Оборона Севастополя (1941—1942)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Оборона Севастополя и битва за Крым 1941-1942
Основной конфликт: Великая Отечественная война,
Вторая мировая война

Линия фронта во время Севастопольской обороны и битвы за Крым
Дата

12 сентября 194110 июля 1942

Место

Окрестности Севастополя и Крым

Итог

Победа Германии

Противники
СССР Германия
Румыния
Командующие
Г. И. Левченко
И. Е. Петров
Ф. С. Октябрьский
Э. фон Манштейн
Силы сторон
На 6 июня 1942[1]: 118 890 чел.
116 самолётов,
47 танков,
455 орудий армейской артиллерии,
151 орудие береговой артиллерии (100—305 мм)
1770 миномётов
12 реактивных миномётов М-8
На 6 июня 1942[1]: 203 800 чел.
1060 самолётов,
150 танков,
670 полевых и осадных орудий,
655 противотанковых орудий,
720 миномётов
Потери
около 18 тысяч убитых,
5 тысяч раненых,
95 тысяч пленных[2];

622 артиллерийских орудия и 758 минометов, 26 танков;
крейсер «Червона Украина», 4 эскадренных миноносца, 4 крупных транспорта, подводные лодки С-32 и Щ-214;

советские данные:

общие: 300 тыс
безвозратные:
60 тыс[3][4]

немецкие данные отсутствуют.

альтернативные данные:
35,5 тысяч человек,
из них 27,0 тысяч человек
немецких потерь
и 8,5 тысяч румынских,
из которых
погибшие 4300 и 1600
человек соответственно[5].

 
Великая Отечественная война

Вторжение в СССР Карелия Заполярье Ленинград Ростов Москва Горький Севастополь Барвенково-Лозовая Демянск Ржев Харьков Воронеж-Ворошиловград Сталинград Кавказ Великие Луки Острогожск-Россошь Воронеж-Касторное Курск Смоленск Донбасс Днепр Правобережная Украина Крым Белоруссия Львов-Сандомир Яссы-Кишинёв Восточные Карпаты Прибалтика Курляндия Бухарест-Арад Болгария Белград Дебрецен Гумбиннен-Гольдап Будапешт Апатин-Капошвар Польша Западные Карпаты Восточная Пруссия Нижняя Силезия Восточная Померания Моравска-Острава Верхняя Силезия Балатон Вена Берлин Прага

 
Операция «Барбаросса»

Оборо́на Севасто́поля и би́тва за Крым (30 октября 1941 — 4 июля 1942) — боевые действия советских и немецких войск в Крыму в ходе Великой Отечественной войны.





Предыстория

К концу сентября 1941 года войска нацистской Германии овладели Смоленском и Киевом, блокировали Ленинград. На юго-западном направлении противник также добился значительных успехов: в битве под Уманью и в «киевском котле» были разбиты основные силы Юго-Западного фронта РККА, была занята большая часть Украинской ССР. В середине сентября вермахт вышел на подступы к Крыму.

Крым имел стратегическое значение, как один из путей к нефтеносным районам Кавказа (через Керченский пролив и Тамань). Кроме того, Крым был важен как база для авиации. С потерей Крыма советская авиация лишилась бы возможности налётов на нефтепромыслы Румынии, а немцы смогли бы наносить удары по целям на Кавказе. Советское командование понимало важность удержания полуострова и сосредоточило на этом усилия, отказавшись от обороны Одессы.

Положение войск до начала операции

Единственный наземный путь в Крым лежал через Перекопский перешеек. В целом, оборона полуострова возлагалась на сформированную в августе непосредственно подчиняющуюся Ставке Верховного Главнокомандования 51-ю Отдельную армию под командованием генерал-полковника Ф. И. Кузнецова. Северное направление прикрывали три стрелковые дивизии: 276-я (ком. ген.-майор И. С. Савинов) — Чонгарский полуостров и Арабатскую стрелку, 156-я (ген.-майор П. В. Черняев) — Перекопские позиции, 106-я (полк. А. Н. Первушин) растянулась на 70 километров по южному берегу Сиваша. Три кавалерийские дивизии — 48-я (ген.-майор Д. И. Аверкин), 42-я (полк. В. В. Глаголев) и 40-я (полк. Ф. Ф. Кудюров), а также 271-я стрелковая дивизия (полк. М. А. Титов) имели противодесантные задачи. Четыре сформированные в Крыму дивизии — 172-я (полк. И. Г. Торопцев), 184-я (полк. В. Н. Абрамов), 320-я (полк. М. В. Виноградов), 321-я (полк. И. М. Алиев) охраняли побережье[6].

12 сентября передовые немецкие части вышли к Крыму. Командующий 11-й армией Манштейн принял решение создать группировку войск в составе: 54-го армейского корпуса, 30-го армейского корпуса,3-й румынской армии и 49 горного корпуса, снятого с ростовского направления, артиллерии, инженерных войск и зенитной артиллерии. Воздушную поддержку оказывали части 4-го воздушного флота люфтваффе.

К середине октября решением Ставки ВГК из Одессы была переброшена Приморская армия. Таким образом, советские войска стали насчитывать 12 стрелковых (вероятно, от двух до четырёх из них не были окончательно сформированы) и 4 кавалерийские дивизии. Вместе с тем, немцы смогли выделить для захвата Крыма 11-ю армию в составе 7 пехотных дивизий (по мемуарам Манштейна — шести: 22-й, 72-й, 170-й, 46-й, 73-й, 50-й) и румынского горного корпуса из двух бригад[Прим. 1].

Ход боевых действий

Бои за Перекоп

24 сентября немецкие войска силами двух пехотных дивизий (46-я и 73-я) при поддержке артиллерии и авиации перешли в наступление на Перекопском перешейке. В ходе тяжёлых боев им удалось к 26 сентября прорваться через Турецкий вал и овладеть городом Армянск. Контрудар, спешно организованный командующим оперативной группой генерал-лейтенантом П. И. Батовым прибывшими частями двух стрелковых и кавалерийской дивизий, к желаемому результату не привёл. К 30-му сентября советские войска отошли к Ишуньским позициям, где отбили попытки немцев развить наступление. Манштейн ввиду больших потерь а также того, что часть сил — моторизованная дивизия СС «Адольф Гитлер» и 49-й горный корпус, — были отвлечены на ростовское направление, отказался от дальнейшего продвижения. По немецким данным в результате боев было потеряно 135 орудий, 112 танков и 10 тысяч пленных[7].

Бои за Ишуньские позиции и оставление Крыма

18 октября 11-я немецкая армия силами трёх дивизий начала наступление на Ишуньские позиции. Их обороняли части 9-го стрелкового корпуса с помощью береговых батарей и отдельных подразделений Черноморского Флота. В течение 5 дней продолжались тяжёлые бои, в которых немцы постепенно теснили советские войска. 24 октября прибывшие части Приморской Армии нанесли контрудар и два дня вели с противником встречное сражение. Однако 26 октября Манштейн ввёл на стыке армий две свежие пехотные дивизии и 28 октября прорвал оборону. Части Красной Армии, оказывая разрозненное сопротивление лучше организованным и более подвижным соединениям вермахта, отошли к Севастополю, Керчи и частично рассеялись в гористой местности. Попытка отступавших советских войск закрепиться на Керченском полуострове оказалось безуспешной. В итоге, под давлением 42-го армейского корпуса немцев (три пехотные дивизии) остатки 51-й армии не смогли удержаться в Крыму и к 16 ноября были эвакуированы на Таманский полуостров. Приморская армия в составе пяти стрелковых и трёх кавалерийских дивизий отошла к Севастополю. Их преследовал 54-й армейский корпус (две пехотные дивизии и сформированная моторизованная бригада), кроме того 30-й армейский корпус в составе двух пехотных дивизий переходил Крымские горы, чтобы выйти к южному побережью Крыма и перерезать дорогу Алушта — Севастополь.

Оборона Севастополя

Севастопольский укрепрайон

Севастопольский оборонительный район (СОР) к началу Великой Отечественной войны был одним из самых укреплённых мест в мире. Сооружения СОР включали десятки укреплённых орудийных позиций, минные поля и др.

Береговая артиллерия Севастополя включала 3 дивизиона[8]:

  • 1-й отдельный артиллерийский дивизион (командир — майор К. В. Радовский):
    • Две бронебашенные батареи (ББ), или форта, вооружённые артиллерией крупного калибра. Форты ББ-30 (командир — капитан Г. А. Александер и ББ-35 (командир — капитан А. Я. Лещенко) были вооружены орудиями калибра 305-мм (по 4 орудия на каждой батарее);
    • полубашенная батарея № 10 (4 203-мм орудия);
    • открытая батарея № 54 (4 102-мм орудия);
  • 2-й отдельный артиллерийский дивизион (командир — майор С. Т. Черномазов):
    • береговые батареи № 2 (4 100-мм орудия), № 8 (4 45-мм орудия), № 12 (4 152-мм орудия), № 13 (4 120-мм орудия), № 14 (4 152-мм орудия, перевооружённая на 3 130-мм орудия);
    • береговые батареи № 18 (4 152-мм орудия) и № 19 (4 152-мм орудия);
  • отдельные подвижные батареи:
    • подвижная батарея № 724 (командир — капитан М. В. Спиридонов, 4 152-мм орудия);
    • подвижная батарея № 724 (командир — капитан Г. В. Ясинский, 4 152-мм орудия).

Военное производство в Севастополе

В осажденном Севастополе было налажено промышленное и кустарное производство 82-мм батальонных минометов БМ-37 и 50-мм ротных минометов[9], а также опытных 6-ти зарядных 50-мм автоматических минометов (с барабаном, как у револьвера[10]) — его разработал конструкторский отдел (30 конструкторов). Весной 1942 года большинство из полутора тысяч миномётов в войсках Севастопольского оборонительного района (СОР) составляли 50-мм и 82-мм миномёты именно севастопольского производства[11]. Всего было выпущено 930 82-мм минометов, 1326 50-мм минометов, а также производились мины для минометов на ИТК № 7 и на Мехстройзаводе — 109 400 шт. 82-мм мин, 140 600 шт. 50-мм мин, 55 тыс. взрывателей. Но конвоями в Севастополь привозилось больше боеприпасов — за май-июнь 1942 г. в Севастополь было доставлено 81 163 шт. минометных мин — 35 209 шт. для 50-мм, 42 082 шт. для 82-мм, 944 шт. для 107-мм и 8 928 шт. для 120-мм минометов

Также был налажен выпуск различных видов боеприпасов (снарядов, мин заграждения, гранат), ремонт всех видов оружия и даже пяти действующих в СОР бронепоездов (постройка последнего из них — знаменитого бронепоезда «Железняков» — закончилась в Севастополе уже 4 ноября 1941 года[12]). Оборонная продукция выпускалась на Севастопольском морском заводе № 201 (в кооперации с 54-м ремзаводом) и на заводе ГАРО (в кооперации с артелью «Молот»).

