Ню (жанр)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Ню (фр. nu — сокращённое от фр. nudité — «нагота, обнажённость») — художественный жанр в скульптуре, живописи, фотографии и кинематографе, изображающий красоту и эстетику обнажённого человеческого тела.





История жанра

Предыстория

Первобытное искусство развивается от каменного века, в этот период и возникают первые проявления, которые можно рассматривать как искусство изображения человека.

Античное искусство

Самая древняя греческая скульптура относится к раннему бронзовому веку. Изображения человека Кикладской цивилизации представлены в основном стилизованными мужскими фигурами (хотя известно и некоторое количество женских), которые предположительно обнажены.

Суровые условия жизни требовали от человека в первую очередь выносливости. В Древней Греции особое внимание уделялось физическому воспитанию. Состязавшиеся атлеты по сложившемуся в давние времена обычаю выступали обнажёнными. Красота их тел была предметом восхищения множества их поклонников.

В пластике Архаического периода (VII—VI вв. до н. э.) появляются реалистические статуи, образцами для которых служили египетские изваяния[1]. Основные типы монументальной скульптуры архаики: мужская — курос и женская — кора. Они использовались для изображения спутников богов либо как надгробные памятники, но без попытки придания портретного сходства с умершим. Курос, обнажённый молодой мужчина, почти юноша, олицетворял суровую мужественность, физическую мощь — важнейшие качества для общества, ценившего прежде всего физическое превосходство, от которого зависело его существование[2].

Как правило, спины этих изваяний пластически более тщательно проработаны, чем передние части. Левая нога куроса, выдвинутая вперёд, — так впервые художники пытались изобразить человека в движении, — для сохранения строго фронтального положения фигуры, выполнялась несколько длиннее правой[3]. Самые древние куросы уступают в непринуждённости своим прототипам — египетским статуям. Со временем греческие мужские изваяния эволюционировали, приближаясь к европейскому пониманию красоты, которое остаётся практически неизменным до настоящего времени[4].

В отличие от мужской фигуры, кора всегда одета, лишь драпировка её платья очерчивает грудь. Черты лица неотличимы от лица мужчины, так же, как и он, она улыбается загадочной архаической улыбкой. Однако у девушки более сложная причёска и богатые ювелирные украшения. Её назначение, прежде всего, — указание на статус заказчика вотивной скульптуры[2][3]. Неизвестно ни одного скульптурного изображения обнажённой женщины VI века до н. э., а в V веке их было совсем немного. В то время как мужская нагота была обычной во время занятий спортом, а молодые люди ходили лишь в коротких накидках, греческие женщины были закутаны с головы до ног. Свою роль сыграла и поэтизация любви двух молодых мужчин друг к другу, любовь же между представителями противоположных полов считалась менее благородной[5]. Однако греческие скульпторы преуспели в изображении женского тела под тонкой драпировкой, не столько скрывающей, сколько подчёркивающей его красоту.

Интерес философов собственно к человеку, появившийся в V веке до н. э., повлиял и на развитие скульптуры той эпохи. Художники создавали свои произведения, базируясь на наблюдениях за живым человеком, моделью. Скульптура обрела бо́льшую свободу, формы тела передавались более реалистично, а движение становится непринуждённым[6]. По мнению Кеннета Кларка, именно в V веке до н. э. греки создали новую художественную форму — изображение обнажённого тела[7][8].

В эпоху эллинизма изменяется идеал красоты. В изображениях обнажённых мужчин проявляется не стремление к прославлению физической силы, а любование совершенным телом. Пропорции фигур делаются более стройными. Ощущение чувственности, которое производят мраморные статуи, усиливается новым способом обработки материала, придающим гладкость и блеск его поверхности[9].

Перемены коснулись и женской скульптуры. Самым ранним изваянием обнажённого женского тела считается (что не совсем точно) Афродита Книдская Праксителя (ок. 350 г. до н. э.). До V в. богини изображались только одетыми, видимо, по сложившейся за многие века традиции, а древние изваяния обнажённой Афродиты — следствие восточных влияний. Так, стройная девушка, тело которой образует ручку зеркала, хранящегося в Мюнхене, своим сложением напоминает скорее египетские статуэтки и далека от классической греческой скульптуры[10][9]. Статуя девушки, заплетающей волосы (V в. до н. э.), известна по двум мраморным репликам — Венере Эсквилинской из Капитолийских музеев и луврскому торсу. Её пропорции приближаются к тому классическому идеалу, который господствовал в изобразительном искусстве до конца XIX века[11].

