например, левых радикалов в Гамбурге, но отказались от дальнейшего сотрудничества с ними.
  3. Революционные старосты, на фабриках и в мастерских Берлина. Они следовали политике классовой борьбы, а не империалистической войны (так как старые названия «Лидер», «Чиновник», «Президент» в умах сознательных рабочих стали синонимами другого класса, немецкое название «Obmann» обозначает человека, которому доверяют другие рабочие.)
  4. Международные социалисты Берлина — публиковали журнал «Лучи света» против войны, критиковали № 1 и 2 с марксистских позиций.
  5. Группа Рейна и Вестфалии — около пропагандистского издания «Война», за массовые действия, и боролись с № 1 и 2 с революционных социалистических позиций.
  6. Международная группа, Берлин — публиковали революционные социалистические памфлеты и письма союза Спартака, распространяемые группами 3, 4, 5, и 7. Первое письмо Спартака, адресованное рабочему классу начиналось словами: «Ты спишь, Спартак, вместо деятельности революционным образом».
  7. Левые Радикалы — позже назывались Международными коммунистами Германии, имели группы в Бремене, Гамбурге, Вильгельмсхафене, Брауншвейге, Ганновере, Саксонии, Восточной Пруссии и Штеттине. Публиковали с 1916 по 1918 гг. газету под названием «Рабочая политика — орган научного социализма». Высказывались за программу революционного рабочего класса с динамичных марксистских позиций. Развили движение Рабочих Советов. Левые Радикалы видели в слепой вере в Партию главную причину импотенции рабочего класса.
  8. Малые группы анархо-синдикалистов — революционные пацифисты, которые почти соединились с Левыми Радикалами.

Весной 1917 г. левое крыло СДПГ сформировало Независимую социал-демократическую партию, НСДПГ, в которую входили Бернштейн и Каутский. На левом крыле НСДПГ сформировалась группа Спартака под руководством Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

Свержение монархии

В 20-х числах октября 1918 года, когда уже вовсю шел обмен мирными нотами с Вашингтоном, немецкое высшее командование, для того, чтобы получить более сносные условия мира, решает послать немецкий флот на самоубийственную атаку против британского флота. Один немецкий капитан[кто?] сказал: я расстреляю свои 2000 снарядов, после чего, с высоко поднятым флагом, мы пойдём ко дну. Матросам было сказано, что их отправляют на военные учения, но среди них распространялись слухи о действительной цели миссии.

Носке утверждает, что существовала подпольная организация моряков:

Уже к 1917 году была замечена антимилитаристская агитация на флоте, на больших военных кораблях. Два человека уже поплатились жизнью за это, и других осудили на каторжные работыК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней].

Вечером 29 октября матросы, не желавшие бессмысленно погибать, подняли мятеж. Около тысячи матросов было арестовано за отказ выйти в море. Подпольная организация матросов призывает всех выручить товарищей из тюрьмы и захватить корабли. 4 ноября матросы освобождают арестованных товарищей, овладевают Килем и создают там матросский Совет. Их главным требованием было отречение кайзера от престола. Правительство Макса Баденского не решалось применить силу; вместо этого оно посылает Носке, члена СДПГ, для того чтобы направить бунт в Киле в нужное русло. Носке так описывает ситуацию:

Один патруль открыл огонь по демонстрантам, в результате чего оказалось значительное число убитых и раненых. Возбуждение в городе было огромное. Недалеко от Киля, по направлению к нему, я встретил поезд с солдатами на открытых платформах, из чего можно было заключить, что положение там очень серьёзное, но именно это же обстоятельство свидетельствовало о полной растерянности властей, так как солдаты эти были встречены матросами с громкими криками радости и тотчас же обезоруженыК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней].

Носке возглавляет движение по формированию Совета матросов. Правительство пытается скрыть информацию о бунте моряков. Однако матросы разъезжаются по Германии и разносят новости о происходящем в Киле. По всей стране формируются Советы: рабочие советы (arbeiterrat) на предприятиях и солдатские советы в частях. Германская революция берет у русской революции лозунг: «Формируйте советы!».

9 ноября 1918 года газета СДПГ «Форвертс» опубликовала заявление, в котором говорилось: «большинство (берлинского) гарнизона, с их пушками и артиллерией, ставят себя в распоряжение Рабоче-Солдатского Совета. Это движение направляется Германской социал-демократической партией и Независимыми социал-демократами».

Макс Баденский понял, что удержать власть невозможно и для сохранения порядка её следует как можно скорее передать умеренным социал-демократам. В полдень 9 ноября он по собственной инициативе объявляет об отречении кайзера от обоих престолов (прусского и имперского) и передал свои полномочия вождю социал-демократов Фридриху Эберту. После этого товарищ Эберта по СДПГ госсекретарь в правительстве Макса Баденского Филипп Шейдеман объявил о падении монархии и провозгласил Германию республикой. 10 ноября Общее собрание берлинских рабочих и солдатских советов (Vollversammlung der Berliner Arbeiter- und Soldatenräte), избрало временные органы государственной власти — Исполнительный совет рабочих и солдатских советов Большого Берлина (Vollzugsrat des Arbeiter- und Soldatenrates Groß-Berlin) и Совет народных уполномоченных. Последний состоял из представителей СДПГ и недавно отколовшейся от неё более левой Независимой социал-демократической партии Германии, председателями Совета народных уполномоченных (Vorsitzende des Rates der Volksbeauftragten) стали социал-демократ Фридрих Эберт и независимый социал-демократ Гуго Гаазе.

Кайзер, все еще находившийся в своей ставке в Спа, получил заверения Грёнера в невозможности восстановления монархии и вечером 10 ноября выехал в Нидерланды, где и отрёкся от обоих престолов 28 ноября.

Коалиция СДПГ-НСДПГ

Антон Паннекук так характеризует советы, сформированные в ноябре 1918 в Германии: «Эти советы не были чисто пролетарскими институтами; в солдатские советы входили офицеры, в рабочие советы — профсоюзные и партийные [СДПГ] лидеры. Эти люди не давали революции пойти дальше, если они могли предотвратить это»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней].