Судоремонтники и водолазы сумели снять четыре 130-мм орудия Б-13 и 4 100-мм орудия с двух потопленных в 1941 году эсминцев «Совершенный» и «Быстрый», плюс 7 башенных орудий с легкого крейсера «Червона Украина» и установили их на новых батареях[13][неавторитетный источник? 873 дня] береговой обороны № 111—116 (Нахимовский мыс, Малахов курган, в районе Английского кладбища, на хуторе Дергачи, на ст. Мекензиевы Горы, на Максимовой Даче и на старой батаре № 19, частично вывезенной из Балаклавы в район балки совхоза № 10[14])[неавторитетный источник? 873 дня], которые были укомплектованы моряками с этих кораблей.

С началом войны были прекращены работы по созданию линкоров типа «Советский Союз» и в Северной бухте Севастополя осталась секция корпуса нового линкора (собрана для проверки прочности конструкции при торпедных взрывах). Прочность секции, а также её размеры (47х25х15 м) навели на мысль использовать ее в качестве плавучей батареи. За 15 дней секцию отремонтировали, оснастили электростанцией, кубриками, погребами боеприпасов, вооружили и закамуфлировали под цвет моря. Первоначально на ней установили два 130-мм морских орудия, четыре 76,2-мм зенитных орудия, три 37-мм автоматические пушки, три 12,7-мм зенитных пулемета ДШК и два зенитных прожектора со средствами наблюдения и связи. Позже 130-мм пушки были сняты и переданы на сушу, а зенитное вооружение усилено счетверенным 7,62-мм пулеметом. Экипаж батареи первоначально составлял 130 человек, которыми командовал старший лейтенант С. Я. Мошенский. 16 августа 1941 года плавбатарея была отбуксирована в море и поставлена на якоря в четырех милях к северо-западу от Херсонесского маяка, в Казачьей бухте и там открыла огонь по немецким самолетам. С этого дня уникальная плавбатарея № 3 вошла в систему ПВО базы и города и своей эффективностью заслужила прозвище «Не тронь меня…»[15]

Для продолжения производства минометов и боеприпасов с усилением обстрелов и бомбежек на южном берегу Северной бухты в районе Троицкой балки на глубине 60 метров, в штольнях недостроенного подземного объекта «Крот»[16] (по плану его площадь должна была составить 30 тыс. м2 на двух уровнях, разделенных 30 метрами породы, планировали построить два турбогенератора мощностью 25 МВт, с бункерами для хранения топлива, трансформаторными и насосными станциями, помещениями для персонала[17]) к ноябрю 1941 года создали так называемый Спецкомбинат №1[18][19]. Спецкомбинат использовал оборудование Севастопольского морского завода имени Серго Орджоникидзе № 201, а также других предприятий Севастополя, эвакуированных заводов из Симферополя (завод «Красный металлист») и Евпатории. Рабочие условия в нём были ужасными (сырость, нехватка воздуха), но профессиональные рабочие и наскоро обученные жители (школьники, студентки, домохозяйки — см. фото[20]) работали в нём по 12-16 часов в сутки. Спецкомбинат проработал до ночи 28 июня 1942 года, до остановки последней электростанции, после чего рабочих из него вывели, а штольни подорвали.

Первый штурм

В советской историографии первым штурмом Севастополя принято считать попытки немецких войск с ходу захватить город в течение 30 октября — 21 ноября 1941 года[Прим. 2]. Карта боевых действий[21].

С 30 октября по 11 ноября велись бои на дальних подступах к Севастополю, со 2 ноября начались атаки внешнего рубежа обороны крепости. Сухопутных частей в городе не оставалось, защита осуществлялась силами морской пехоты Черноморского флота, береговыми батареями, отдельными (учебными, артиллерийскими, зенитными) подразделениями при огневой поддержке кораблей. Правда, и у немцев к городу вышли только передовые отряды. Одновременно в город отходили части рассеянных советских войск. Советская группировка насчитывала вначале около 20 тысяч человек.

В конце октября Ставка ВГК решила усилить гарнизон Севастополя силами Приморской армии (командующий — генерал-майор И. Е. Петров), до тех пор защищавшей Одессу. 16 октября оборона Одессы была прекращена и Приморская армия была морем переброшена в Севастополь. Силы подкрепления составили до 36 тысяч человек (по немецким данным — более 80 тысяч[22]), около 500 орудий, 20 тысяч тонн боеприпасов, 10 танков Т-26 и другие виды вооружений и материалов. Таким образом, к середине ноября гарнизон Севастополя насчитывал, — по советским данным, — около 50-55 тысяч человек.

9—10 ноября вермахту удалось полностью окружить город с суши, однако в течение ноября к своим пробивались силы арьергарда, в частности, части 184-й стрелковой дивизии НКВД, прикрывавшей отход 51-й армии.

11 ноября с подходом основной группировки 11-й армии вермахта завязались бои по всему периметру[23] . В течение 10 дней наступавшим удалось незначительно вклиниться в передовую полосу обороны после чего в сражении наступила пауза. 21 ноября, после обстрелов с береговых батарей, двух крейсеров и линкора «Парижская Коммуна», вермахт прекратил штурм города.

Десант в Евпатории

5 января 1942 года Черноморский флот произвел высадку десанта в порту Евпатории силами батальона морской пехоты (командир — капитан-лейтенант К. Г. Бузинов). Одновременно в городе вспыхнуло восстание, в котором участвовала часть населения города и прибывшие на подмогу партизаны. На первом этапе операция шла успешно, румынский гарнизон силой до полка был выбит из города. Однако вскоре немцы подтянули резервы. В завязавшихся уличных боях противнику удалось одержать верх. 7 января бой в Евпатории был окончен. Силы десанта частично погибли в неравном бою, частично попали в плен[22].

Керченский десант

26 декабря 1941 советское командование предприняло попытку стратегического наступления в Крыму, известную как «Керченский десант». В конце января 1942 на Керченском полуострове был образован Крымский фронт РККА. Несмотря на первоначальный успех, наступление советской армии было остановлено. В конце мая 1942 года противник разгромил основные силы Крымского фронта в ходе операции «Охота на дроф», после чего начался третий штурм Севастополя.

Действия авиации

ВВС СССР

В начале войны был построен аэродром «Херсонесский Маяк» прямо на мысе Херсонес (сохранилась схема аэродрома[24]). Помимо зенитных дивизионов на суше[25] со стороны Казачьей бухты аэродром прикрывала уникальная плавучая зенитная батарея № 3 по прозвищу «Не тронь меня!»[26], которая сбила 22 самолета противника за 9 месяцев, но к 19 июня у неё практически не осталось снарядов.

Перед вторым штурмом Севастополя на мысе Херсонес все самолеты были укрыты в мощных бетонных капонирах. Но на аэродроме в ходе последнего штурма разорвалось около 13 тыс. артиллерийских снарядов и почти 2500 авиабомб, уничтоживших 30 и повредивших 36 самолетов[27].

Недостаток снарядов для зенитной артиллерии, отсутствие достаточного количества истребительной авиации и главное полное превосходство противника в воздухе катастрофическим образом сказалось на обороне Севастополя во время третьего штурма города. Были проблемы и с авиационным бензином, особенно когда с середины июня 1942 его пришлось возить подводными лодками — к 15 июня оставалось авиабензина марки Б-78 на пять суток бо­ев, Б-74 — на шесть, а бензина Б-70, расходуемого как само­летами, так и автомобилями, всего на два дня[28].

Хроника действий ВВС и Херсонеского аэродрома в дни последнего штурма

  • 29 июня авиация СОР последний раз вылетала на штурмовку противника с Херсоненского аэродрома: два ИЛ-2 и три И-16.
  • С 22 июня и по 30 июня специальная московская авиагруппа начала выполнять грузовые рейсы самолетами Ли-2 или ПС-84 «Дуглас» на Херсонесский аэродром (по 12-15 самолетов или 18-25 тонн груза в сутки). Так ночью 30 июня эта группа доставила в СОР 25 тонн боезапаса и 1.6 тонны продовольствия, а вывезла 7 раненных, 179 человек командного состава и 5 тонн груза. Один ПС-85 был задержан (спрятан в капонире) для эвакуации начсостава.
  • 30 июня ночью авиация ЧФ со стороны Кавказа выполнила только 22 самолета-вылета на бомбежку противника у Севастополя и 4 у Ялты.
  • 30 июня ночью три самолета У-2 с Херсонеского аэродрома вылетали на сброс продуктов партизанам в Крымских горах.
  • 30 июня были по приказу уничтожены (сброшены в море у мыса Фиолент) два радара ПВО типа РУС-2. ПВО прекратило свою оперативную службу.
  • 30 июня вечером все исправные самолеты (6 ЯК-3, 7 ИЛ-2, 1 И-15бис, 2 И-153, 1 ЛаГГ-3) улетели с Херсонеского аэродрома на аэродром Анапа. Остальные самолеты были разобраны или сожжены.
  • 1 июля ночью на аэродром прибыли 13 из 16 вылетевших из Краснодара транспортных самолётов ПС-84 и привезли 23.6 тонн боеприпасов, 1.2 тонны продовольствия. Вывезли 49 раненных и 183 командира с 350 кг секретных документов. Комендант Херсонеского аэродрома майор Попов самоустранился от командования и улетел первым же самолетом. Бардак при посадке в самолеты привел к тому, что многие из назначенных не смогли эвакуироваться. Тогда же по приказу Ставки, на 14-ом самолёте ПС-84 (стоявшем в отдельном капонире за ночь до этого) улетел адмирал Октябрьский[29].
  • 1 июля к Севастополю летали гидросамолёты ЧФ: «Чайка», ГСТ-9 и десять МБР-2. Они вывезли из бухты Казачьей около 56 человека (в основном раненных).
  • 1 июля ночью авиация ВВС со стороны Кавказа выполнила 17 бомбовых самолёто-вылетов по целям у Севастополя. В ту же ночь авиация ЧФ со стороны Кавказа выполнила 32 самолёта-вылета по целям у Севастополя.
  • 2 июля в 5 утра летчику Королеву удалось улететь с Херсонесского аэродрома на самолёте УТ-1. Прилетев в Новоросийск, он доложил о состоянии фронта в Севастополе: «… линия боевого соприкосновения проходит на левом фланге от бухты Камышовой, а на правом — на подступах к 35-ой батарее. … Сгорело три самолета ЯК, три самолёта У-2, и один ПС-84…».
Люфтваффе

Действия группы армий «Юг» поддерживал 4-й флот люфтваффе, в начале вторжения в СССР состоявший из двух авиакорпусов — IV и V, общим числом около 750 самолетов всех видов[31]. Зимой 1941 года V авиакорпус из состава флота был переведен на средиземноморский театр[Прим. 3]. В начале мая 1942 года для поддержки наступления против керченской группировки советских войск в Крым был переброшен VIII авиакорпус люфтваффе под командованием В. фон Рихтгоффена, специально предназначенный для поддержки важных наземных операций (См. Операция «Охота на дроф»). После завершения боев на Керченском полуострове VIII корпус был переброшен под Севастополь. С началом активного наступления, Севастополь подвергался массированным авиаударам: в среднем самолеты люфтваффе совершали 600 боевых вылетов в день. Было сброшено около 2,5 тыс. тонн фугасных бомб, в том числе крупных калибров — до 1000 кг[32].