Средневековье

Кларк отмечает труднообъяснимый существенный временной разрыв в бытовании в Италии и Греции обнажённой натуры «между нереидами с позднеримских изделий из серебра и золотыми дверями Гиберти», от этого периода осталось не так много образцов подобных произведений[12]. Нагота, перестав быть предметом культа, ушла из искусства, но это случилось, по крайней мере, за век до распространения христианства. В Византии, считающейся преемницей Греции, не развивалось это направление изобразительного искусства, однако обнажённое тело не вызывало отторжения. Об этом свидетельствует история изваяния Афродиты Книдской, попавшего в Константинополь. Как сообщает Феодосий, император Константин Багрянородный очень ценил эту скульптуру[13].

Возрождение

‪В эпоху Возрождения, с его стремлением к античным образам, обнажённое тело человека стало универсальным средством для олицетворения любой идеи[12].

Первые изображения были ограничены рамками мифологических, аллегорических, исторических и бытовых образов. Джорджоне, Тициан, Корреджо и другие художники этой эпохи воплощали в своём творчестве идеальные представления о женской красоте, при этом часто добавляя философско-поэтические оттенки.

Барокко

Для стиля барокко были характерны уже более пышные формы, а также жизненная прелесть юной цветущей красоты. Произведения в этом стиле говорят о чувственном, полнокровном восприятии мира. Одним из самых заметных представителей ню в стиле барокко является Питер Пауль Рубенс.

Рококо

В XVIII веке ню появляется уже в образах рококо. В картинах появляются утонченно-грациозные, кокетливые, проникнутые чувственностью образы (Франсуа Буше).

Новое время

Во времена классицизма художники пытались вернуть античные каноны красоты (Жак-Луи Давид, «Источник» Энгра, 1820—1856). Начиная с середины XIX века ряд живописцев (Вильям Бугро и др.) использовал «ню» для создания эклектических произведений, позднее признанных слащавыми.

Нагота в контексте мифа, воплощённая в произведениях искусства, имела право демонстрироваться публично. В то же время изображение мужской наготы вызывало протесты. Так, в 1870 году организаторы выставки Общества английских акварелистов потребовали снять акварель Бёрн-Джонса «Филлида и Демофонт», сочтя наготу Демофонта неуместной[14]. Демифологизация, связь наготы с повседневной жизнью рассматривалась как нарушение общественной нравственности. Этим объясняется тот приём, который встретили у публики в 1863 году картины Эдуарда Мане «Олимпия» и «Завтрак на траве». Только почти через сорок лет, перестав восприниматься как часть повседневности, «мифологизировавшись» в свою очередь, «Олимпия» получила место в залах Лувра[15].

В начале XX века жанр «ню» появился и в театре: «Ассоциация идеальной культуры» Ольги Десмонд организовывала «вечера красоты», на которых обнажённая Ольга исполняла живые картины, представляя ожившую статую Венеры и т. п. В 1908 году она впервые представила обнажённую натуру на русской сцене, дав единственное выступление в Санкт-Петербурге — из-за последовавшего скандала остальные были запрещены городскими властями.

В XX веке с его раскрепощением в одежде жанр «ню» в живописи постепенно начал исчерпывать себя, поэтому живописцы активно занялись поисками новых художественных средств выраженияК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2307 дней].

Иконография

Ню долгие времена было вынуждено проявляться через мифологический или религиозный контекст, поскольку любое обнажение было вызывающим. Иконографическими источниками являются тексты греко-римских классических авторов (Гомер, Тит Ливий, Овидий) — для мифологии, и Библия (Ветхий и Новый Завет) — для религии[16].

Наиболее часто встречающимися темами с обнаженной натурой в иконографии являются:

Амур, держащий хрустальный шар (1650—1655), Цезарь ван Эвердинген, частная коллекция.
Туалет Венеры (1751), Франсуа Буше, Метрополитен-музей, Нью-Йорк.
Амур и Психея в детстве (1890), Вильям Бугро.