Независимые социал-демократы разделились в своём отношении к СДПГ. Левое крыло во главе с Ледебуром было против кооперации с СДПГ. Однако большинство партии во главе с Гаазе поддержало сотрудничество с СДПГ. В результате СДПГ сформировала правительство совместно с НСДПГ 9 ноября 1918 года.

Новое правительство Германии, носившее название «Совет народных уполномоченных», состояло из 3 представителей СДПГ и 3 представителей НСДПГ. Однако главные позиции в новом правительстве принадлежали членам СДПГ. Например, Эберт возглавил министерство внутренних дел и военное ведомство. У этого нового правительства была интересная черта. Бернштейн пишет[где?]: «На обязанности их лежало собственно только сношение с соответствующими ведомствами, а непосредственную техническую работу вели особые статс-секретари, которые были подобраны по деловому признаку, даже из числа членов буржуазных партий»[1]К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. Шейдеман пишет[где?] о Совете народных уполномоченных: «Каждый из них был скорее контролёром, приставленным к соответствующему министру или ведомству… Эберт хорошо ладил с военным министром Шейхом, точно также Ландсберг с финансистами в министерстве (финансов) и в государственном банке»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. Премьер Франции Клемансо сказал о шейдемановской Германии: «Пруссия Гогенцеллернов надела новую маску, только декорации поменялись. Люди и принципы остались те же, что и под Вильгельмом»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней].

6 декабря 1918 года произошла попытка государственного переворота. Шейдеман пишет, что реакционные силы из министерства Иностранных Дел, вместе с несколькими юнкерами, решили, «что настал момент убрать все революционные декорации, чтобы прежде всего свести счёты со всем социалистическим и пролетарским»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. Лидеры путча попробовали объявить Эберта президентом и уничтожить власть Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских депутатов. В результате уличной бойни более 40 человек были убиты.

На Первом Общем Съезде Рабочих и Солдатских Советов большинство принадлежало СДПГ. Даже Карл Либкнехт не был избран делегатом съезда.

19 декабря (1918) Советы проголосовали 344 против 98 против создания советской системы как базы для новой конституции. Они поддержали правительственное решение провести как можно скорее выборы Учредительного собрания. Был избран Центральный совет Германской Социалистической Республики (Zentralrat der Deutschen Sozialistischen Republik)

Рождественские бои в Берлине

Другой кровавый инцидент Германской революции связан с Народной Морской дивизией. Как пишет Носке, правительство Эберта-Шейдемана «не располагало в Берлине никакой надёжной силой»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. Поэтому они вызвали 600 моряков из Куксгафена и назначили графа Маттерниха командовать ими. Матросы избавились от него[как?], потому что тот участвовал в попытке переворота 6 декабря, и контроль над дивизией перешёл в руки НСДПГ. Правительство Эберта попыталось сократить дивизию и разоружить матросов. Конфликт из-за невыплаченного матросам жалованья и занятого ими Городского дворца перерос 23 декабря в открытую борьбу. После того как им отказывали несколько дней, моряки заняли имперскую канцелярию, отключили телефоны, посадили Совет народных уполномоченных под домашний арест, и захватили Отто Вельса (военного коменданта Берлина, следовавшего за Эбертом). Моряки не использовали ситуацию, чтобы уничтожить правительство Эберта, как можно было ожидать от спартаковцев. Они только попросили выплатить им задолженность по зарплате. Тем не менее Эберт по секретной телефонной линии связался с верховным командованием в Касселе и приказал солдатам, верным правительству, атаковать резиденцию 24 декабря. Моряки во главе с их командиром Г. Дорренбахом отбили атаку, потеряв в бою около 30 военных и гражданских. Правительственным войскам пришлось покинуть центр Берлина. Они были расформированы и интегрированы в только что сформированные «Добровольческие отряды». Чтобы сохранить престиж они на время заняли редакцию «Красного знамени» [принадлежавшего «Спартаку»]. Военная власть в Берлине опять оказалась в руках Народной морской дивизии. Матросы опять не воспользовались ситуацией.

25 декабря «Спартак» призвал к массовым протестам. Здание «Форвертс», принадлежавшее СДПГ, было захвачено демонстрантами.

29 декабря прошли похороны жертв атаки на Народную морскую дивизию. Р. Мюллер[кто?] пишет: «Мощная демонстрация революционно настроенных рабочих масс не могла скрыть слабость движения. Ни в организации ни в идеологии не было предпосылок для немедленного захвата власти»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней].

29 декабря три независимых социал-демократа вышли из состава временного правительства, поводом для этого послужило применение оружия для прекращения беспорядков. Взамен их в правительство вошли ещё два представителя СДПГ: Густав Носке, ставший ответственным за военные дела, и Рудольф Виссель.

Формирование коммунистической партии

В конце декабря 1918 года «Спартак» создаёт Коммунистическую партию Германии (КПГ). Теоретиком партии была Роза Люксембург. До декабря 1918 года Р. Люксембург была против создания отдельной коммунистической партии. В 1904 году Люксембург опубликовала в «Искре» статью «Организационные вопросы Российской социал-демократии»[2]. В этой работе она критикует «беспощадный централизм», выдвинутый Лениным как основной принцип организации для Российской социал-демократии. Когда в Германии началась социалистическая революция, Р. Люксембург настаивала на усилении рабочей демократии, вместо диктатуры революционной партии. В статье «Начало», за 20 ноября 1918 года, Р. Люксембург писала:

перевыборы и улучшение местных рабочих и солдатских советов, так что первые хаотические и импульсивные движения по их созданию заменяются сознательным процессом понимания целей, задач и методов революции

Гуго Эберлейн, один из лидеров КПГ (письмо Ленина от 28 октября 1919 года было адресовано «тов. Поль Леви, Клара Цеткин, Эберлейн и др. членам ЦК КПГ») предложил другой тип организации на первом конгрессе КПГ: «различные местности должны иметь полную свободу в установлении их собственных организаций», ЦК партии должен брать на себя только «политическое и духовное лидерство». Он также говорит, что «[партийная] пресса не может направляться из центра». Вот в чём загадка: с одной стороны, ЦК должно брать на себя «политическое и духовное лидерство», а с другой стороны не должно управлять партийной прессой.

