Нумериан

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Марк Аврелий Нумерий Нумериан
лат. Marcus Aurelius Numerius Numerianus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Антониниан с портретом Нумериана</td></tr>

Римский император
283 — 284
Соправитель: Марк Аврелий Карин
Предшественник: Марк Аврелий Кар
Преемник: Диоклетиан
 
Вероисповедание: Древнеримская религия
Рождение: около 253 года
Смерть: ноябрь 284 года
около Эмесы или Никомедии
Отец: Марк Аврелий Кар
Супруга: дочь Аррия Апра

Марк Авре́лий Нуме́рий Нумериа́н (лат. Marcus Aurelius Numerius Numerianus), более известный в римской историографии как Нумериан, — римский император, правивший в 283284 годах.

Нумериан был младшим сыном префекта претория Кара. После того, как Кар был провозглашён императором, он назначил Нумериана своим соправителем с титулом цезаря. После начала очередной римско-персидской войны Нумериан вместе с отцом принял участие в походе. После гибели Кара он стал августом на Востоке, в то время как его старший брат Карин управлял западной частью империи. Вскоре после возвращения с войны против персов Нумериан был убит в Малой Азии[1].

Нумериан носил следующие победные титулы: «Германский Величайший», «Персидский Величайший» — с 283 года; «Британский Величайший» с 284 года[1].





Биография

Провозглашение цезарем

Будущий император Марк Аврелий Нумерий Нумериан родился около 253 или в 254 году[2][1]. О его ранней биографии ничего не известно. В 282 году дислоцировавшиеся вдоль Верхнего Дуная в провинциях Реция и Норик легионы провозгласили императором отца Нумериана Марка Аврелия Кара, занимавшего в то время пост префекта претория, и начали восстание против правившего тогда императора Проба[3]. Армия Проба, находившаяся в паннонском городе Сирмии (современный Сремска-Митровица в Сербии), решила, что не желает сражаться против Кара, и Проб был убит своими воинами[4].

Кар, которому на момент вступления на престол было уже шестьдесят лет, хотел установить свою династию и в целях укрепления власти в сентябре 282 года[5] присвоил своим сыновьям титулы «благороднейших цезарей» (лат. nobilissimus Caesar) и «предводителей молодёжи» (лат. princeps iuventutis)[4][6]. Нумериан явно был младшим из двух цезарей, не занимая равноправного положения с братом. Если Карин в 283 году был провозглашён своим отцом августом и в том же году занял должность ординарного консула вместе с Каром, то Нумериан продолжал оставаться всего лишь цезарем[6]. Кар прилагал усилия, чтобы удержать свою династию у власти, и поэтому организовал брак между дочерью нового префекта претория Аррия Апра (имя её неизвестно) и своим младшим сыном[6].

В 283 году Кар, провозгласивший своей целью уничтожение персидского государства, которым правил Бахрам II, начал поход против персов. Кампания облегчалась беспорядками во вражеском государстве: Сасаниды были втянуты в династический кризис, образовавшийся после смерти шаха Шапура I, и поэтому были не в состоянии противостоять римской армии[6]. Император оставил своего старшего сына отвечать за порядок на Западе, особенно в Галлии, а сам вместе с Нумерианом и Аррием Апром отправился на Восток[3]. По пути Кар разгромил сарматов и квадов, за что он и его сыновья получили победный титул «Германский Величайший»[2].

По информации историков Иоанна Зонары, Евтропия и Феста, Кар одержал важную победу над персами, захватив Селевкию и персидскую столицу Ктесифон (близ современного Аль-Мадаин в Ираке), после чего переправился на противоположный берег Тигра[7][8][9]. В честь этого события Кар, Нумериан и Карин приняли победный титул «Персидский Величайший»[3]. Однако Кар скончался в июле или в начале августа 283 года[6], возможно, из-за молнии, которая ударила в его палатку[10]. Уильям Лидбеттер предполагает, что Кар был убит Апром с молчаливого согласия Нумериана[6].