Благодаря господству в воздухе, немецкая авиация смогла также нанести значительный урон Черноморскому флоту и перевозкам по морю[33]:

1941
1942

Бездействие советских ВВС позволили вермахту применять тяжёлые осадные орудия, такие, как мортиры типа «Карл».

Накануне решающего штурма бомбардировщики люфтваффе, не встречая никакого сопротивления советских ВВС, подвергли укрепления города бомбардировке с применением тяжёлых бомб SC1000, SC1800 и SC2500[39].

Второй штурм

Оборона Севастополя с суши опиралась на серию крупных долговременных сооружений (артиллерийских фортов)[40]. Для разрушения фортов немцы применили осадную артиллерию крупных калибров. Всего на периметре в 22 км было расположено свыше 200 батарей тяжёлой артиллерии. Большинство батарей состояло из обычной полевой артиллерии крупных калибров, включая тяжёлые гаубицы 210 мм, и тяжёлые гаубицы 300 и 350 мм, сохранившиеся со времён Первой мировой войны. Были также применены сверхтяжёлые осадные орудия:

Под Севастополем также в первый и последний раз было использовано сверхтяжёлое 800-мм орудие класса «Дора»[43]. Орудие общей массой более 1000 тонн было тайно доставлено из Германии и размещено в специальном укрытии, вырубленном в скальном массиве в районе Бахчисарая. Орудие вступило в строй в начале июня и выпустило, в общей сложности, пятьдесят три 7-тонных снаряда. Огонь «Доры» был направлен против фортов ББ-30, ББ-35[44], а также подземных складов боеприпасов, расположенных в скальных массивах. Как выяснилось позднее, один из снарядов пробил скальный массив толщиной 30 м[45]. Против менее укреплённых ДОТов и ДЗОТов широко применялись зенитные 88-мм орудия, и скорострельные зенитные орудия 20-мм и 37-мм, ведшие огонь прямой наводкой.

Первоначально немецкое командование планировало начало штурма на 27 ноября 1941 года, однако из-за погодных условий и действий партизан к 17 ноября из строя вышло 50 % авто-гужевого транспорта и 4 паровоза из 5-ти, имевшихся в распоряжении 11 армии[46], вследствие чего штурм начался 17 декабря. После массированной артиллерийской подготовки, немецкие части перешли в наступление в долине р. Бельбек. 22-я Нижнесаксонская и 132-я пехотная дивизии смогли прорваться в зону укреплений южнее долины, 50-я и 24-я дивизии, понеся большие потери, и не смогли продвинуться дальше[47].

После высадки советского десанта в Феодосии немецкое командование было вынуждено перебросить 170-ю пехотную дивизию на Керченский полуостров, вместе с тем остальные части продолжали штурм крепости. Немецкие войска смогли приблизиться к форту «Сталин». Однако к 30 декабря наступательные возможности 11-й армии иссякли. По словам Манштейна, отвод немецких частей на исходные рубежи являлся его инициативой[48], советская историография утверждает что немецкие войска были выбиты рядом контрударов. Карта боевых действий[49].

Последний штурм

Для летнего штурма немецкое командование в составе 11-й армии использовало силы шести корпусов:

  • 54-й армейский: 22-я, 24-я, 50-я, 132-я пехотные дивизии;
  • 30-й армейский: 72-я, 170-я пехотные, 28-я легкая дивизии;
  • 42-й армейский: 46-я пехотная, моторизованная бригада Гроддека;
  • 7-й румынский: 10-я, 19-я пехотная, 4-я горная дивизии, 8-я кавалерийская бригада;
  • Румынский горный: 1-я горная, 18-я пехотная дивизии, 4-я горная бригада;
  • 8-й авиационный корпус[50].

42-й армейский и 7-й румынский корпуса располагались на Керченском полуострове, их части предполагалось использовать для замены дивизий, которые понесут наибольшие потери. 46-я пехотная и 4-я горная дивизии во второй фазе штурма заменили 132-ю и 24-ю дивизии. Предвидя большие потери, командование 11-й армии затребовало дополнительно три пехотных полка, которые были использованы в последней стадии сражения[51]. Для проведения наземных боев использовались несколько зенитно-артиллерийских полков 8-го авиационного корпуса[52]. В распоряжении армии находились также 300-й отдельный танковый батальон, три дивизиона самоходных установок, 208 батарей орудий (не считая зенитных) в том числе 93 батареи тяжелых и сверхтяжелых орудий[53]. Оценивая мощь артиллерии, Манштейн говорит: «В целом во Второй Мировой войне немцы никогда не достигали такого массированного применения артиллерии». Сравнивая силы сторон в живой силе, он дважды утверждает, что количественно немецко-румынская армия и советский гарнизон были равны[54][55].

В книге «Утерянные Победы» приводятся сведения, имевшиеся в распоряжении штаба 11-й армии о советских силах, находящихся в Севастополе: Штаб Приморской армии, 2-я, 95-я, 172-я, 345-я, 386-я, 388-я стрелковые дивизии, 40-я кавалерийская дивизия, 7-я, 8-я, 79 бригады морской пехоты[55]. По мнению Манштейна, 7 советских дивизий и 3 бригады «по меньшей мере равны» 13-ти дивизиям, авиационному корпусу и 3-м бригадам (не считая отдельных пехотных и артиллерийских полков, и многочисленных частей, входивших в каждое из 6-ти корпусных управления).


Штурм начался 7 июня. Упорная борьба и контратаки защитников продолжались более недели. В атакующих немецких ротах осталось в среднем по 25 человек. Карта боевых действий (до утра 30 июня)[56].

  • 2 июня на подходе к Севастополю потоплен танкер «Михаил Громов»[57] в охранении двух БТЩ и четырех СКА[58].
  • 8 июня были потоплены корабли — гидрографическое судно и эсминец «Совершенный» (ранее подорвался на минном заграждении).
  • 10 июня были потоплены корабли — транспорт «Абхазия» и эсминец «Свободный» (см. фото[59][60]).
  • 13 июня были потоплены корабли — транспорт «Грузия» (при подходе к Минной пристани[61]), ТЩ-27, СКА-092.

Перелом наступил 17 июня: на южном участке атакующие заняли позицию, известную как «орлиное гнездо» и вышли к подножию Сапун-горы.

На северном участке 17 июня был захвачен форт «Сталин» и подножие Мекензиевых высот. В этот день пало ещё несколько фортов, включая батарею ББ-30 (как её называли немцы, форт «Максим Горький-1»[Прим. 4]).

За 18-23 июня, несмотря на перевод на северный участок свежего пополнения (прибывшего 12-13 июня на крейсере «Молотов» и эсминцах) в 2600 человек, все советские войска выше Северной бухты либо были уничтожены, либо сдались после израсходования всех боеприпасов, либо продолжали отбиваться в изолированных укреплениях и укрытиях (типа Константиновского форта, который последние защитники покинули вплавь утром 24 июня[62]).

  • 18 июня были повреждены (и авиацией и артиллерией) корабли со снабжением, включая лидер «Харьков», а крейсер «Коминтерн»[63] отказался входить в бухту. Ночью санитарный транспорт «Белосток» (используя свой ход в 14 узлов) последним из транспортных судов вошел в Северную бухту и отшвартовался у холодильника. На утро из-за артобстрела вынужден прервать разгрузку и с двумя пробоинами ниже ватерлинии вышел в море, имея на борту около 400 раненых и менее 100 эвакуируемых. В 2 часа ночи 19 июня южнее мыса Фиолент был потоплен вражескими ТКА[64].

С этого момента немецкая артиллерия могла обстреливать Северную бухту, и подвоз подкреплений и боеприпасов в нужном объеме стал невозможен. Снабжение стало осуществляться скоросными лидерами (лидер «Ташкент» последний раз прибыл в Севастополь ночью 26-27 июня с пополнением и боеприпасами, вывез из города более 2100 человек и фрагменты знаменитой панорамы, при этом подвергся непрерывным атакам 90 самолетов с 5 по 9 утра, получил серьезные повреждения и потерял ход около Тамани — отбуксирован в Новоросийск) и мелкими быстроходными кораблями (типа БТЩ и СКА), подводными лодками в бухты Карантинная, Стрелецкая, Камышовая и мыс Херсонес.

Однако внутреннее кольцо обороны ещё сохранилось, инженерные укрепления Севастополя были велики[65] и их лобовой штурм не предвещал немцам ничего хорошего.

27 июня вся зенитная артиллерия СОР (кроме Херсонеского аэродрома) осталась без боеприпасов, натиск вражеской авиации усилился многократно — даже завезенные ночью боеприпасы было трудно доставить к линии фронта. Орудия без снарядов стали стягивали к районам от бухты Стрелецкой к бухте Казачей (севернее мыса Херсонес).

Манштейн принял решение атаковать внутреннее кольцо не в лоб с юго-востока, а во фланг с севера, для чего предстояло переправиться через Северную бухту. Южный берег бухты был сильно укреплён, и десант представлялся практически невозможным, именно поэтому Манштейн решил сделать ставку на неожиданность. В ночь с 28-го на 29-е июня, в 2 часа ночи, без выделенной артиллерийской подготовки, передовые части 30-го корпуса на надувных лодках (см. фото[66]) скрытно переправились через бухту под прикрытием дымовой завесы и внезапно атаковали в 4-ех местах (17 лодок и один катер были потоплены). Им удалось закрепиться только в районе Воловьей балке, потом выйти вверх, на Суздальскую гору и высадить ещё один десант в районе Килен-балки. К полудню поселок Инкерман был утерян, склады боеприпасов в нем при отступлении были подорваны, заблокировав проход вдоль бухты по ж.д. Весь фронт сместился к западу от Килен-балки, по линии Камчатский редут — Редут Виктория.

29 июня около 3 ночи немцы также попытались высадить десант на мысе Херсонес. 12 моторных шхун из Ялты были обнаружены у мыса Фиолент и 9 из них было потоплено 18-ой береговой батареей[67], несмотря на демонстрацию ложного десанта торпедными катерами противника восточнее, у Георгиевского монастыря (с подрывом начиненного взрывчаткой катера у берега).

29 июня к 16-17 часам из-за недостатка боеприпасов прекратила огонь артиллерия СОР в районе гора Суздальская, хутор Дергачи, и в районе Сапун-гора (большая часть 386 с.д. сбежала оттуда из-за мощного обстрела ещё утром) — на ключевом участке второй линии обороны случился прорыв. К вечеру противник занял эти районы, втащил туда артиллерию и смог вести обстрел всего города. Это было ключевым моментом, так как с Сапун-горы простреливается весь район Севастополя и мыса Херсонес.