Р. Люксембург была против революционного насилия. Она пишет: «пролетарская революция не нуждается в терроре для реализации своих целей, она ненавидит убийство людей и презирает подобные действия»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1486 дней]. В использовании террора она видела проявление слабости, следуя логике что сильные люди не применяют насилие по отношению к слабым людям.

Одной из проблем, обсуждавшихся на первом конгрессе КПГ было Национальное Собрание. До конгресса, «Спартак» был против выборов в Национальное Собрание, за власть Советов. Однако, Советы проголосовали за передачу власти Национальному Собранию. Неучастие в выборах в НС могло быть оправдано только если партия готовилась взять всю власть, то есть готовилась к восстанию, но это не стояло на повестке дня. Однако, большинство членов КПГ не желало участвовать в парламенте, убеждая что ситуация в Германии продолжает оставаться революционной и Советы продолжают удерживать власть (и первое и второе утверждение были истинны). Голосование на первом конгрессе КПГ дало 62 голоса против участия в Национальном Собрании, и 23 «за». Люксембург и Либкнехт остались в меньшинстве. Этот инцидент показал слабый контроль лидеров над большинством партии.

Р.Люксембург не указывает на уроки Русской революции в своей программе, хотя уже прошёл год с октябрьского восстания 1917 года. Р. Люксембург в международном разделе её программы говорит: «Немедленное установление связей с братскими партиями в других странах, для того чтобы поставить социалистическую революцию на международную арену и для того чтобы способствовать миру посредством международного братства и революционного восстания мирового пролетариата».

Восстание спартакистов в январе 1919 года

4 января правительство Эберта отправило Э. Эйхгорна в отставку в связи с его ролью в событиях 24 декабря и назначило нового Полицей-Президента, члена СДПГ Ю. Эрнста. Это привело к совместной демонстрации независимых социал-демократов и КПГ на следующий день. На встрече партийных агитаторов, КПГ решает «что время ещё не пришло для нас выступить как правительство». Они планируют протестовать против увольнения Эйхгорна.

5 января собирается толпа в 150 тысяч человек. Один из их лозунгов: «Долой Эберта и Шейдемана, кровавых собак и могильщиков революции». Люди были на взводе, но лидеры демонстрации не давали определённых указаний.

Центральный комитет КПГ не планировал свержение правительства, к нему призывали сторонники «революционных старост» и коммунистов, причем первые были куда многочисленнее. Однако после того, как были захвачены здания редакций газет и типографии и восставшие преступили черту применения насилия, ни одна из революционных групп не хотела показаться менее радикальной, чем остальные. Из вождей КПГ первым поддался давлению снизу Либкнехт и выдвинул лозунг свержения правительства, за ним последовала Р. Люксембург, пойдя на поводу у спонтанного движения масс, которые она считала важнейшей силой исторического развития. Лео Йогихес, наоборот, хотел, чтобы партия открыто дистанцировалась от Либкнехта. Карл Радек, находившийся с 19 декабря 1918 в Берлине в качестве представителя большевистского руководства при КПГ, заявил 6 января на заседании центрального комитета, что призывы к свержению правительства неверны, а через три дня потребовал, чтобы партия вышла из этой бесперспективной борьбы[3].

Правительство поручило Г. Носке собрать войска. Носке превратил Далем, пригород Берлина, в военный лагерь для противников коммунистической революции. 11 января Носке вошёл в Берлин во главе 2000-3000 солдат и, используя пушки и пулеметы, сперва захватил здание «Форвертс», а затем Полицей-Президиум. Вечером 15 января 1919 года Р. Люксембург и К. Либкнехт были обнаружены на берлинской квартире, арестованы и затем убиты.

12 февраля 1919 был арестован и посажен в Моабит К. Радек. Германские власти обвиняли его в организации спартаковского восстания, однако конкретными документами, подтверждающими его причастность, следствие не располагало. В январе 1920 Радек был освобождён и выехал в Москву.

Бременская советская республика

Во время январских боёв попытка коммунистического переворота произошла также в Бремене, там 10 января КПГ при поддержке НСДПГ провозгласила создание советской республики. Хотя к февралю советская республика в Бремене уже находилась в стадии распада, Носке решил на примере Бремена преподать урок леворадикальным силам, он отклонил все предложения о посредничестве и 4 февраля отправил в город «Дивизию Гестенберг»[4], ликвидировавшую 8—9 февраля революционный режим.

Веймарское учредительное собрание

19 января 1919 г. прошли выборы в Национальное собрание, право голоса впервые получили женщины, возрастной избирательный ценз был снижен с 25 до 20 лет. Первое место заняла СДПГ, получившая 37,9 % голосов. НСДПГ получила 7,6 %. Католические Партия Центра и Баварская народная партия, создавшие единую фракцию, суммарно получили 19,7 %, либеральная Немецкая демократическая партия — 18,5 % голосов.

6 февраля 1919 в Веймаре состоялось учредительное заседание Национального собрания. 10 февраля 1919 г. был принят Закон о временной имперской власти, согласно которому законодательным органами стали Комитет Государств (Staatenausschuss), избираемый земельными правительствами, и Национальное собрание, избираемое народом, главой государства — Имперский президент, избираемый Национальным Собранием, исполнительным органом — Имперское правительство (Reichsministerium), назначаемое Имперским президентом, состоящее из Имперского премьер-министра (Reichsministerpräsident) и имперских министров. На следующий день подавляющим большинством голосов парламентариев Фридрих Эберт был избран временным президентом. В этот же день было сформировано правительство во главе с Филиппом Шейдеманом представителями СДПГ, Партии Центра и Немецкой демократической партии, получившими название «веймарская коалиция».

Бавария не хочет быть красной

7 ноября 1918 года в Мюнхене начались массовые демонстрации против монархии Виттельсбахов, которые возглавил член НСДПГ Курт Эйснер совместно с лидером революционного крыла Баварского крестьянского союза Людвигом Гандорфером. В ночь на 8 ноября на заседании Мюнхенского совета рабочих и солдатских депутатов Эйснер объявил короля Людвига III низложенным, а Баварию — республикой. 8 ноября 1918 года Советом было сформировано временное правительство, в котором Эйснер стал премьер-министром и министром иностранных дел.