Правление в качестве августа и смерть

После смерти своего отца Нумериан вступил на престол в качестве августа, став соправителем Карина, получившего этот титул ещё при жизни Кара. В 283 году он получил титул великого понтифика, а в 284 году стал ординарным консулом вместе со своим братом[6][1]. Несмотря на то, что на некоторых монетах Нумериан ещё присутствует со своим прежним титулом «Предводитель молодёжи», на других оба императора находятся в равноправном положении[1]. Кроме того, на одном бронзовом медальоне, где Нумериан изображён в пышном восточном одеянии, можно увидеть, что братья, находящиеся рядом, обращаются с речью к легионерам, хотя в реальности их разделяли большие расстояния[1].

Карин быстро прибыл из Галлии в Рим, где провёл зиму 283/284 года, в то время как Нумериан задержался на Востоке[3]. Внезапная смерть его отца положила конец кампании, и римляне начали упорядоченное отступление из Персии, которому персы не чинили никаких препятствий[6]. Возможно, Нумериан прекратил войну из-за дурного предзнаменования, каким являлась смерть его отца[11], или же он просто не имел желания продолжать военные действия[1]. В то время были выпущены монеты с надписью «Усмиритель мира»[1]. Однако формально война не закончилась, и переговоры с Персией были проведены только в начале правления Диоклетиана в 288 году, а также после успешного похода соправителя Диоклетиана Галерия[6].

По мнению некоторых современных историков (например, итальянского учёного С. Маззарино (англ.)), версия об успешном отходе войск Нумериана была римской пропагандой, целью которой было скрыть поражение императора от сасанидского царя Бахрама II и его последующую гибель[12]. Это предположение основано на сообщениях Иоанна Зонары и Иоанна Малалы: по информации Зонары Нумериан продолжил наступление и потерпел поражение от персидской армии, был взят в плен, где с него содрали кожу; Малала сообщает о том, что император был осаждён персами в Каррах, затем был захвачен и убит (причём так же, как и Зонара, Малала сообщает о том, что с Нумериана содрали кожу)[7][13]. Но, по всей видимости, эти события были скопированы с обстоятельств смерти императора Валериана I, произошедшей за двадцать лет до правления Нумериана[14]. В 284 году Нумериан присвоил себе победный титул «Британский Величайший», поскольку в это время Карин одержал несколько побед в Британии[2].

К марту 284 года Нумериан достиг лишь сирийского города Эмесы, а в ноябре он находился в Малой Азии[3]. Согласно христианскому преданию, во время своего посещения Антиохии Нумериан приказал казнить святого Вавилу Антиохийского, но это событие, очевидно, произошло гораздо раньше[6]. Также к правлению Нумериана относят смерть мучеников Хрисанфа и Дарьи Римских, причём, согласно житиям, их казнили по приказу императора[15]. В действительности этого произойти не могло, потому что Нумериан не жил в Риме в течение всего своего правления. Поэтому исследователи либо считают, что Хрисанф и Дарья были казнены по приказу Карина, либо относят их мученичество к правлению Валериана[15]. В Эмесе император, по всей вероятности, все ещё был жив и пребывал в добром здравии, поскольку там он издал единственный сохранившийся от времён его правления рескрипт, который впоследствии был включён в кодекс Юстиниана[16][17]. Монеты с именем Нумериана, выпущенные в малоазиатском городе Кизике в конце 284 года, не позволяют определить его местонахождение[18].

Вскоре после посещения Эмесы Нумериан заболел[6]. Его приближённые, в том числе и префект претория Аррий Апр, говорили солдатам, которые постоянно спрашивали их о состоянии императора, что Нумериан страдает от воспаления глаз из-за длительной бессонницы и поэтому вынужден передвигаться в закрытых носилках, чтобы беречь глаза от солнца и ветра[6]. Точная причина смерти Нумериана неизвестна: либо он умер от болезни, либо его убил Апр, который предполагал представить смерть императора как естественную и самому завладеть императорским титулом. Однако, когда армия достигла вифинского города Никомедия[3], характерный трупный запах, исходивший от носилок, больше не позволил Апру скрывать истину[10]. Солдаты разорвали шторы, скрывавшие Нумериана, и обнаружили, что император уже несколько дней мёртв[3].