30 июня в береговой обороне осталось всего 5 батарей с небольшим запасом снарядов. Армия имела 1529 снарядов среднего калибра и немного противотанковых. Все тыловые подразделения армии и флота приступили к уничтожению запасов и средств, перевозка грузов была прекращена, грузовики стояли беспорядочно вдоль берегов Херсонесского полуострова[68], где и были затем уничтожены (см. фото[69][70]).

Эвакуация

30 июня пал Малахов курган. К этому времени у защитников Севастополя стали заканчиваться боеприпасы, и командующий обороной вице-адмирал Октябрьский получил разрешение Ставки ВГК на эвакуацию. План эвакуации предусматривал вывоз только высшего и старшего командного состава армии и флота, партактива города. Эвакуация остальной части военнослужащих, в том числе и раненых, не предполагалась[71][72].

Эвакуация высшего командования началась с помощью авиации. 13 самолетов ПС-84 вывезли на Кавказ 222 начальника и 49 раненых. Около 700 человек начальствующего состава были вывезены подводными лодками. Ещё несколько тысяч смогли уйти на лёгких плавсредствах Черноморского флота. Командующий Приморской армии генерал Петров был эвакуирован на подводной лодке Щ-209 вечером 30 июня[73].

1 июля сопротивление защитников самого города прекратилось, в ночь на 2 июля была подорвана бронебашенная батарея № 35, на которой не осталось снарядов, но которая сражалась и на тот момент не была захвачена противником[74][75]. Далее сопротивление было спонтанным, кроме мыса Херсонес и отдельных разрозненных очагов, в которых отдельные группы советских воинов продолжали сражаться вплоть до 9-12 июля. 81-й отдельный танковый батальон 2 июля в районе Казачьей бухты потерял в бою последние 4 машины[76]. А последний танк Т-26 (с 15 снарядами) из 125-го отдельного танкового батальона (майор Листобаев с политруком и 5 бойцами) вступил в последний бой 3 июля в районе Казачьей бухты[77].

Из справки начальника Управления Особых отделов НКВД СССР В. С. Абакумова от 1 июля 1942 г.:

«В беседе со мной […] командующий Черноморский флотом т. Октябрьский, находящийся в Новороссийске, о положении в Севастополе сообщил: […] в ночь с 30 июня на 1 июля противник ворвался в город и занял районы: вокзал, Исторический бульвар, Херсонесский аэродром и др. Оставшиеся бойцы дерутся героически, в плен не сдаются, при безвыходном положении уничтожают сами себя. […] Севастополя, как города, нет, разрушен»

— ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 561. Л. 4[30]

Остатки Приморской армии, лишённые высшего командования, отошли на мыс Херсонес, где сопротивлялись ещё три дня. Основная часть солдат и командиров сдалась после мощного артобстрела, бомбежки и расчленения обороны между Казачьей бухтой и бронебашенной батареей № 35 в 14-15 часов 4 июля[77]. Немецкий генерал Курт фон Типпельскирх заявил о захвате на мысе Херсонес 100 тыс. пленных, 622 орудий, 26 танков и 141 самолёта[78][79]. Манштейн более осторожно сообщает о том, что на крайней оконечности полуострова было взято в плен 30 000 бойцов Красной Армии[80] и около 10 000 в районе Балаклавы[81]. По советским архивным данным число пленных не превышало 78 230 человек[79], а захвата авиационной техники вообще не было: остававшиеся в строю на момент 3-го штурма самолёты были частично передислоцированы на Кавказ, частично сброшены в море и затоплены[79]. В период с 1 по 10 июля 1942 года из Севастополя всеми видами транспортных средств было вывезено 1 726 человек, в основном, командно-политический состав армии и флота[82].

3 июля 1942 года Совинформбюро дало сводку о потере Севастополя:

Севастополь оставлен советскими войсками, но оборона Севастополя войдёт в историю Отечественной войны Советского Союза как одна из самых ярких её страниц.

— Сообщение Советского Информбюро от 3 июля 1942 года[83]

Результаты

Общие потери советских войск за весь период обороны Севастополя с 30 октября 1941 года по начало июля 1942 года составили 200 481 чел., из них безвозвратные потери — 156 880 чел., санитарные — 43 601 чел[30]. За взятие Севастополя командующий 11-й армией Э. фон Манштейн получил звание фельдмаршала, а весь личный состав армии — специальный нарукавный знак «Крымский щит».

Потеря Севастополя привела к ухудшению положения Красной Армии и позволила немецким войскам продолжить наступление к Волге и на Кавказ. Была потеряна более чем стотысячная группировка, располагавшаяся на стратегически важном участке фронта. Советская авиация более не могла угрожать румынским нефтяным промыслам в Плоешти, советский флот потерял возможность действовать на коммуникациях противника в северной и северо-западной части Чёрного моря. Помимо закалённых в боях бойцов Приморской армии, были потеряны квалифицированные кадры из числа жителей города-крепости.

Основными причинами падения Севастополя некоторые авторы[68] считают:

1. Недостаток запаса артиллерийских снарядов к началу третьего штурма (снабжение «перетянул» на себя Крымский фронт на Керченском полуострове)

2. Почти полная блокада Севастополя с моря, не позволявшая подвозить боеприпасы. Для сравнения. В ноябре 1941 г. транспорты совершили 178 рейсов в Севастополь, в том числе 147 — с походным охранением. В декабре 1941 г. сделали 161 рейс, из них 147 — в охранении кораблей. А с января по июнь 1942 г. они совершили 174 рейса в Севастополь (с новыми индивидуальными маршрутами), то есть примерно столько, сколько за ноябрь 1941 г.

3. Полное превосходство противника в воздухе, препятствующее переброске боеприпасов и войск не только в СОР, и даже в самом СОР от берега к линиям обороны.

4. Непродуманное, поспешное решение о немедленной эвакуации огромной части командного состава (и самоустранение ещё большой части начсостава от задач обороны ради собственной эвакуации) приведшее к почти полной потере управления войсками, отступлению с подготовленных позиций, панике, анархии и беспорядкам в районе аэродрома и пирсов 35-ой батареи.

Про недостаток боеприпасов для артиллерии достаточно полно говорит статистика (данные 1995 года научной группы командующего флотом при музее КЧФ по историческому исследованию событий последних дней обороны Севастополя):

К апрелю 1942 года доставка боеприпасов в СОР сократилась в 4 раза — все ресурсы шли на поддержку Крымского фронта на Керченском полуострове. Всего за июнь 1942-го в Севастополь транспортные суда добрались только пять раз, крейсера, лидеры, эсминцы и другие корабли Черноморского флота 28 раз, подводные лодки совершили более полусотни переходов. Вместе с транспортной авиацией они доставили в Севастополь 23 500 человек пополнений и примерно 11,5 тысячи тонн грузов, в том числе 4,7 тысячи тонн боеприпасов[84].

7 июня, к началу третьего штурма СОР у защитников имелось артиллерийских снарядов:

  • для крупного калибра — меньше 2.5 боекомплектов,
  • для среднего калибра — меньше 3 боекомплектов,
  • для мелкого калибра — меньше 6 боекомплектов,
  • для минометов — около 1 боекомплекта

(для сравнения — во время второго штурма Севастополя артиллерия СОР израсходовала около 4 боекомплектов снарядов).

В первые 10-12 дней третьего штурма Севастополя обороняющиеся расходовали около 580 тонн снарядов в сутки, нанося огромный урон атакующим. Потом расход резко снизился до 1/3 и затем до ¼ этой нормы.

20 июня, одновременно прекратилась и доставка боеприпасов транспортными кораблями. Все боеприпасы поступали только мелкими партиями на небольших, быстроходных военных кораблях (базовые тральщики, сторожевые катера), подводных лодках и самолетах (ночью).

Доставлялось в сутки (согласно донесению маршала Буденного Василевскому) по: 250 тонн боеприпасов, 65 тонн бензина, 545 бойцов пополнения.

Нужно было: 300 тонн боеприпасов, 90 тонн бензина, 1000 бойцов пополнения[68].

28 июня доставлено (2 тральщиками, 3 подлодками) 330 человек пополнения, 180 тонн боеприпасов, 35 тонн бензина. Вывезли 288 раненных.

29 июня (4 подлодками) — 160 тонн боеприпасов, 81 тонна бензина. Затем доставка только самолетами (30 июня — 25 тонн. 1 июля — 23.6 тонн).

Замысел операции Манштейна «Лов осетра» (по-немецки Unternehmen «Störfang») состоял именно в блокаде СОР с моря (подлодками, минами, торпедными катерами и авиацией), разрушении инженерной обороны (не считаясь с огромными затратами боеприпасов), с постепенным захватом Севастополя и уничтожении Черноморского флота в ходе эвакуации гарнизона. Все задачи операции были выполнены кроме последней, так как Черноморский флот просто не пришел эвакуировать жителей и защитников Севастополя. Главная задача вермахта сводилась к высвобождению 11-й армии из под Севастополя для дальнейшего использования на направлениях главных ударов летней кампании 1942 года.

По мнению Манштейна, после взятия Севастополя силы подчиненной ему армии следовало перебросить через Керченский пролив на Кубань, чтобы отрезать пути отхода Красной Армии, отступавшие перед группой армий «А» с нижнего Дона к Кавказу, или, по крайней мере, держать в резерве позади южного фланга, что возможно, предотвратило бы разгром немецких войск под Сталинградом[85]. Немецкое командование, в разгар летнего наступления, было вынуждено дать частям 11-й армии и румынских корпусов отдых продолжительностью шесть недель, который был использован для получения пополнений. Сам Манштейн до 12 августа находился в отпуске в Румынии[86]. Однако после его возвращения выяснилось, что из 13-ти дивизий, 3-х бригад и шести корпусных управлений, задействованных на Крымском полуострове, для дальнейших операций можно было использовать только четыре дивизии и два корпусные управления:

  1. 7-й румынский корпус в составе 10-й и 19-й пехотных дивизий направлен в район Сталинграда;
  2. штаб 42-го корпуса и 42-я дивизия переброшены на Тамань;
  3. 72-я дивизия задействована в группе армий «Центр»(на второстепенном участке).

50-я немецкая дивизия, румынский горный корпус: 1-я и 4-я горные, 18-я пехотная дивизии, 4-я горная бригада, 8-я кавалерийская бригада были оставлена в Крыму; 22-я дивизия была отправлена на Крит, где и оставалась до конца войны (в боевых действиях в Северной Африке участия не принимала); штабы 54-го и 30-го корпусов, 24-я, 132-я, 170-я, 28-я легкая (горнострелковая) дивизия были отправлены под Ленинград. Как пишет Манштейн: «предстояло выяснить возможности для нанесения удара и составить план наступления на Ленинград»[86].