На выборах в ландтаг, прошедших 12 января 1919 года, относительное большинство получила католическая Баварская народная партия. НСДПГ получила 2,53 % голосов и 3 места, что означало отставку правительства. Когда 21 февраля 1919 года Эйснер направлялся в ландтаг Баварии, чтобы официально сложить полномочия, он был застрелен монархистом графом Антоном фон Арко-Валли. Правые круги, к которым принадлежал граф, ненавидели Эйснера не только потому, что тот несколько недель занимал свой пост вопреки воле большинства избирателей, и был евреем из Берлина и пацифистом. Основной виной Эйснера в их глазах была публикация в выдержках баварских документов о развязывании мировой войны, где руководство Германии представало в невыгодном свете, причём Эйснер опустил важные пассажи, что вызвало подозрение в манипуляции и у людей с умеренными политическими взглядами[4].

Покушение на Эйснера сразу же повлекло за собой ещё одно преступление — коммунист и член совета рабочих депутатов, в отместку за убийство выстрелил в ландтаге в Эрхарда Ауэра, председателя баварского отделения СДПГ, тяжело ранив его, а также нанес смертельное ранение одному из секретарей военного министерства, попытавшемуся остановить убийцу. В перестрелке погиб депутат от Баварской народной партии[5].

Последовавшие волнения привели к установлению Баварской советской республики.

6 апреля — 12 апреля 1919 первая Баварская советская республика, правительство возглавлял Эрнст Толлер.

13 апреля — 3 мая 1919 вторая Баварская советская республика, правительство возглавлял Евгений Левине.

Обе Баварские советские республики стали для большей части населения Германии зловещим предзнаменованием. Впервые левым радикалам удалось подчинить диктатуре небольшого меньшинства крупный немецкий город на нескольких недель. Ненависть к марксизму и большевизму приняла в Мюнхене начиная с весны 1919 фанатичные формы, которые нельзя было встретить ни в одном другом крупном немецком городе. Еврейское происхождение Эйснера, Толлера, Мюзама, Ландауэра, и тот факт, что оба вождя баварских коммунистов — Левине и Левин — были иммигрировавшими из России евреями, дали мощный толчок антисемитизму. Гитлер, начинавший свою политическую карьеру летом 1919, нашёл в послереволюционном Мюнхене идеальную почву для распространения ультраправых идей[6].

Две фазы революции

По мнению немецкого историка Г. А. Винклера в истории Ноябрьской революции можно выделить 2 фазы. На первой фазе речь шла о политической демократизации, приверженность которой выражали широкие слои населения.

Многие рабочие не желали удовлетвориться парламентской демократией и социальными завоеваниями в рамках капиталистического общества. Вторая фаза началась в январе 1919 с требования введения советской системы в сфере экономики, т. е. социализации ключевых отраслей промышленности и широкого участия рабочих в решении производственных и внепроизводственных вопросов. На второй фазе революции её социальная база сузилась до промышленного пролетариата, требования стали более материальными и радикальными. Требование «чистой советской системы» даже весной 1919 поддерживало меньшинство рабочих. И лишь меньшинство внутри этого меньшинства считало, что пробил час пролетарской революции. Движение за советскую систему в экономике отстаивало цели, не нашедшие поддержки большинства на выборах в Национальное собрание. Там, где решающее слово принадлежало выражавшим крайне левые настроения синдикалистам и коммунистам, забастовки в поддержку социализации часто протекали с применением крайнего насилия, начало которому положило восстание спартакистов[7]. Жертвами мартовских боёв в Берлине стали около тысячи человек, в том числе председатель КПГ Лео Йогихес, арестованный и расстрелянный полицейским[8].

Поражение второй Баварской советской республики было крушением этих крайне левых сил и окончанием второй фазы Ноябрьской революции, но не концом пролетарского радикализма. Коммунистические и анархо-синдикалистские тенденции в некоторых слоях немецкого рабочего класса были сильны. Поэтому мюнхенское поражение означало лишь временное прекращение попыток насильственного свержения власти со стороны ультралевых[7].

Оценка революции

В 1921 Э. Бернштейн написал книгу «Немецкая революция 1918—19: ее происхождение, ход и последствия», в которой объяснил, почему революция в Германии пошла по менее радикальному пути, чем все великие революции в истории. Бернштейн назвал две главные причины умеренного характера немецкой революции. Первой стала степень общественного развития Германии. Чем менее развиты общества, тем легче они переносят меры, направленные на радикальные изменения:
Однако чем разнообразнее внутреннее устройство общества, чем изощрённее разделение труда и сотрудничество всех его членов, тем выше опасность, что при попытке радикального переустройства его формы и содержания за короткое время, да еще и с применением насилия, жизнеспособности этого общества будут нанесены тяжелейшие повреждения. Независимо от того, отдавали ли себе в этом отчет ведущие деятели социал-демократии теоретически, но они осознали это исходя из реального опыта, а затем соответствующим образом направляли свою практику революции.

Второй причиной умеренного характера революции Бернштейн назвал достигнутый Германией уровень демократии[9].

Напишите отзыв о статье "Ноябрьская революция"

Примечания

  1. Emil Barth. Aus der Werkstatt der deutschen Revolution. — Berlin, 1919.
  2. При её переиздании в 1935 году Антипарламентская коммунистическая организация в Глазго (англ. Anti-Parliamentary Communist Federation, Glasgow) самовольно переименовала эту работу в «Ленинизм или марксизм?». См.:[www.marxists.org/archive/luxemburg/1904/questions-rsd/ www.marxists.org]
  3. Винклер, 2013, с. 66.
  4. 1 2 Винклер, 2013, с. 70.
  5. Винклер, 2013, с. 89—90.
  6. Винклер, 2013, с. 95—96.
  7. 1 2 Винклер, 2013, с. 96.
  8. Винклер, 2013, с. 89.
  9. Винклер, 2013, с. 13—14.

Ссылки

  • Винклер Г. А. Веймар 1918—1933: история первой немецкой демократии. — М.: РОССПЭН, 2013. — 878 с. — 700 экз. — ISBN 978-5-8243-1719-0.
  • [echo.msk.ru/programs/cenapobedy/1628810-echo/ Советское эхо в Германии//Передача радиостанции "Эхо Москвы2]

Источники информации

Первичный материал

Германская социал-демократия (СДПГ):

  1. Ф. Шейдеман «Крушение Германской империи».
  2. Г. Носке «От Киля до Каппа».