Итоги правления

По всей видимости, высшие военные чины были осведомлены о смерти Нумериана, но договорились хранить молчание, чтобы проверить лояльность армии по отношению к Нумериану[6]. Апр официально сообщил новость о смерти Нумериана в ноябре 284 года около Никомедии[19], после чего префект был схвачен легионерами. Трибуны и военачальники 20 ноября 284 года собрали на военный совет армию для избрания нового императора, где «по внушению свыше»[20] выбрали командующего императорскими конными телохранителями Валерия Диокла[3], несмотря на попытки Апра заручиться их поддержкой и самому стать императором[19]. Флавий Вописк Сиракузянин приводит следующие причины такого выбора:

«Это был замечательный человек, умный, любивший государство, любивший своих подчинённых, умевший выполнять всё то, чего требовали обстоятельства того времени. Он был всегда преисполнен высоких замыслов; иногда, однако, лицо его принимало несколько жёсткое выражение, но благоразумием и исключительной твёрдостью он подавлял движения своего беспокойного сердца»[20].

Армия собралась на холмах за пределами Никомедии и единодушно приветствовала своего нового императора[21]. Диокл, который теперь принял имя Диоклетиана, облачился в пурпурные одежды, и в ответ на вопрос о том, при каких обстоятельствах был убит Нумериан, извлёк из ножен свой меч и, указывая на префекта претория Аррия Апра, поразил его, произнеся следующие слова: «Вот виновник убийства Нумериана!»[20] Солдаты предпочли выбрать единоличным правителем империи своего представителя Диоклетиана, а не соправителя Нумериана Карина (хотя Карин незамедлительно обожествил своего покойного брата)[1].

Нумериан был императором в течение приблизительно четырнадцати месяцев, но, по всей вероятности, реально он правил в течение ещё меньшего промежутка времени[6]. Из его биографии в «Истории Августов» видно, что увлечения Нумериана никак не соответствовали задачам, возлагаемым на императора, тем более в такую сложную эпоху кризиса III века, — он обращал свой интерес прежде всего на литературу[1]. Вскоре после смерти Нумериана его брат был разбит Диоклетианом около притока Дуная Марга и погиб во время сражения, видимо, от руки своего подчинённого. Считается, что с его смертью закончился кризис III века и началась эпоха домината. Оба брата были преданы проклятию памяти[2]. Существует предположение, что Диоклетиан был причастен к убийству Нумериана, поскольку он занимал важную должность начальника телохранителей и мог предотвратить убийство императора[22]. К тому же в итоге именно он извлёк наибольшую пользу из смерти Нумериана[22]. Все подозрения пали на Апра, а когда Диоклетиан был провозглашён императором, он убил своего соперника[22]. Поэтому маловероятно, что Диоклетиан не имел ничего общего с убийством Нумериана[22].

Личные качества

Флавий Вописк Сиракузянин в своей биографии Нумериана в «Истории Августов» восторженно о нём отзывается. По его словам:

«Нумериан обладал прекрасными нравственными качествами и действительно был достоин императорской власти. Он выдавался своим красноречием, так что ещё мальчиком публично выступал с речами; его произведения считаются замечательными, впрочем, они приближаются больше к школьным упражнениям, нежели к стилю Туллия. Рассказывают, что он был выдающимся стихотворцем и превзошёл всех поэтов своего времени. Он ведь соперничал с Олимпием Немезианом, который написал «ἁλιευτικά» «κυνηγετικά» и «ναυτικά», и блистал всеми красотами стиля. Ямбического поэта Аврелия Аполлинариса, который в своей поэме описал дела его отца, Нумериан, словно солнце, затмил своими лучами, издав своё предварительно прочитанное произведение».[23].

Кроме того, биограф принцепса рассказывает также и о том, что обращение, которое Нумериан отправил сенаторам, было, по рассказам очевидцев, настолько выразительно составленным, что ими был выпущен приказ, согласно которому в Ульпиевой библиотеке (построенной архитектором Траяна Аполлодором Дамасским на форуме Траяна) устанавливалась статуя в честь императора, однако не как государю, а как ритору. На ней была высечена следующая посвятительная надпись: «Нумериану Цезарю, самому мощному оратору своего времени»[23].

Больше ни в одном источнике не рассказывается о личности Нумериана[6]. Однако известно о том, что вышеназванный поэт Олимпий Немезиан (англ.) упоминал в своём труде «Кинегетика» («Об охоте») о желании написать эпическую поэму, рассказывающую о деяниях Карина и Нумериана, но этот план, по всей видимости, так и не был претворён в жизнь[24].