Память

К празднованию 50-летия победы на Сапун-горе была воздвигнута часовня святого Георгия, имеющая форму пули. На её возведение ушло ровно 77 дней, и 6 мая 1995 года часовня была освящена митрополитом Киевским и всея Украины Владимиром. Архитектором выступил Г. С. Григорьянц, ангел у креста выполнен по эскизам протоиерея Николая Доненко. Авторство иконы Георгия Победоносца принадлежит Заслуженному художнику Украины Г. Я. Брусенцову, а мозаичный вариант (располагающийся над входом) изготовил художник В. К. Павлов.

В искусстве

Фотоархив

См. также

Напишите отзыв о статье "Оборона Севастополя (1941—1942)"

Примечания

  1. Вопрос о наличии у немцев танков в начальной фазе битвы трактуется источниками по-разному. Советские источники утверждают о десятках танков (до двух сотен), в том числе T-IV (Батов П. И. В походах и боях. — М., Воениздат, 1974 — примечания 11, 14). Немецкие источники, в первую очередь Манштейн, говорят о полном отсутствии танков. По штату в немецких пехотных дивизиях танков не было, но были самоходные штурмовые орудия StuG III. Одновременно в румынских частях находилось некоторое количество лёгких танков.
  2. Западные историки не выделяют эти атаки в отдельную фазу битвы
  3. Общая численность немецкой авиации на Восточном фронте к зиме 1941/42 годов сократилась до 1700 машин («Операции люфтваффе», стр. 237)
  4. Немцы дали собственные условные названия фортам и укрепленным позициям Севастополя. Среди этих названий были: «Сталин», «Молотов», «Максим Горький 1» и «Максим Горький 2», «Сибирь», «ЧК» и «ГПУ».

Напишите отзыв о статье "Оборона Севастополя (1941—1942)"

Примечания

  1. 1 2 Ванеев Г. И. Севастополь, 1941-1942. Хроника героической обороны. — Киев: Украина, 1995. — Т. 2. — С. 157—159. — ISBN 5-319-01374-4.
  2. Форжик Р. Севастополь 1942: Триумф фон Манштейна
  3. Н. Шефов. Битвы России. АСТ Москва 2002 г., с. 508
  4. Комментарии Б. Переслегина к Э. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002 г., с. 316
  5.  (англ.) Форжик Р. Севастополь 1942: Триумф фон Манштейна, Robert A. Forczyk: Sevastopol 1942: von Manstein’s triumph. Osprey, Oxford 2008, ISBN 978-1-84603-221-9.
  6. Батов П. И. В походах и боях. — М., Воениздат, 1974 — с.29
  7. Манштейн «Утерянные победы» М., AST, 2003 — с. 236
  8. А. Б. Широкорад. Артиллерийские батареи Крыма//«Техника молодёжи», спецвыпуск «Крымский „мост“», 3 (998)/2016, стр. 41
  9. С.В. Рузаев. [sevdig.sevastopol.ws/stat/minen.html Производство минометного вооружения на предприятиях Севастополя в 1941-1942 гг.]. Подземный Севастополь.
  10. [blackseafleet-21.com/news/18-11-2012_uchastnitsa-oborony-sevastopolja-rasskazala-o-rabote-na-spetskombinate-1 Участница обороны Севастополя рассказала о работе на Спецкомбинате №1]. Флот - 21 век (18 ноября 2012).
  11. Н. И. Крылов. Не померкнет никогда.. — Москва: Воениздат, 1984. — С. 453.
  12. [warday.info/voennaja_istorija/1635-zelenyy-prizrak-sevastopolya.html "ЗЕЛЁНЫЙ ПРИЗРАК" СЕВАСТОПОЛЯ]. WARDAY "Военный обозреватель (23 июня 2015).
  13. [u-96.livejournal.com/1318608.html?thread=17010384 Информация к размышлению].
  14. [u-96.livejournal.com/1306263.html куда пошли орудия?].
  15. [www.rosflot.ru/date/08/16.shtml "Не тронь меня..."].
  16. [www.another.kiev.ua/obekt-krot-ogromnaya-zabroshennaya-podzemnaya-elektrostanciya/ Объект "Крот" - огромная заброшенная подземная электростанция].
  17. [www.e-reading.club/chapter.php/1033327/2/Horsun_-_Rassekrechennyy_Krym_Ot_lunodroma_do_bunkerov_i_yadernyh_mogilnikov.html Севастополь — подземный город].
  18. [smorodina.com/objects/spetskombinat-1 Спецкомбинат № 1].
  19. [www.zb-estate.com/articles_crimea/23/ Военный спецкомбинат № 1 в Троицкой балке Севастополя].
  20. [fototelegraf.ru/wp-content/uploads/2014/04/vov-v-sevastopole-43.jpg Один из цехов производства Севастопольского подземного военного Спецкомбината №1.].
  21. [warspot-asset.s3.amazonaws.com/articles/pictures/000/014/895/content/pervyy-shturm.jpg Карта первого штурма Севастополя в 1941 году].
  22. 1 2 [militera.lib.ru/memo/german/manstein/index.html Э. фон Манштейн «Утерянные победы»]
  23. В состав 11-й армии в конце 1941 входили: LIV пехотный корпус (четыре пд), XXX пехотный корпус (три пд) и румынский горно-стрелковый корпус (две гсд и одна пд)
  24. [www.bellabs.ru/30-35/Photos/Sevastopol-Hersones_scheme1.gif Схема Херсонеского аэродрома к конце обороны Севастополя].
  25. [sevhistory.ru/page/rol-zenitchikov-vo-vtoroj-oborone-sevastopolja Роль зенитчиков в обороне Севастополя].
  26. [www.militarists.ru/?p=9439 Не тронь меня! - плавучая батарея №3]. Милитарист.
  27. [flot.sevastopol.info/history/ww2/ww2basesevastopol.htm Оборона главной базы Черноморского Флота - Севастополя].
  28. Мирослав Морозов. [fb2.booksgid.com/content/C7/miroslav-morozov-vozdushnaya-bitva-za-sevastopol-19411942/62.html Воздушная битва за Севастополь 1941—1942].
  29. Маношин И.С. Я. Иноземцев. Воспоминания. Фонд музея Краснознаменного Черноморского флота. Д. НВМ. Л. 363 // Героическая трагедия. — С. 78.
  30. 1 2 3 В. А. Арцыбашев, И. В. Быстрова, Е.-М. Варга, Е. А. Гребень, К. Зеллис, И. Б. Иванов, Ю. З. Кантор, Б. Н. Ковалёв, В. Г. Макаров, А. Ф. Носкова, Дж. Скотони, С. И. Филоненко, Д. Ю. Хохлов. ДОНЕСЕНИЯ ВОЕННОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ О ПОЛОЖЕНИИ В СЕВАСТОПОЛЕ // Великая Отечественная война. 1942 год: Исследования, документы, комментарии / В. С. Христофоров. — Институт российской истории Российской академии наук. Главное архивное управление города Москвы. Центральный архив ФСБ России. — М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2012. — 616 с. — ISBN 978-5-7228-0222-4..
  31. Боевые операции Люфтваффе, с. 228.
  32. Боевые операции Люфтваффе, с. 244.
  33. В. Зефиров «Асы Люфтваффе: бомбардировочная авиция», «Аст», 2003, стр 393
  34. [www.battleships.spb.ru/0481/ukraina-utop.html Гибель крейсера «Червона Украина»]
  35. [waralbum.ru/153942/ Разбитый эскадренный миноносец «Совершенный» в сухом доке].
  36. [waralbum.ru/175874/ Разбитый советский эсминец «Беспощадный» в Северном доке Севастополя во время ремонта].
  37. [waralbum.ru/127809/ Пароход «Георгий Димитров», потопленный немецкой авиацией в Южной бухте Севастополя].
  38. [www.memory-book.com.ua/gallery/albums/2332/images/9981 "Санитарный транспорт «Грузия» "]
  39. М. В. Зефиров «Асы Люфтваффе: бомбардировочная авиция», «Аст», 2003, стр 393
  40. В немецкой классификации форты назывались «Сталин», «Молотов», «Максим Горький-1» (ББ-30) и «Максим Горький-2» (ББ-35)
  41. [waralbum.ru/19933/ Мортира «Гамма» на позиции под Севастополем].
  42. [waralbum.ru/285880/ Немецкая 600-мм самоходная мортира «Карл» на боевой позиции в капонире под Севастополем].
  43. [archive.is/20121222174504/www.zn.ua/3000/3150/35061/ «ДОРА», «КАРЛЫ» И «ТЯЖЕЛЫЙ ГУСТАВ»…]
  44. По немецкой классификации — «Максим Горький-1» и «Максим Горький-2», соответственно
  45. Манштейн, Э. фон «Утерянные победы. Воспоминания фельдмаршала» [пер. с нем.]/ Эрих фон Манштейн. — М.: АСТ: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2007. — 828, [4] с.: 16 л. ил. — (Неизвестные войны). Часть третья. Глава 9: Крымская кампания. Стр. 287.
  46. Манштейн, Э. Утерянные победы. АСТ Москва 2002г с 252
  47. Манштейн, Э. Утерянные победы. АСТ Москва 2002г с 253
  48. Манштейн, Э. Утерянные победы. АСТ Москва 2002г с 255
  49. [warspot-asset.s3.amazonaws.com/articles/pictures/000/014/886/content/vtoroy-shturm.jpg Карта второго штурма Севастополя в конце 1941 года].
  50. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 271,276,281-282,286
  51. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 287, 293
  52. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 282
  53. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 281—282
  54. Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 285
  55. 1 2 Манштейн. Утерянные победы. АСТ Москва 2002. с 279
  56. [warspot-asset.s3.amazonaws.com/articles/pictures/000/014/902/content/tretiy-shturm.jpg Карта третьего штурма Севастополя. Июнь 1942.].
  57. Мирослав Морозов. Воздушная битва за Севастополь 1941—1942.
  58. [www.romhome.ru/site_ships/book/ww2/Pogib/03.htm Суда Министерства морского флота, погибшие в период Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.] Черноморско-Азовский морской бассейн. ГПИНИИМТ «Союзморниипроект» (1989).
  59. [warspot-asset.s3.amazonaws.com/articles/pictures/000/014/887/content/abhaziya.jpg Потопленный 10.06.1942 г. в Сухарной балке Севастополя советский санитарный транспорт «Абхазия»].
  60. [waralbum.ru/188272/ Потопленный у причала Сухарной балки эсминец "Свободный"].
  61. [www.memory-book.com.ua/gallery/albums/2332/images/9981 Санитарный транспорт "Грузия"].
  62. [waralbum.ru/45020/ Расчет немецкой гаубицы leFH18 ведет огонь в Севастополе по Константиновскому форту].
  63. [waralbum.ru/16235/ Советская подводная лодка Щ-209 и крейсер «Коминтерн» в Севастополе в 1941 году].
  64. [wreck.ru/3-4/50.html 50. "Белосток"]. wreck.ru.
  65. [uslide.ru/images/16/22279/960/img5.jpg Инженерные укрепления перед 3-им штурмом Севастополя.].
  66. [sevdig.sevastopol.ws/gal/gal_ww2/122.jpg фотография надувной лодки с убитыми солдатами Вермахта].
  67. [poluostrov-krym.com/goroda/istoriya-balaklavy/balaklava-vov.html Балаклава в период Великой Отечественной войны].
  68. 1 2 3 Маношин И.С. Июль 1942 года. Падение Севастополя.. — М.: Вече, 2015. — С. 35, 45-46. — 320 с. — ISBN 978-5-4444-2529-9.
  69. [img-fotki.yandex.ru/get/9113/141128800.19f/0_9971a_a814c5fc_orig.jpg После обороны Севастополя. Немецкие офицеры идут на позиции разбитой 35-й батареи.].
  70. [img-fotki.yandex.ru/get/9089/141128800.19f/0_9971f_7066_orig.jpg Разбитая техника на подступах к 35-й батарее Севастополя — последнему рубежу обороны].
  71. [www.bigyalta.com.ua/story/5715 Последние дни обороны Севастополя]
  72. [www.bigyalta.com.ua/image/shema-begstva-iz-sevastopolya-rukovoditelei-ego-oborony-sostavlena-sevastopolskim-issledovatel Схема бегства из Севастополя руководителей его обороны]
  73. [gazeta.zn.ua/SOCIETY/broshennyy_garnizon.html Брошенный гарнизон]
  74. [waralbum.ru/5980/ Бой на 35-й батарее Севастополя].
  75. [waralbum.ru/3559/ Уничтоженная 35-я батарея Севастополя].
  76. [waralbum.ru/3556/ Подбитый советский легкий двухбашенный пулеметный танк Т-26 близ Севастополя.].
  77. 1 2 Маношин И.С. Июль 1942 года. Падение Севастополя. — М.: Вече, 2015. — С. 214. — 320 с. — ISBN 978-5-4444-2529-9.
  78. [militera.lib.ru/h/tippelskirch/06.html Курт фон Типпельскирх. История Второй мировой войны / Под редакцией генерал-лейтенанта В. Ф. Воробьева. — М. : Издательство иностранной литературы, 1956. — С. 230.]
  79. 1 2 3 Ванеев Г. И. Севастополь, 1941-1942. Хроника героической обороны. — Киев: Украина, 1995. — Т. 2. — С. 250.
  80. Э. Манштейн. Утерянные победы. Москва АСТ 2002. с.295
  81. Э. Манштейн. Утерянные победы. Москва АСТ 2002. с.293
  82. [www.sevastopol.su/author_page.php?id=10941 35 ББ: «Бегство» командования или неудавшаяся эвакуация?]
  83. [web.archive.org/web/20130619015559/9may.ru/08.07.1942/inform/m3489 250 ДНЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ ОБОРОНЫ СЕВАСТОПОЛЯ. НАШИ ВОЙСКА ОСТАВИЛИ СЕВАСТОПОЛЬ]
  84. Игорь Николаев. [warspot.ru/3392-krepost-na-chyornom-more Крепость на Чёрном море].
  85. Э. Манштейн. Утерянные победы. Москва АСТ 2002. с.275
  86. 1 2 Э. Манштейн. Утерянные победы. Москва АСТ 2002. с.318