Независимые социал-демократы:

  1. Э. Бернштейн, «Немецкая революция 1918—19: ее происхождение, ход и последствия»
  2. Э. Барт (один из Народных Уполномоченных Германской Социалистической Республики), «В мастерской Германской революции».
  3. К. Каутский, «Германская революция»

Рабочие и солдатские советы

  1. «Бунт в Вильгельмсгавене: глава революционного движения в немецком флоте, 1918—1919», написана в 1943 г., подписано «Икар» (Эрнст Шнайдер, лидер Революционного Комитета в Вильгемсгавене).
  2. Р. Мюллер (бывший председатель Исполнительного Комитета Советов Рабочих и Солдатских депутатов Германии), «Мировая война и Германская революция».

Большевистская тенденция

  1. Роза Люксембург, «Организационные вопросы российской социал-демократии (Ленинизм или марксизм)», 1904; «Памфлет Юниуса», 1915; «Чего хочет Лига Спартаковцев», 1918; «Порядок воцарился в Берлине», 1919.
  2. В. И. Ленин, «Где начинать?», 1901; «Рассказ о Втором Конгрессе РСДРП», 1903; «Письмо немецким коммунистам», 14 августа 1921 г.
  3. Антон Паннекук, «Германская революция — первый этап», 1918.
  4. Оскар Хипп (член союза «Спартака», затем член КПГ, и затем член Четвёртого Интернационала), «Наше Знамя Красное»

Вторичные материалы

  1. Г. Биншток, «Очерки германской революции. Встречи и впечатления», М. 1921
  2. К. Шелавин, «Авангардные бои западноевропейского пролетариата», Ч.II, Л. 1930
  3. «Упадок, дезориентация и распад лидеров. Германская Коммунистическая Партия. От революционного марксизма к центризму», Майк Джонс, 1989.
  4. Игорь Шибанов, «УБИТАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (85 ЛЕТ ГЕРМАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1918—1919)», на сайте [socialism.ru/truestory/german-november-revolution www.socialism.ru], 2004 г.

Отрывок, характеризующий Ноябрьская революция

В то же мгновение, как он сделал это, все оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends!» [Сдаюсь!] Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскочившие гусары выпростали ему ногу и посадили его на седло. Гусары с разных сторон возились с драгунами: один был ранен, но, с лицом в крови, не давал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий взлеаал, поддерживаемый гусаром, на его лошадь. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары торопливо поскакали назад с своими пленными. Ростов скакал назад с другими, испытывая какое то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.
Граф Остерман Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, благодарил его и сказал, что он представит государю о его молодецком поступке и будет просить для него Георгиевский крест. Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но все то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем нибудь? Нет. Все не то! – Что то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».
Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову все так же было неловко и чего то совестно.
Весь этот и следующий день друзья и товарищи Ростова замечали, что он не скучен, не сердит, но молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один и о чем то все думал.
Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, – и никак не мог понять чего то. «Так и они еще больше нашего боятся! – думал он. – Так только то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»
Но пока Николай перерабатывал в себе эти вопросы и все таки не дал себе ясного отчета в том, что так смутило его, колесо счастья по службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. Его выдвинули вперед после Островненского дела, дали ему батальон гусаров и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения.


Получив известие о болезни Наташи, графиня, еще не совсем здоровая и слабая, с Петей и со всем домом приехала в Москву, и все семейство Ростовых перебралось от Марьи Дмитриевны в свой дом и совсем поселилось в Москве.
Болезнь Наташи была так серьезна, что, к счастию ее и к счастию родных, мысль о всем том, что было причиной ее болезни, ее поступок и разрыв с женихом перешли на второй план. Она была так больна, что нельзя было думать о том, насколько она была виновата во всем случившемся, тогда как она не ела, не спала, заметно худела, кашляла и была, как давали чувствовать доктора, в опасности. Надо было думать только о том, чтобы помочь ей. Доктора ездили к Наташе и отдельно и консилиумами, говорили много по французски, по немецки и по латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которой страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которой одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений в страданиях этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же, как не может прийти колдуну мысль, что он не может колдовать) потому, что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому, что за то они получали деньги, и потому, что на это дело они потратили лучшие годы своей жизни. Но главное – мысль эта не могла прийти докторам потому, что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что заставляли проглатывать больную большей частью вредные вещества (вред этот был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина – почему всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты и аллопаты) потому, что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей, любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые испытывает человек во время страдания. Они удовлетворяли той вечной, человеческой – заметной в ребенке в самой первобытной форме – потребности потереть то место, которое ушиблено. Ребенок убьется и тотчас же бежит в руки матери, няньки для того, чтобы ему поцеловали и потерли больное место, и ему делается легче, когда больное место потрут или поцелуют. Ребенок не верит, чтобы у сильнейших и мудрейших его не было средств помочь его боли. И надежда на облегчение и выражение сочувствия в то время, как мать трет его шишку, утешают его. Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.
Что же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели на слабую, тающую Наташу, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни, предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для окружающих? Чем строже и сложнее были эти правила, тем утешительнее было для окружающих дело. Как бы переносил граф болезнь своей любимой дочери, ежели бы он не знал, что ему стоила тысячи рублей болезнь Наташи и что он не пожалеет еще тысяч, чтобы сделать ей пользу: ежели бы он не знал, что, ежели она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и повезет ее за границу и там сделает консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности о том, как Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров еще лучше определил болезнь? Что бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда ссориться с больной Наташей за то, что она не вполне соблюдает предписаний доктора?
– Эдак никогда не выздоровеешь, – говорила она, за досадой забывая свое горе, – ежели ты не будешь слушаться доктора и не вовремя принимать лекарство! Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония, – говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной слова, она уже находила большое утешение. Что бы делала Соня, ежели бы у ней не было радостного сознания того, что она не раздевалась три ночи первое время для того, чтобы быть наготове исполнять в точности все предписания доктора, и что она теперь не спит ночи, для того чтобы не пропустить часы, в которые надо давать маловредные пилюли из золотой коробочки? Даже самой Наташе, которая хотя и говорила, что никакие лекарства не вылечат ее и что все это глупости, – и ей было радостно видеть, что для нее делали так много пожертвований, что ей надо было в известные часы принимать лекарства, и даже ей радостно было то, что она, пренебрегая исполнением предписанного, могла показывать, что она не верит в лечение и не дорожит своей жизнью.
Доктор ездил каждый день, щупал пульс, смотрел язык и, не обращая внимания на ее убитое лицо, шутил с ней. Но зато, когда он выходил в другую комнату, графиня поспешно выходила за ним, и он, принимая серьезный вид и покачивая задумчиво головой, говорил, что, хотя и есть опасность, он надеется на действие этого последнего лекарства, и что надо ждать и посмотреть; что болезнь больше нравственная, но…
Графиня, стараясь скрыть этот поступок от себя и от доктора, всовывала ему в руку золотой и всякий раз с успокоенным сердцем возвращалась к больной.
Признаки болезни Наташи состояли в том, что она мало ела, мало спала, кашляла и никогда не оживлялась. Доктора говорили, что больную нельзя оставлять без медицинской помощи, и поэтому в душном воздухе держали ее в городе. И лето 1812 года Ростовы не уезжали в деревню.
Несмотря на большое количество проглоченных пилюль, капель и порошков из баночек и коробочек, из которых madame Schoss, охотница до этих вещиц, собрала большую коллекцию, несмотря на отсутствие привычной деревенской жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем впечатлений прожитой жизни, оно перестало такой мучительной болью лежать ей на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически оправляться.