Фотография

В истории нет определённой даты зарождения этого жанра. Известно, что в начале 1840-х в Париже появились выставки «дагеротипных изображений» обнажённой натуры. Примерно в это же время живописцы начали использовать фотографии обнажённых тел. Одним из ведущих художников жанра, использовавших фотографии в 1850-х, был Валлу де Вильнев; его труды повлияли на творчество многих более поздних художников, особенно на Гюстава Курбе.

Как правило, фотографии поначалу представляли собой всего только альбуминовые или калотипные отпечатки. Пространство для съёмки обычно было заполнено античными скульптурами с нейтральным фоном. И только в конце века появились фотографии обнажённых тел на открытом воздухе.

Открытие в 1851 году фотомонтажа немного расширило возможности для авторов ню. Методом печати снимка с нескольких коллодиевых негативов создавались различные несуществующие образы (например, русалки). Скандальную известность получила панорама Оскара Густава Рейландера «Два пути жизни» (1857), общественность восприняла её как открытую порнографию, указывая на различие восприятия обнажённого тела в живописи и фотографии. Шотландское Фотографическое Общество отказалось её экспонировать на своей выставке, на некоторых выставках её левая половина была задрапирована.

В конце века участились случаи судебных разбирательств, связанных с распространением и выставок фотографий обнажённых тел. Вопросы о том, где заканчивается эротика и начинается порнография, остаются нерешёнными до сих пор, поэтому отношение общества к жанру постоянно менялось. Менялось и представление о женской красоте — в конце XIX века акцент ставился на томных барышень, начало XX века дало дорогу славе танцовщицам кабаре, на смену которым в 20-х годах пришли изящные спортсменки. Ближе к 40-м годам появилось новая тема жанра — ню в движении. Её первооткрывателем стал Герхард Рибике.

Фотографии ню использовал как этюды для своих картин латышский художник Янис Розенталс (1866—1906, «Ликующие дети», «Семья Сигулды»). В 2016 году прошла выставка в Латвийском Национальном художественном музее, крупнейшая, посвящённая творчеству художника, на ней были представлены не только его картины, но и выставлены фотографии, сделанные им для этих картин.

Кинематограф

Напишите отзыв о статье "Ню (жанр)"

Примечания

  1. Кларк, 2004, с. 40.
  2. 1 2 Холлингсворт М. Искусство в истории человека / вступ. Джулио Карло Аргана. — М.: Искусство, 1993. — С. 55.
  3. 1 2 Балицкая Т. Искусство: [энциклопедия]. — М.: РОСМЭН, 2007. — С. 280.
  4. Кларк, 2004, с. 40, 46.
  5. Кларк, 2004, с. 91.
  6. Холлингсворт М. Искусство в истории человека / вступ. Джулио Карло Аргана. — М.: Искусство, 1993. — С. 59.
  7. Кларк, 2004, с. 11.
  8. Здесь Кларк настаивает на том, что «нагота — не предмет искусства, но его форма».
  9. 1 2 Холлингсворт М. Искусство в истории человека / вступ. Джулио Карло Аргана. — М.: Искусство, 1993. — С. 64.
  10. Кларк, 2004, с. 89.
  11. Кларк, 2004, с. 93—94.
  12. 1 2 Кларк, 2004, с. 18.
  13. Кларк, 2004, с. 19.
  14. Мировое искусство. Прерафаэлизм / Сост. И. Г. Мосин. — СПб.: Кристалл, 2006. — С. 21.)
  15. Теория культуры : учебное пособие для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности 031401.65 «Культурология» / Под ред. С. Н. Иконниковой, В. П. Большакова. — М., 2008. — С. 363—364.
  16. Rynck, Patrick de. Cómo leer la mitología y la Biblia en la pintura. — Barcelona: Electa, 2009. — P. 7—11. — ISBN 978-84-8156-453-2.