Литература

  • [krimoved-library.ru/books/iyul-1942-padenie-sevastopola.html И. Маношин. «Июль 1942 года. Падение Севастополя»]
  • [krimoved-library.ru/books/geroicheskiy-sevastopol.html П. А. Моргунов. «Героический Севастополь»]
  • Ванеев Г. И. Севастополь, 1941-1942. Хроника героической обороны. — Киев: Украина, 1995. — Т. 1. — 234-251 с. — ISBN 5-319-01359-0.
  • Ванеев Г. И. Севастополь, 1941-1942. Хроника героической обороны. — Киев: Украина, 1995. — Т. 2. — 285 с. — ISBN 5-319-01374-4.
  • [militera.lib.ru/memo/german/manstein/13.html Э. фон Манштейн «Утерянные победы» — М.: ACT; 1999. — 896 с.]
  • Боевые операции Люфтваффе = Rise and Fall of the German Air Force: 1933-1945. — М.: Яуза-Пресс, 2009. — 656 с. — 5000 экз. — ISBN 978-5-9955-0028-5.
  • Луцкий И. [elan-kazak.ru/arhiv/lutskii-i-more-i-plen-tragediya-sevastopolya Море и плен. Трагедия Севастополя. 1940—1945. Воспоминания.] 1958.
  • Неменко А. В. «Хронология 2-й обороны ч.2» www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=359674

Ссылки

  • [www.memory-book.com.ua/people/book/3 «Электронная Книга Памяти Украины 1941—1945» — Севастополь]
  • [www.sevdig.sevastopol.ws/ Подземный Севастополь]
  • [www.bellabs.ru/30-35/index.html Башенные береговые батареи Севастополя]
  • [www.civilization-tv.ru/index.php?a=programs&p1=2&id=289 «Город-невидимка», фильм телепроекта «Искатели»]
  • [www.youtube.com/watch?v=1xPZAhU8mWs Немецкая кинохроника: Орудие типа «Дора» ведет огонь по фортам Севастополя]
  • [photochronograph.ru/2013/07/16/oborona-kryma-i-sevastopolya/ «Оборона Крыма и Севастополя» Фотохронограх]
  • [www.youtube.com/watch?v=PFBbdzl0Wkg Оборона Севастополя (док. фильм на англ. яз.) ]
  • [www.youtube.com/watch?v=TUV8xQxVixs&index=3&list=PLhuA9d7RIOdZW5GMDfDzPZSIffFYUogL-&t=48s- Великая Война. 3 Серия. Оборона Севастополя. StarMedia. Babich-Design]


Отрывок, характеризующий Оборона Севастополя (1941—1942)

Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю, и всегда с особенным, радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо, испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали в каторгу.
– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за что страдает, в чем богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджег, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под голова сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.
Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.
– Старичок и говорит: бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Что же думаешь, соколик, – все светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и все значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж бог простил – помер. Так то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.
Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.


– A vos places! [По местам!] – вдруг закричал голос.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы, хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
– L'Empereur! L'Empereur! Le marechal! Le duc! [Император! Император! Маршал! Герцог!] – и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
Генерал, который вел депо, с красным испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно напряженные лица.
– Qu'est ce qu'il a dit? Qu'est ce qu'il a dit?.. [Что он сказал? Что? Что?..] – слышал Пьер.
Во время проезда маршала пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны, и в выражении их лиц – один из них робко взглянул на Пьера – было что то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» – подумал Пьер.
Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались, так же как и он, на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.


Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Все сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.
Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли, и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.
«Жизнь есть всё. Жизнь есть бог. Все перемещается и движется, и это движение есть бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».
«Каратаев» – вспомнилось Пьеру.
И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде».
– В середине бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. – Vous avez compris, mon enfant, [Понимаешь ты.] – сказал учитель.
– Vous avez compris, sacre nom, [Понимаешь ты, черт тебя дери.] – закричал голос, и Пьер проснулся.
Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.
– Ca lui est bien egal, – проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. – …brigand. Va! [Ему все равно… разбойник, право!]
И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.
– А, пришла? – сказал Пьер. – А, Пла… – начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда то в воду, так что вода сошлась над его головой.
Перед восходом солнца его разбудили громкие частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.
– Les cosaques! [Казаки!] – прокричал один из них, и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.
Долго не мог понять Пьер того, что с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.
– Братцы! Родимые мои, голубчики! – плача, кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и, плача, целовал его.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.
– Сколько? – спросил Долохов у казака, считавшего пленных.
– На вторую сотню, – отвечал казак.
– Filez, filez, [Проходи, проходи.] – приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов, и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.
Денисов, с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.


С 28 го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
От Москвы до Вязьмы из семидесятитрехтысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала, кроме грабежа), из семидесяти трех тысяч осталось тридцать шесть тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым математически верно определяются последующие.
Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
«Je crois devoir faire connaitre a Votre Majeste l'etat de ses troupes dans les differents corps d'annee que j'ai ete a meme d'observer depuis deux ou trois jours dans differents passages. Elles sont presque debandees. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les regiments, les autres marchent isolement dans differentes directions et pour leur compte, dans l'esperance de trouver des subsistances et pour se debarrasser de la discipline. En general ils regardent Smolensk comme le point ou ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarque que beaucoup de soldats jettent leurs cartouches et leurs armes. Dans cet etat de choses, l'interet du service de Votre Majeste exige, quelles que soient ses vues ulterieures qu'on rallie l'armee a Smolensk en commencant a la debarrasser des non combattans, tels que hommes demontes et des bagages inutiles et du materiel de l'artillerie qui n'est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont necessaires aux soldats qui sont extenues par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet etat de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l'on n'y prete un prompt remede, on ne soit plus maitre des troupes dans un combat. Le 9 November, a 30 verstes de Smolensk».
[Долгом поставляю донести вашему величеству о состоянии корпусов, осмотренных мною на марше в последние три дня. Они почти в совершенном разброде. Только четвертая часть солдат остается при знаменах, прочие идут сами по себе разными направлениями, стараясь сыскать пропитание и избавиться от службы. Все думают только о Смоленске, где надеются отдохнуть. В последние дни много солдат побросали патроны и ружья. Какие бы ни были ваши дальнейшие намерения, но польза службы вашего величества требует собрать корпуса в Смоленске и отделить от них спешенных кавалеристов, безоружных, лишние обозы и часть артиллерии, ибо она теперь не в соразмерности с числом войск. Необходимо продовольствие и несколько дней покоя; солдаты изнурены голодом и усталостью; в последние дни многие умерли на дороге и на биваках. Такое бедственное положение беспрестанно усиливается и заставляет опасаться, что, если не будут приняты быстрые меры для предотвращения зла, мы скоро не будем иметь войска в своей власти в случае сражения. 9 ноября, в 30 верстах от Смоленка.]
Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованной землей, французы убивали друг друга за провиант, ограбили свои же магазины и, когда все было разграблено, побежали дальше.
Все шли, сами не зная, куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но все таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour [распорядок дня]; называли друг друга:
«Sire, Mon Cousin, Prince d'Ekmuhl, roi de Naples» [Ваше величество, брат мой, принц Экмюльский, король Неаполитанский.] и т.д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и, несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И, несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.