Наташа была спокойнее, но не веселее. Она не только избегала всех внешних условий радости: балов, катанья, концертов, театра; но она ни разу не смеялась так, чтобы из за смеха ее не слышны были слезы. Она не могла петь. Как только начинала она смеяться или пробовала одна сама с собой петь, слезы душили ее: слезы раскаяния, слезы воспоминаний о том невозвратном, чистом времени; слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива. Смех и пение особенно казались ей кощунством над ее горем. О кокетстве она и не думала ни раза; ей не приходилось даже воздерживаться. Она говорила и чувствовала, что в это время все мужчины были для нее совершенно то же, что шут Настасья Ивановна. Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд склада жизни. Чаще и болезненнее всего вспоминала она осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Что бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было.
Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «Что ж дальше?А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа, видимо, старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими; и иногда, когда была с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться, чем обращался с нею граф Безухов. Наташа Осссознательно чувствовала эту нежность обращения и потому находила большое удовольствие в его обществе. Но она даже не была благодарна ему за его нежность; ничто хорошее со стороны Пьера не казалось ей усилием. Пьеру, казалось, так естественно быть добрым со всеми, что не было никакой заслуги в его доброте. Иногда Наташа замечала смущение и неловкость Пьера в ее присутствии, в особенности, когда он хотел сделать для нее что нибудь приятное или когда он боялся, чтобы что нибудь в разговоре не навело Наташу на тяжелые воспоминания. Она замечала это и приписывала это его общей доброте и застенчивости, которая, по ее понятиям, таковая же, как с нею, должна была быть и со всеми. После тех нечаянных слов о том, что, ежели бы он был свободен, он на коленях бы просил ее руки и любви, сказанных в минуту такого сильного волнения для нее, Пьер никогда не говорил ничего о своих чувствах к Наташе; и для нее было очевидно, что те слова, тогда так утешившие ее, были сказаны, как говорятся всякие бессмысленные слова для утешения плачущего ребенка. Не оттого, что Пьер был женатый человек, но оттого, что Наташа чувствовала между собою и им в высшей степени ту силу нравственных преград – отсутствие которой она чувствовала с Kyрагиным, – ей никогда в голову не приходило, чтобы из ее отношений с Пьером могла выйти не только любовь с ее или, еще менее, с его стороны, но даже и тот род нежной, признающей себя, поэтической дружбы между мужчиной и женщиной, которой она знала несколько примеров.
В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, отрадненская соседка Ростовых, приехала в Москву поклониться московским угодникам. Она предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль. Несмотря на запрещение доктора выходить рано утром, Наташа настояла на том, чтобы говеть, и говеть не так, как говели обыкновенно в доме Ростовых, то есть отслушать на дому три службы, а чтобы говеть так, как говела Аграфена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени.
Графине понравилось это усердие Наташи; она в душе своей, после безуспешного медицинского лечения, надеялась, что молитва поможет ей больше лекарств, и хотя со страхом и скрывая от доктора, но согласилась на желание Наташи и поручила ее Беловой. Аграфена Ивановна в три часа ночи приходила будить Наташу и большей частью находила ее уже не спящею. Наташа боялась проспать время заутрени. Поспешно умываясь и с смирением одеваясь в самое дурное свое платье и старенькую мантилью, содрогаясь от свежести, Наташа выходила на пустынные улицы, прозрачно освещенные утренней зарей. По совету Аграфены Ивановны, Наташа говела не в своем приходе, а в церкви, в которой, по словам набожной Беловой, был священник весьма строгий и высокой жизни. В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконой божией матери, вделанной в зад левого клироса, и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик божией матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Когда она понимала их, ее личное чувство с своими оттенками присоединялось к ее молитве; когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать все есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться богу, который в эти минуты – она чувствовала – управлял ее душою. Она крестилась, кланялась и, когда не понимала, то только, ужасаясь перед своею мерзостью, просила бога простить ее за все, за все, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния. Возвращаясь домой в ранний час утра, когда встречались только каменщики, шедшие на работу, дворники, выметавшие улицу, и в домах еще все спали, Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия.
В продолжение всей недели, в которую она вела эту жизнь, чувство это росло с каждым днем. И счастье приобщиться или сообщиться, как, радостно играя этим словом, говорила ей Аграфена Ивановна, представлялось ей столь великим, что ей казалось, что она не доживет до этого блаженного воскресенья.
Но счастливый день наступил, и когда Наташа в это памятное для нее воскресенье, в белом кисейном платье, вернулась от причастия, она в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойной и не тяготящеюся жизнью, которая предстояла ей.
Приезжавший в этот день доктор осмотрел Наташу и велел продолжать те последние порошки, которые он прописал две недели тому назад.
– Непременно продолжать – утром и вечером, – сказал он, видимо, сам добросовестно довольный своим успехом. – Только, пожалуйста, аккуратнее. Будьте покойны, графиня, – сказал шутливо доктор, в мякоть руки ловко подхватывая золотой, – скоро опять запоет и зарезвится. Очень, очень ей в пользу последнее лекарство. Она очень посвежела.
Графиня посмотрела на ногти и поплевала, с веселым лицом возвращаясь в гостиную.