Напишите отзыв о статье "Нумериан"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Грант, 1998.
  2. 1 2 3 4 Jona Lendering. [www.livius.org/cao-caz/carus/numerianus.html Numerianus] (англ.). 2002. [www.webcitation.org/6DAXNwTbD Архивировано из первоисточника 25 декабря 2012].
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 Barnes, 1981, p. 4.
  4. 1 2 Southern, 2001, p. 132.
  5. PLRE, 1971.
  6. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Leadbetter, 2001.
  7. 1 2 Иоанн Зонара. Сокращение истории. XII. 30.
  8. Евтропий. Бревиарий от основания Города. IX. 14. 1.
  9. Фест. Бревиарий деяний римского народа. 24.
  10. 1 2 Southern, 2001, p. 133.
  11. Аврелий Виктор. О цезарях. XXXVIII.
  12. Mazzarino, 1980, p. 68.
  13. Иоанн Малала. Хронография. XII.
  14. Mazzarino, 1980, pp. 85—90.
  15. 1 2 Catholic Encyclopedia. [www.newadvent.org/cathen/03742a.htm Sts. Chrysanthus and Daria] (англ.). [www.webcitation.org/6DAXORVm1 Архивировано из первоисточника 25 декабря 2012].
  16. Кодекс Юстиниана. V. 52. 2.
  17. Potter, 2004, p. 279.
  18. Potter, 2004, pp. 279—280.
  19. 1 2 Potter, 2004, p. 280.
  20. 1 2 3 Флавий Вописк Сиракузянин. История Августов. Кар, Карин и Нумериан. XIII. 1.
  21. Barnes, 1981, pp. 4—5.
  22. 1 2 3 4 [www.roman-empire.net/decline/numerian.html Marcus Aurelius Numerius Numerianus (AD ca. 253 — AD 284)] (англ.). [www.webcitation.org/6DAXOz7qu Архивировано из первоисточника 25 декабря 2012].
  23. 1 2 Флавий Вописк Сиракузянин. История Августов. Кар, Карин и Нумериан. XI. 1—3.
  24. Southern, 2001, p. 285.

Источники и литература

Источники

  1. Аврелий Виктор. Кар, Карин и Нумериан // [www.ancientrome.ru/antlitr/aur-vict/caesar-f.htm О цезарях].
  2. Флавий Вописк Сиракузянин. История Августов // [ancientrome.ru/antlitr/sha/sirkkn.htm Кар, Карин и Нумериан].
  3. Иоанн Зонара. Сокращение истории // [www.ancientsites.com/aw/Post/1049415 От Александра Севера до Диоклетиана].

Литература

  1. Mazzarino, Santo. Antico, tardoantico ed era costantiniana. — Edizioni Dedalo, 1980.
  2. Barnes, Timothy D. Constantine and Eusebius. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 1981.
  3. Грант, М. [ancientrome.ru/imp/numer1.htm Римские императоры. Нумериан]. — М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 1998.
  4. Leadbetter, William. [www.roman-emperors.org/numerian.htm Numerianus (283—284 A.D.)] (англ.). An Online Encyclopedia of Roman Emperors. 2001. [www.webcitation.org/6DAXPS3l7 Архивировано из первоисточника 25 декабря 2012].
  5. Southern, Pat. The Roman Empire from Severus to Constantine. — London, New York: Routledge, 2001.
  6. Potter, David Stone. The Roman Empire at Bay, AD 180—395. — Routledge, 2004.
  7. Bowman, Alan K. The Cambridge Ancient History: The Crisis of Empire, A.D. 193—337. — 2004.

Ссылки

  • [wildwinds.com/coins/ric/numerian/i.html Монеты Нумериана] (англ.). Проверено 23 декабря 2012.