Действия русского и французского войск во время обратной кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки, когда двум играющим завязывают глаза и один изредка звонит колокольчиком, чтобы уведомить о себе ловящего. Сначала тот, кого ловят, звонит, не боясь неприятеля, но когда ему приходится плохо, он, стараясь неслышно идти, убегает от своего врага и часто, думая убежать, идет прямо к нему в руки.
Сначала наполеоновские войска еще давали о себе знать – это было в первый период движения по Калужской дороге, но потом, выбравшись на Смоленскую дорогу, они побежали, прижимая рукой язычок колокольчика, и часто, думая, что они уходят, набегали прямо на русских.
При быстроте бега французов и за ними русских и вследствие того изнурения лошадей, главное средство приблизительного узнавания положения, в котором находится неприятель, – разъезды кавалерии, – не существовало. Кроме того, вследствие частых и быстрых перемен положений обеих армий, сведения, какие и были, не могли поспевать вовремя. Если второго числа приходило известие о том, что армия неприятеля была там то первого числа, то третьего числа, когда можно было предпринять что нибудь, уже армия эта сделала два перехода и находилась совсем в другом положении.
Одна армия бежала, другая догоняла. От Смоленска французам предстояло много различных дорог; и, казалось бы, тут, простояв четыре дня, французы могли бы узнать, где неприятель, сообразить что нибудь выгодное и предпринять что нибудь новое. Но после четырехдневной остановки толпы их опять побежали не вправо, не влево, но, без всяких маневров и соображений, по старой, худшей дороге, на Красное и Оршу – по пробитому следу.
Ожидая врага сзади, а не спереди, французы бежали, растянувшись и разделившись друг от друга на двадцать четыре часа расстояния. Впереди всех бежал император, потом короли, потом герцоги. Русская армия, думая, что Наполеон возьмет вправо за Днепр, что было одно разумно, подалась тоже вправо и вышла на большую дорогу к Красному. И тут, как в игре в жмурки, французы наткнулись на наш авангард. Неожиданно увидав врага, французы смешались, приостановились от неожиданности испуга, но потом опять побежали, бросая своих сзади следовавших товарищей. Тут, как сквозь строй русских войск, проходили три дня, одна за одной, отдельные части французов, сначала вице короля, потом Даву, потом Нея. Все они побросали друг друга, побросали все свои тяжести, артиллерию, половину народа и убегали, только по ночам справа полукругами обходя русских.
Ней, шедший последним (потому что, несмотря на несчастное их положение или именно вследствие его, им хотелось побить тот пол, который ушиб их, он занялся нзрыванием никому не мешавших стен Смоленска), – шедший последним, Ней, с своим десятитысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр.
От Орши побежали дальше по дороге к Вильно, точно так же играя в жмурки с преследующей армией. На Березине опять замешались, многие потонули, многие сдались, но те, которые перебрались через реку, побежали дальше. Главный начальник их надел шубу и, сев в сани, поскакал один, оставив своих товарищей. Кто мог – уехал тоже, кто не мог – сдался или умер.


Казалось бы, в этой то кампании бегства французов, когда они делали все то, что только можно было, чтобы погубить себя; когда ни в одном движении этой толпы, начиная от поворота на Калужскую дорогу и до бегства начальника от армии, не было ни малейшего смысла, – казалось бы, в этот период кампании невозможно уже историкам, приписывающим действия масс воле одного человека, описывать это отступление в их смысле. Но нет. Горы книг написаны историками об этой кампании, и везде описаны распоряжения Наполеона и глубокомысленные его планы – маневры, руководившие войском, и гениальные распоряжения его маршалов.
Отступление от Малоярославца тогда, когда ему дают дорогу в обильный край и когда ему открыта та параллельная дорога, по которой потом преследовал его Кутузов, ненужное отступление по разоренной дороге объясняется нам по разным глубокомысленным соображениям. По таким же глубокомысленным соображениям описывается его отступление от Смоленска на Оршу. Потом описывается его геройство при Красном, где он будто бы готовится принять сражение и сам командовать, и ходит с березовой палкой и говорит:
– J'ai assez fait l'Empereur, il est temps de faire le general, [Довольно уже я представлял императора, теперь время быть генералом.] – и, несмотря на то, тотчас же после этого бежит дальше, оставляя на произвол судьбы разрозненные части армии, находящиеся сзади.
Потом описывают нам величие души маршалов, в особенности Нея, величие души, состоящее в том, что он ночью пробрался лесом в обход через Днепр и без знамен и артиллерии и без девяти десятых войска прибежал в Оршу.
И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам историками как что то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого – нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.
– «C'est grand!» [Это величественно!] – говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть «grand» и «не grand». Grand – хорошо, не grand – дурно. Grand есть свойство, по их понятиям, каких то особенных животных, называемых ими героями. И Наполеон, убираясь в теплой шубе домой от гибнущих не только товарищей, но (по его мнению) людей, им приведенных сюда, чувствует que c'est grand, и душа его покойна.
«Du sublime (он что то sublime видит в себе) au ridicule il n'y a qu'un pas», – говорит он. И весь мир пятьдесят лет повторяет: «Sublime! Grand! Napoleon le grand! Du sublime au ridicule il n'y a qu'un pas». [величественное… От величественного до смешного только один шаг… Величественное! Великое! Наполеон великий! От величественного до смешного только шаг.]
И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.
Для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.


Кто из русских людей, читая описания последнего периода кампании 1812 года, не испытывал тяжелого чувства досады, неудовлетворенности и неясности. Кто не задавал себе вопросов: как не забрали, не уничтожили всех французов, когда все три армии окружали их в превосходящем числе, когда расстроенные французы, голодая и замерзая, сдавались толпами и когда (как нам рассказывает история) цель русских состояла именно в том, чтобы остановить, отрезать и забрать в плен всех французов.
Каким образом то русское войско, которое, слабее числом французов, дало Бородинское сражение, каким образом это войско, с трех сторон окружавшее французов и имевшее целью их забрать, не достигло своей цели? Неужели такое громадное преимущество перед нами имеют французы, что мы, с превосходными силами окружив, не могли побить их? Каким образом это могло случиться?
История (та, которая называется этим словом), отвечая на эти вопросы, говорит, что это случилось оттого, что Кутузов, и Тормасов, и Чичагов, и тот то, и тот то не сделали таких то и таких то маневров.
Но отчего они не сделали всех этих маневров? Отчего, ежели они были виноваты в том, что не достигнута была предназначавшаяся цель, – отчего их не судили и не казнили? Но, даже ежели и допустить, что виною неудачи русских были Кутузов и Чичагов и т. п., нельзя понять все таки, почему и в тех условиях, в которых находились русские войска под Красным и под Березиной (в обоих случаях русские были в превосходных силах), почему не взято в плен французское войско с маршалами, королями и императорами, когда в этом состояла цель русских?
Объяснение этого странного явления тем (как то делают русские военные историки), что Кутузов помешал нападению, неосновательно потому, что мы знаем, что воля Кутузова не могла удержать войска от нападения под Вязьмой и под Тарутиным.
Почему то русское войско, которое с слабейшими силами одержало победу под Бородиным над неприятелем во всей его силе, под Красным и под Березиной в превосходных силах было побеждено расстроенными толпами французов?
Если цель русских состояла в том, чтобы отрезать и взять в плен Наполеона и маршалов, и цель эта не только не была достигнута, и все попытки к достижению этой цели всякий раз были разрушены самым постыдным образом, то последний период кампании совершенно справедливо представляется французами рядом побед и совершенно несправедливо представляется русскими историками победоносным.
Русские военные историки, настолько, насколько для них обязательна логика, невольно приходят к этому заключению и, несмотря на лирические воззвания о мужестве и преданности и т. д., должны невольно признаться, что отступление французов из Москвы есть ряд побед Наполеона и поражений Кутузова.
Но, оставив совершенно в стороне народное самолюбие, чувствуется, что заключение это само в себе заключает противуречие, так как ряд побед французов привел их к совершенному уничтожению, а ряд поражений русских привел их к полному уничтожению врага и очищению своего отечества.
Источник этого противуречия лежит в том, что историками, изучающими события по письмам государей и генералов, по реляциям, рапортам, планам и т. п., предположена ложная, никогда не существовавшая цель последнего периода войны 1812 года, – цель, будто бы состоявшая в том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с маршалами и армией.
Цели этой никогда не было и не могло быть, потому что она не имела смысла, и достижение ее было совершенно невозможно.
Цель эта не имела никакого смысла, во первых, потому, что расстроенная армия Наполеона со всей возможной быстротой бежала из России, то есть исполняла то самое, что мог желать всякий русский. Для чего же было делать различные операции над французами, которые бежали так быстро, как только они могли?
Во вторых, бессмысленно было становиться на дороге людей, всю свою энергию направивших на бегство.
В третьих, бессмысленно было терять свои войска для уничтожения французских армий, уничтожавшихся без внешних причин в такой прогрессии, что без всякого загораживания пути они не могли перевести через границу больше того, что они перевели в декабре месяце, то есть одну сотую всего войска.
В четвертых, бессмысленно было желание взять в плен императора, королей, герцогов – людей, плен которых в высшей степени затруднил бы действия русских, как то признавали самые искусные дипломаты того времени (J. Maistre и другие). Еще бессмысленнее было желание взять корпуса французов, когда свои войска растаяли наполовину до Красного, а к корпусам пленных надо было отделять дивизии конвоя, и когда свои солдаты не всегда получали полный провиант и забранные уже пленные мерли с голода.
Весь глубокомысленный план о том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с армией, был подобен тому плану огородника, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину. Одно, что можно бы было сказать в оправдание огородника, было бы то, что он очень рассердился. Но это нельзя было даже сказать про составителей проекта, потому что не они пострадали от потоптанных гряд.
Но, кроме того, что отрезывание Наполеона с армией было бессмысленно, оно было невозможно.
Невозможно это было, во первых, потому что, так как из опыта видно, что движение колонн на пяти верстах в одном сражении никогда не совпадает с планами, то вероятность того, чтобы Чичагов, Кутузов и Витгенштейн сошлись вовремя в назначенное место, была столь ничтожна, что она равнялась невозможности, как то и думал Кутузов, еще при получении плана сказавший, что диверсии на большие расстояния не приносят желаемых результатов.
Во вторых, невозможно было потому, что, для того чтобы парализировать ту силу инерции, с которой двигалось назад войско Наполеона, надо было без сравнения большие войска, чем те, которые имели русские.
В третьих, невозможно это было потому, что военное слово отрезать не имеет никакого смысла. Отрезать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию – перегородить ей дорогу – никак нельзя, ибо места кругом всегда много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего не видно, в чем могли бы убедиться военные ученые хоть из примеров Красного и Березины. Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы, по правилам стратегии и тактики. Но французские войска совершенно справедливо не находили этого удобным, так как одинаковая голодная и холодная смерть ожидала их на бегстве и в плену.
В четвертых же, и главное, это было невозможно потому, что никогда, с тех пор как существует мир, не было войны при тех страшных условиях, при которых она происходила в 1812 году, и русские войска в преследовании французов напрягли все свои силы и не могли сделать большего, не уничтожившись сами.
В движении русской армии от Тарутина до Красного выбыло пятьдесят тысяч больными и отсталыми, то есть число, равное населению большого губернского города. Половина людей выбыла из армии без сражений.
И об этом то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки, по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии, – об этом то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда то, а Тормасов туда то и как Чичагов должен был передвинуться туда то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д.
Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно.
Все это странное, непонятное теперь противоречие факта с описанием истории происходит только оттого, что историки, писавшие об этом событии, писали историю прекрасных чувств и слов разных генералов, а не историю событий.
Для них кажутся очень занимательны слова Милорадовича, награды, которые получил тот и этот генерал, и их предположения; а вопрос о тех пятидесяти тысячах, которые остались по госпиталям и могилам, даже не интересует их, потому что не подлежит их изучению.
А между тем стоит только отвернуться от изучения рапортов и генеральных планов, а вникнуть в движение тех сотен тысяч людей, принимавших прямое, непосредственное участие в событии, и все, казавшиеся прежде неразрешимыми, вопросы вдруг с необыкновенной легкостью и простотой получают несомненное разрешение.
Цель отрезывания Наполеона с армией никогда не существовала, кроме как в воображении десятка людей. Она не могла существовать, потому что она была бессмысленна, и достижение ее было невозможно.
Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась, во первых, сама собою, так как французы бежали, и потому следовало только не останавливать это движение. Во вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и, в третьих, тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов.
Русская армия должна была действовать, как кнут на бегущее животное. И опытный погонщик знал, что самое выгодное держать кнут поднятым, угрожая им, а не по голове стегать бегущее животное.