В начале июля в Москве распространялись все более и более тревожные слухи о ходе войны: говорили о воззвании государя к народу, о приезде самого государя из армии в Москву. И так как до 11 го июля манифест и воззвание не были получены, то о них и о положении России ходили преувеличенные слухи. Говорили, что государь уезжает потому, что армия в опасности, говорили, что Смоленск сдан, что у Наполеона миллион войска и что только чудо может спасти Россию.
11 го июля, в субботу, был получен манифест, но еще не напечатан; и Пьер, бывший у Ростовых, обещал на другой день, в воскресенье, приехать обедать и привезти манифест и воззвание, которые он достанет у графа Растопчина.
В это воскресенье Ростовы, по обыкновению, поехали к обедне в домовую церковь Разумовских. Был жаркий июльский день. Уже в десять часов, когда Ростовы выходили из кареты перед церковью, в жарком воздухе, в криках разносчиков, в ярких и светлых летних платьях толпы, в запыленных листьях дерев бульвара, в звуках музыки и белых панталонах прошедшего на развод батальона, в громе мостовой и ярком блеске жаркого солнца было то летнее томление, довольство и недовольство настоящим, которое особенно резко чувствуется в ясный жаркий день в городе. В церкви Разумовских была вся знать московская, все знакомые Ростовых (в этот год, как бы ожидая чего то, очень много богатых семей, обыкновенно разъезжающихся по деревням, остались в городе). Проходя позади ливрейного лакея, раздвигавшего толпу подле матери, Наташа услыхала голос молодого человека, слишком громким шепотом говорившего о ней:
– Это Ростова, та самая…
– Как похудела, а все таки хороша!
Она слышала, или ей показалось, что были упомянуты имена Курагина и Болконского. Впрочем, ей всегда это казалось. Ей всегда казалось, что все, глядя на нее, только и думают о том, что с ней случилось. Страдая и замирая в душе, как всегда в толпе, Наташа шла в своем лиловом шелковом с черными кружевами платье так, как умеют ходить женщины, – тем спокойнее и величавее, чем больнее и стыднее у ней было на душе. Она знала и не ошибалась, что она хороша, но это теперь не радовало ее, как прежде. Напротив, это мучило ее больше всего в последнее время и в особенности в этот яркий, жаркий летний день в городе. «Еще воскресенье, еще неделя, – говорила она себе, вспоминая, как она была тут в то воскресенье, – и все та же жизнь без жизни, и все те же условия, в которых так легко бывало жить прежде. Хороша, молода, и я знаю, что теперь добра, прежде я была дурная, а теперь я добра, я знаю, – думала она, – а так даром, ни для кого, проходят лучшие годы». Она стала подле матери и перекинулась с близко стоявшими знакомыми. Наташа по привычке рассмотрела туалеты дам, осудила tenue [манеру держаться] и неприличный способ креститься рукой на малом пространстве одной близко стоявшей дамы, опять с досадой подумала о том, что про нее судят, что и она судит, и вдруг, услыхав звуки службы, ужаснулась своей мерзости, ужаснулась тому, что прежняя чистота опять потеряна ею.
Благообразный, тихий старичок служил с той кроткой торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся. Царские двери затворились, медленно задернулась завеса; таинственный тихий голос произнес что то оттуда. Непонятные для нее самой слезы стояли в груди Наташи, и радостное и томительное чувство волновало ее.
«Научи меня, что мне делать, как мне исправиться навсегда, навсегда, как мне быть с моей жизнью… – думала она.
Дьякон вышел на амвон, выправил, широко отставив большой палец, длинные волосы из под стихаря и, положив на груди крест, громко и торжественно стал читать слова молитвы:
– «Миром господу помолимся».
«Миром, – все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью – будем молиться», – думала Наташа.
– О свышнем мире и о спасении душ наших!
«О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», – молилась Наташа.
Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы бог простил ей то зло, которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних, об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она придумала себе врагов и ненавидящих для того, чтобы молиться за них. Она причисляла к врагам кредиторов и всех тех, которые имели дело с ее отцом, и всякий раз, при мысли о врагах и ненавидящих, она вспоминала Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него как за врага. Только на молитве она чувствовала себя в силах ясно и спокойно вспоминать и о князе Андрее, и об Анатоле, как об людях, к которым чувства ее уничтожались в сравнении с ее чувством страха и благоговения к богу. Когда молились за царскую фамилию и за Синод, она особенно низко кланялась и крестилась, говоря себе, что, ежели она не понимает, она не может сомневаться и все таки любит правительствующий Синод и молится за него.
Окончив ектенью, дьякон перекрестил вокруг груди орарь и произнес:
– «Сами себя и живот наш Христу богу предадим».
«Сами себя богу предадим, – повторила в своей душе Наташа. – Боже мой, предаю себя твоей воле, – думала она. – Ничего не хочу, не желаю; научи меня, что мне делать, куда употребить свою волю! Да возьми же меня, возьми меня! – с умиленным нетерпением в душе говорила Наташа, не крестясь, опустив свои тонкие руки и как будто ожидая, что вот вот невидимая сила возьмет ее и избавит от себя, от своих сожалений, желаний, укоров, надежд и пороков.
Графиня несколько раз во время службы оглядывалась на умиленное, с блестящими глазами, лицо своей дочери и молилась богу о том, чтобы он помог ей.
Неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала, дьячок вынес скамеечку, ту самую, на которой читались коленопреклоненные молитвы в троицын день, и поставил ее перед царскими дверьми. Священник вышел в своей лиловой бархатной скуфье, оправил волосы и с усилием стал на колена. Все сделали то же и с недоумением смотрели друг на друга. Это была молитва, только что полученная из Синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия.
– «Господи боже сил, боже спасения нашего, – начал священник тем ясным, ненапыщенным и кротким голосом, которым читают только одни духовные славянские чтецы и который так неотразимо действует на русское сердце. – Господи боже сил, боже спасения нашего! Призри ныне в милости и щедротах на смиренные люди твоя, и человеколюбно услыши, и пощади, и помилуй нас. Се враг смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны; се людие беззаконии собрашася, еже погубити достояние твое, разорити честный Иерусалим твой, возлюбленную тебе Россию: осквернити храмы твои, раскопати алтари и поругатися святыне нашей. Доколе, господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребляти имать законопреступный власть?
Владыко господи! Услыши нас, молящихся тебе: укрепи силою твоею благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Александра Павловича; помяни правду его и кротость, воздаждь ему по благости его, ею же хранит ны, твой возлюбленный Израиль. Благослови его советы, начинания и дела; утверди всемогущною твоею десницею царство его и подаждь ему победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство его; положи лук медян мышцам, во имя твое ополчившихся, и препояши их силою на брань. Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу, да постыдятся и посрамятся мыслящий нам злая, да будут пред лицем верного ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел твой сильный да будет оскорбляяй и погоняяй их; да приидет им сеть, юже не сведают, и их ловитва, юже сокрыша, да обымет их; да падут под ногами рабов твоих и в попрание воем нашим да будут. Господи! не изнеможет у тебе спасати во многих и в малых; ты еси бог, да не превозможет противу тебе человек.
Боже отец наших! Помяни щедроты твоя и милости, яже от века суть: не отвержи нас от лица твоего, ниже возгнушайся недостоинством нашим, но помилуй нас по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих презри беззакония и грехи наша. Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей; всех нас укрепи верою в тя, утверди надеждою, одушеви истинною друг ко другу любовию, вооружи единодушием на праведное защищение одержания, еже дал еси нам и отцем нашим, да не вознесется жезл нечестивых на жребий освященных.
Господи боже наш, в него же веруем и на него же уповаем, не посрами нас от чаяния милости твоея и сотвори знамение во благо, яко да видят ненавидящий нас и православную веру нашу, и посрамятся и погибнут; и да уведят все страны, яко имя тебе господь, и мы людие твои. Яви нам, господи, ныне милость твою и спасение твое даждь нам; возвесели сердце рабов твоих о милости твоей; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающим на тя, и тебе славу воссылаем, отцу и сыну и святому духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».
В том состоянии раскрытости душевной, в котором находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима твоего и просила бога с той нежностью и размягченностью, которою было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько, о чем она просила бога в этой молитве. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы любить их, молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой колено преклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшим людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что бог слышит ее молитву.