Отрывок, характеризующий Нумериан

– Ну, это после можете, а главный – левый фланг…
– Да, да. А где полк князя Болконского, не можете вы указать мне? – спросил Пьер.
– Андрея Николаевича? мы мимо проедем, я вас проведу к нему.
– Что ж левый фланг? – спросил Пьер.
– По правде вам сказать, entre nous, [между нами,] левый фланг наш бог знает в каком положении, – сказал Борис, доверчиво понижая голос, – граф Бенигсен совсем не то предполагал. Он предполагал укрепить вон тот курган, совсем не так… но, – Борис пожал плечами. – Светлейший не захотел, или ему наговорили. Ведь… – И Борис не договорил, потому что в это время к Пьеру подошел Кайсаров, адъютант Кутузова. – А! Паисий Сергеич, – сказал Борис, с свободной улыбкой обращаясь к Кайсарову, – А я вот стараюсь объяснить графу позицию. Удивительно, как мог светлейший так верно угадать замыслы французов!
– Вы про левый фланг? – сказал Кайсаров.
– Да, да, именно. Левый фланг наш теперь очень, очень силен.
Несмотря на то, что Кутузов выгонял всех лишних из штаба, Борис после перемен, произведенных Кутузовым, сумел удержаться при главной квартире. Борис пристроился к графу Бенигсену. Граф Бенигсен, как и все люди, при которых находился Борис, считал молодого князя Друбецкого неоцененным человеком.
В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепное уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что все сделано Бенигсеном. Во всяком случае, за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого Борис находился в раздраженном оживлении весь этот день.
За Кайсаровым к Пьеру еще подошли другие из его знакомых, и он не успевал отвечать на расспросы о Москве, которыми они засыпали его, и не успевал выслушивать рассказов, которые ему делали. На всех лицах выражались оживление и тревога. Но Пьеру казалось, что причина возбуждения, выражавшегося на некоторых из этих лиц, лежала больше в вопросах личного успеха, и у него не выходило из головы то другое выражение возбуждения, которое он видел на других лицах и которое говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти. Кутузов заметил фигуру Пьера и группу, собравшуюся около него.
– Позовите его ко мне, – сказал Кутузов. Адъютант передал желание светлейшего, и Пьер направился к скамейке. Но еще прежде него к Кутузову подошел рядовой ополченец. Это был Долохов.
– Этот как тут? – спросил Пьер.
– Это такая бестия, везде пролезет! – отвечали Пьеру. – Ведь он разжалован. Теперь ему выскочить надо. Какие то проекты подавал и в цепь неприятельскую ночью лазил… но молодец!..
Пьер, сняв шляпу, почтительно наклонился перед Кутузовым.
– Я решил, что, ежели я доложу вашей светлости, вы можете прогнать меня или сказать, что вам известно то, что я докладываю, и тогда меня не убудет… – говорил Долохов.
– Так, так.
– А ежели я прав, то я принесу пользу отечеству, для которого я готов умереть.
– Так… так…
– И ежели вашей светлости понадобится человек, который бы не жалел своей шкуры, то извольте вспомнить обо мне… Может быть, я пригожусь вашей светлости.
– Так… так… – повторил Кутузов, смеющимся, суживающимся глазом глядя на Пьера.
В это время Борис, с своей придворной ловкостью, выдвинулся рядом с Пьером в близость начальства и с самым естественным видом и не громко, как бы продолжая начатый разговор, сказал Пьеру:
– Ополченцы – те прямо надели чистые, белые рубахи, чтобы приготовиться к смерти. Какое геройство, граф!
Борис сказал это Пьеру, очевидно, для того, чтобы быть услышанным светлейшим. Он знал, что Кутузов обратит внимание на эти слова, и действительно светлейший обратился к нему:
– Ты что говоришь про ополченье? – сказал он Борису.
– Они, ваша светлость, готовясь к завтрашнему дню, к смерти, надели белые рубахи.
– А!.. Чудесный, бесподобный народ! – сказал Кутузов и, закрыв глаза, покачал головой. – Бесподобный народ! – повторил он со вздохом.
– Хотите пороху понюхать? – сказал он Пьеру. – Да, приятный запах. Имею честь быть обожателем супруги вашей, здорова она? Мой привал к вашим услугам. – И, как это часто бывает с старыми людьми, Кутузов стал рассеянно оглядываться, как будто забыв все, что ему нужно было сказать или сделать.
Очевидно, вспомнив то, что он искал, он подманил к себе Андрея Сергеича Кайсарова, брата своего адъютанта.
– Как, как, как стихи то Марина, как стихи, как? Что на Геракова написал: «Будешь в корпусе учитель… Скажи, скажи, – заговорил Кутузов, очевидно, собираясь посмеяться. Кайсаров прочел… Кутузов, улыбаясь, кивал головой в такт стихов.
Когда Пьер отошел от Кутузова, Долохов, подвинувшись к нему, взял его за руку.
– Очень рад встретить вас здесь, граф, – сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенной решительностью и торжественностью. – Накануне дня, в который бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня.
Пьер, улыбаясь, глядел на Долохова, не зная, что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера.
Борис что то сказал своему генералу, и граф Бенигсен обратился к Пьеру и предложил ехать с собою вместе по линии.
– Вам это будет интересно, – сказал он.
– Да, очень интересно, – сказал Пьер.
Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии.