Литература

  • Вайс Ш. Фотография обнаженной натуры: книга для профессионалов: 371 иллюстрация = Profibuch Aktfotografie / пер. с нем. В. Унагаева. — СПб.: БХВ-Петербург, 2012. — 315 с. — ISBN 978-5-9775-0762-2.
  • Кларк К. Нагота в искусстве : исследование идеальной формы / Пер. с англ.: М. В. Куренной и др.. — СПб.: Азбука-классика, 2004.
  • Теория культуры: учебное пособие для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности 031401.65 «Культурология» / под ред. С. Н. Иконниковой, В. П. Большакова. — Москва [и др.]: Питер, 2008. — 592 с. — ISBN 978-5-388-00112-2.

Ссылки

  • [artnud.com/main.htm Обнажённая натура в живописи]
  • [www.wm-painting.ru/pictures/p17_sectionid/3 Ню в современной живописи разных стран]
  • [www.wm-painting.ru/MasterPieces/p19_sectionid/38 Ню, эротика в шедеврах живописи]


В Викицитатнике есть страница по теме
:en:Nudity

Отрывок, характеризующий Ню (жанр)

Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина. Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова – такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет или случится с ним что нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили к Пьеру. Он поехал к Курагину.
Подъехав к крыльцу большого дома у конно гвардейских казарм, в которых жил Анатоль, он поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.
Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышались возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя.
Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.
– Держу за Стивенса сто! – кричал один.
– Смотри не поддерживать! – кричал другой.
– Я за Долохова! – кричал третий. – Разними, Курагин.
– Ну, бросьте Мишку, тут пари.
– Одним духом, иначе проиграно, – кричал четвертый.
– Яков, давай бутылку, Яков! – кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. – Стойте, господа. Вот он Петруша, милый друг, – обратился он к Пьеру.
Другой голос невысокого человека, с ясными голубыми глазами, особенно поражавший среди этих всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна: «Иди сюда – разойми пари!» Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пьер улыбался, весело глядя вокруг себя.
– Ничего не понимаю. В чем дело?
– Стойте, он не пьян. Дай бутылку, – сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.
– Прежде всего пей.
Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рому, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.
– Ну, пей же всю! – сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, – а то не пущу!
– Нет, не хочу, – сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.
Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.
Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В средине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.
Бутылка рому была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.
Анатоль с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.
– Ну ка ты, силач, – обратился он к Пьеру.
Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском выворотип дубовую раму.
– Всю вон, а то подумают, что я держусь, – сказал Долохов.
– Англичанин хвастает… а?… хорошо?… – говорил Анатоль.
– Хорошо, – сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.
Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно. «Слушать!»
крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.
– Я держу пари (он говорил по французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? – прибавил он, обращаясь к англичанину.
– Нет, пятьдесят, – сказал англичанин.
– Хорошо, на пятьдесят империалов, – что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окном) и не держась ни за что… Так?…
– Очень хорошо, – сказал англичанин.
Анатоль повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака и сверху глядя на него (англичанин был мал ростом), начал по английски повторять ему условия пари.
– Постой! – закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. – Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?
Англичанин кивнул головой, не давая никак разуметь, намерен ли он или нет принять это новое пари. Анатоль не отпускал англичанина и, несмотря на то что тот, кивая, давал знать что он всё понял, Анатоль переводил ему слова Долохова по английски. Молодой худощавый мальчик, лейб гусар, проигравшийся в этот вечер, взлез на окно, высунулся и посмотрел вниз.
– У!… у!… у!… – проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.
– Смирно! – закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.
Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и расперевшись обеими руками в края окна, он примерился, уселся, опустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутылку. Анатоль принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил. Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.
– Господа, это глупости; он убьется до смерти, – сказал этот более благоразумный человек.
Анатоль остановил его:
– Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?… Что тогда?… А?…
Долохов обернулся, поправляясь и опять расперевшись руками.
– Ежели кто ко мне еще будет соваться, – сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, – я того сейчас спущу вот сюда. Ну!…
Сказав «ну»!, он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки: Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Что же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.
– Пуста!
Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.
– Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! – кричали с разных сторон.
Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.
Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, – вдруг крикнул он. – И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.
– Пускай, пускай! – сказал Долохов, улыбаясь.
– Что ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, – заговорили с разных сторон.
– Я выпью, давай бутылку рому! – закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в окно.
Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.
– Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к***.
– Едем, – закричал Пьер, – едем!… И Мишку с собой берем…
И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.


Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.