С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что то новое, – вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? – который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он, и сам ли вел ничтожные разговоры, читал ли он, или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался, как прежде; не спрашивал себя, из чего хлопочут люди, когда все так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее в последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:
«Ну и пускай такой то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», – думал он.
Пьер все так же ездил в общество, так же много пил и вел ту же праздную и рассеянную жизнь, потому что, кроме тех часов, которые он проводил у Ростовых, надо было проводить и остальное время, и привычки и знакомства, сделанные им в Москве, непреодолимо влекли его к той жизни, которая захватила его. Но в последнее время, когда с театра войны приходили все более и более тревожные слухи и когда здоровье Наташи стало поправляться и она перестала возбуждать в нем прежнее чувство бережливой жалости, им стало овладевать более и более непонятное для него беспокойство. Он чувствовал, что то положение, в котором он находился, не могло продолжаться долго, что наступает катастрофа, долженствующая изменить всю его жизнь, и с нетерпением отыскивал во всем признаки этой приближающейся катастрофы. Пьеру было открыто одним из братьев масонов следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона.
В Апокалипсисе, главе тринадцатой, стихе восемнадцатом сказано: «Зде мудрость есть; иже имать ум да почтет число зверино: число бо человеческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть».
И той же главы в стихе пятом: «И даны быта ему уста глаголюща велика и хульна; и дана бысть ему область творити месяц четыре – десять два».
Французские буквы, подобно еврейскому число изображению, по которому первыми десятью буквами означаются единицы, а прочими десятки, имеют следующее значение:
a b c d e f g h i k.. l..m..n..o..p..q..r..s..t.. u…v w.. x.. y.. z
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160
Написав по этой азбуке цифрами слова L'empereur Napoleon [император Наполеон], выходит, что сумма этих чисел равна 666 ти и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. Кроме того, написав по этой же азбуке слова quarante deux [сорок два], то есть предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666 ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812 м году, в котором французскому императору минуло 42 года. Предсказание это очень поразило Пьера, и он часто задавал себе вопрос о том, что именно положит предел власти зверя, то есть Наполеона, и, на основании тех же изображений слов цифрами и вычислениями, старался найти ответ на занимавший его вопрос. Пьер написал в ответе на этот вопрос: L'empereur Alexandre? La nation Russe? [Император Александр? Русский народ?] Он счел буквы, но сумма цифр выходила гораздо больше или меньше 666 ти. Один раз, занимаясь этими вычислениями, он написал свое имя – Comte Pierre Besouhoff; сумма цифр тоже далеко не вышла. Он, изменив орфографию, поставив z вместо s, прибавил de, прибавил article le и все не получал желаемого результата. Тогда ему пришло в голову, что ежели бы ответ на искомый вопрос и заключался в его имени, то в ответе непременно была бы названа его национальность. Он написал Le Russe Besuhoff и, сочтя цифры, получил 671. Только 5 было лишних; 5 означает «е», то самое «е», которое было откинуто в article перед словом L'empereur. Откинув точно так же, хотя и неправильно, «е», Пьер получил искомый ответ; L'Russe Besuhof, равное 666 ти. Открытие это взволновало его. Как, какой связью был он соединен с тем великим событием, которое было предсказано в Апокалипсисе, он не знал; но он ни на минуту не усумнился в этой связи. Его любовь к Ростовой, антихрист, нашествие Наполеона, комета, 666, l'empereur Napoleon и l'Russe Besuhof – все это вместе должно было созреть, разразиться и вывести его из того заколдованного, ничтожного мира московских привычек, в которых, он чувствовал себя плененным, и привести его к великому подвигу и великому счастию.