Бенигсен от Горок спустился по большой дороге к мосту, на который Пьеру указывал офицер с кургана как на центр позиции и у которого на берегу лежали ряды скошенной, пахнувшей сеном травы. Через мост они проехали в село Бородино, оттуда повернули влево и мимо огромного количества войск и пушек выехали к высокому кургану, на котором копали землю ополченцы. Это был редут, еще не имевший названия, потом получивший название редута Раевского, или курганной батареи.
Пьер не обратил особенного внимания на этот редут. Он не знал, что это место будет для него памятнее всех мест Бородинского поля. Потом они поехали через овраг к Семеновскому, в котором солдаты растаскивали последние бревна изб и овинов. Потом под гору и на гору они проехали вперед через поломанную, выбитую, как градом, рожь, по вновь проложенной артиллерией по колчам пашни дороге на флеши [род укрепления. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ], тоже тогда еще копаемые.
Бенигсен остановился на флешах и стал смотреть вперед на (бывший еще вчера нашим) Шевардинский редут, на котором виднелось несколько всадников. Офицеры говорили, что там был Наполеон или Мюрат. И все жадно смотрели на эту кучку всадников. Пьер тоже смотрел туда, стараясь угадать, который из этих чуть видневшихся людей был Наполеон. Наконец всадники съехали с кургана и скрылись.
Бенигсен обратился к подошедшему к нему генералу и стал пояснять все положение наших войск. Пьер слушал слова Бенигсена, напрягая все свои умственные силы к тому, чтоб понять сущность предстоящего сражения, но с огорчением чувствовал, что умственные способности его для этого были недостаточны. Он ничего не понимал. Бенигсен перестал говорить, и заметив фигуру прислушивавшегося Пьера, сказал вдруг, обращаясь к нему:
– Вам, я думаю, неинтересно?
– Ах, напротив, очень интересно, – повторил Пьер не совсем правдиво.
С флеш они поехали еще левее дорогою, вьющеюся по частому, невысокому березовому лесу. В середине этого
леса выскочил перед ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и, только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.
Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинской горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту.
Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усумниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.
Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, то есть для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.


Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25 го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров – солдатских кухонь.
Как ни тесна и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество – как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. «Любовь!.. Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О милый мальчик! – с злостью вслух проговорил он. – Как же! я верил в какую то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. А все это гораздо проще… Все это ужасно просто, гадко!
Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет – и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было… чтобы все это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров – все вокруг преобразилось для него и показалось чем то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.
За сараем послышались голоса.
– Кто там? – окликнул князь Андрей.
Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.
Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, что по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.
– Que diable! [Черт возьми!] – сказал голос человека, стукнувшегося обо что то.
Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
– А, вот как! – сказал он. – Какими судьбами? Вот не ждал.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость – была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
– Я приехал… так… знаете… приехал… мне интересно, – сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». – Я хотел видеть сражение.
– Да, да, а братья масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? – сказал князь Андрей насмешливо. – Ну что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву? – спросил он серьезно.
– Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.


Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
– Так ты понял все расположение войск? – перебил его князь Андрей.
– Да, то есть как? – сказал Пьер. – Как невоенный человек, я не могу сказать, чтобы вполне, но все таки понял общее расположение.
– Eh bien, vous etes plus avance que qui cela soit, [Ну, так ты больше знаешь, чем кто бы то ни было.] – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. – Ну, как вы скажете насчет назначения Кутузова? – сказал он.
– Я очень рад был этому назначению, вот все, что я знаю, – сказал князь Андрей.
– Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая де Толли? В Москве бог знает что говорили про него. Как вы судите о нем?
– Спроси вот у них, – сказал князь Андрей, указывая на офицеров.