Когда человек видит умирающее животное, ужас охватывает его: то, что есть он сам, – сущность его, в его глазах очевидно уничтожается – перестает быть. Но когда умирающее есть человек, и человек любимый – ощущаемый, тогда, кроме ужаса перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая, так же как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.
После смерти князя Андрея Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Они осторожно берегли свои открытые раны от оскорбительных, болезненных прикосновений. Все: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в те таинственные бесконечные дали, которые на мгновение открылись перед ними.
Только вдвоем им было не оскорбительно и не больно. Они мало говорили между собой. Ежели они говорили, то о самых незначительных предметах. И та и другая одинаково избегали упоминания о чем нибудь, имеющем отношение к будущему.
Признавать возможность будущего казалось им оскорблением его памяти. Еще осторожнее они обходили в своих разговорах все то, что могло иметь отношение к умершему. Им казалось, что то, что они пережили и перечувствовали, не могло быть выражено словами. Им казалось, что всякое упоминание словами о подробностях его жизни нарушало величие и святыню совершившегося в их глазах таинства.
Беспрестанные воздержания речи, постоянное старательное обхождение всего того, что могло навести на слово о нем: эти остановки с разных сторон на границе того, чего нельзя было говорить, еще чище и яснее выставляли перед их воображением то, что они чувствовали.

Но чистая, полная печаль так же невозможна, как чистая и полная радость. Княжна Марья, по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели. Она получила письма от родных, на которые надо было отвечать; комната, в которую поместили Николеньку, была сыра, и он стал кашлять. Алпатыч приехал в Ярославль с отчетами о делах и с предложениями и советами переехать в Москву в Вздвиженский дом, который остался цел и требовал только небольших починок. Жизнь не останавливалась, и надо было жить. Как ни тяжело было княжне Марье выйти из того мира уединенного созерцания, в котором она жила до сих пор, как ни жалко и как будто совестно было покинуть Наташу одну, – заботы жизни требовали ее участия, и она невольно отдалась им. Она поверяла счеты с Алпатычем, советовалась с Десалем о племяннике и делала распоряжения и приготовления для своего переезда в Москву.
Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее.
Княжна Марья предложила графине отпустить с собой Наташу в Москву, и мать и отец радостно согласились на это предложение, с каждым днем замечая упадок физических сил дочери и полагая для нее полезным и перемену места, и помощь московских врачей.
– Я никуда не поеду, – отвечала Наташа, когда ей сделали это предложение, – только, пожалуйста, оставьте меня, – сказала она и выбежала из комнаты, с трудом удерживая слезы не столько горя, сколько досады и озлобления.
После того как она почувствовала себя покинутой княжной Марьей и одинокой в своем горе, Наташа большую часть времени, одна в своей комнате, сидела с ногами в углу дивана, и, что нибудь разрывая или переминая своими тонкими, напряженными пальцами, упорным, неподвижным взглядом смотрела на то, на чем останавливались глаза. Уединение это изнуряло, мучило ее; но оно было для нее необходимо. Как только кто нибудь входил к ней, она быстро вставала, изменяла положение и выражение взгляда и бралась за книгу или шитье, очевидно с нетерпением ожидая ухода того, кто помешал ей.
Ей все казалось, что она вот вот сейчас поймет, проникнет то, на что с страшным, непосильным ей вопросом устремлен был ее душевный взгляд.
В конце декабря, в черном шерстяном платье, с небрежно связанной пучком косой, худая и бледная, Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери.
Она смотрела туда, куда ушел он, на ту сторону жизни. И та сторона жизни, о которой она прежде никогда не думала, которая прежде ей казалась такою далекою, невероятною, теперь была ей ближе и роднее, понятнее, чем эта сторона жизни, в которой все было или пустота и разрушение, или страдание и оскорбление.
Она смотрела туда, где она знала, что был он; но она не могла его видеть иначе, как таким, каким он был здесь. Она видела его опять таким же, каким он был в Мытищах, у Троицы, в Ярославле.
Она видела его лицо, слышала его голос и повторяла его слова и свои слова, сказанные ему, и иногда придумывала за себя и за него новые слова, которые тогда могли бы быть сказаны.
Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую, бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты, глаза блестят, и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительной болью. «Что такое эта боль? Зачем боль? Что он чувствует? Как у него болит!» – думает Наташа. Он заметил ее вниманье, поднял глаза и, не улыбаясь, стал говорить.
«Одно ужасно, – сказал он, – это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье». И он испытующим взглядом – Наташа видела теперь этот взгляд – посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, что она отвечает; она сказала: «Это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы – совсем».
Она теперь сначала видела его и переживала теперь все то, что она чувствовала тогда. Она вспомнила продолжительный, грустный, строгий взгляд его при этих словах и поняла значение упрека и отчаяния этого продолжительного взгляда.
«Я согласилась, – говорила себе теперь Наташа, – что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только потому, что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить – боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему. Я не думала этого. Я думала совсем другое. Если бы я сказала то, что думала, я бы сказала: пускай бы он умирал, все время умирал бы перед моими глазами, я была бы счастлива в сравнении с тем, что я теперь. Теперь… Ничего, никого нет. Знал ли он это? Нет. Не знал и никогда не узнает. И теперь никогда, никогда уже нельзя поправить этого». И опять он говорил ей те же слова, но теперь в воображении своем Наташа отвечала ему иначе. Она останавливала его и говорила: «Ужасно для вас, но не для меня. Вы знайте, что мне без вас нет ничего в жизни, и страдать с вами для меня лучшее счастие». И он брал ее руку и жал ее так, как он жал ее в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертью. И в воображении своем она говорила ему еще другие нежные, любовные речи, которые она могла бы сказать тогда, которые она говорила теперь. «Я люблю тебя… тебя… люблю, люблю…» – говорила она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием.
И сладкое горе охватывало ее, и слезы уже выступали в глаза, но вдруг она спрашивала себя: кому она говорит это? Где он и кто он теперь? И опять все застилалось сухим, жестким недоумением, и опять, напряженно сдвинув брови, она вглядывалась туда, где он был. И вот, вот, ей казалось, она проникает тайну… Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух. Быстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.
– Пожалуйте к папаше, скорее, – сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. – Несчастье, о Петре Ильиче… письмо, – всхлипнув, проговорила она.


Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи. Все свои: отец, мать, Соня, были ей так близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них. Она слышала слова Дуняши о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.
«Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них все свое старое, привычное и покойное», – мысленно сказала себе Наташа.
Когда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он, видимо, выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям. Увидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.
– Пе… Петя… Поди, поди, она… она… зовет… – И он, рыдая, как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.
Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащей нижней челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.
Графиня лежала на кресле, странно неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.
– Наташу, Наташу!.. – кричала графиня. – Неправда, неправда… Он лжет… Наташу! – кричала она, отталкивая от себя окружающих. – Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха ха ха ха!.. неправда!
Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.
– Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, – шептала она ей, не замолкая ни на секунду.
Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.
– Друг мой, голубушка… маменька, душенька, – не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.
Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.
– Наташа, ты меня любишь, – сказала она тихим, доверчивым шепотом. – Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?
Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами, и в лице ее была только мольба о прощении и любви.
– Друг мой, маменька, – повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.
И опять в бессильной борьбе с действительностью мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.
Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула. Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
– Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? – Наташа подошла к ней. – Ты похорошел и возмужал, – продолжала графиня, взяв дочь за руку.
– Маменька, что вы говорите!..
– Наташа, его нет, нет больше! – И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.


Княжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и не переставая говорила с ней, – говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.
Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни – старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.
Душевная рана, происходящая от разрыва духовного тела, точно так же, как и рана физическая, как ни странно это кажется, после того как глубокая рана зажила и кажется сошедшейся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.
Так же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни – любовь – еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.
Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. Последние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.
Однажды княжна Марья, в середине дня, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели. Наташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.
– Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.
– Ты устала – постарайся заснуть.
– Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.
– Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, – сказала княжна Марья.
Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.
«Похожа она на него? – думала Наташа. – Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная».
– Маша, – сказала она, робко притянув к себе ее руку. – Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.
И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.
С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другаябыла беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали большее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.
Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большей частию о дальнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни, преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанной любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открывалась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.
Они всё точно так же никогда не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства, которая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.
Наташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было. Но иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку, удивляясь на ее худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо. Ей казалось, что это так должно быть, и вместе с тем становилось страшно и грустно.
Один раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять наверх, пробуя силы и наблюдая за собой.
Другой раз она позвала Дуняшу, и голос ее задребезжал. Она еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, – кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.
Она не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы, которые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно. Рана заживала изнутри. В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.


После столкновения при Вязьме, где Кутузов не мог удержать свои войска от желания опрокинуть, отрезать и т. д., дальнейшее движение бежавших французов и за ними бежавших русских, до Красного, происходило без сражений. Бегство было так быстро, что бежавшая за французами русская армия не могла поспевать за ними, что лошади в кавалерии и артиллерии становились и что сведения о движении французов были всегда неверны.
Люди русского войска были так измучены этим непрерывным движением по сорок верст в сутки, что не могли двигаться быстрее.
Чтобы понять степень истощения русской армии, надо только ясно понять значение того факта, что, потеряв ранеными и убитыми во все время движения от Тарутина не более пяти тысяч человек, не потеряв сотни людей пленными, армия русская, вышедшая из Тарутина в числе ста тысяч, пришла к Красному в числе пятидесяти тысяч.
Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов. Разница была только в том, что русская армия двигалась произвольно, без угрозы погибели, которая висела над французской армией, и в том, что отсталые больные у французов оставались в руках врага, отсталые русские оставались у себя дома. Главная причина уменьшения армии Наполеона была быстрота движения, и несомненным доказательством тому служит соответственное уменьшение русских войск.
Вся деятельность Кутузова, как это было под Тарутиным и под Вязьмой, была направлена только к тому, чтобы, – насколько то было в его власти, – не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск.
Но, кроме того, со времени выказавшихся в войсках утомления и огромной убыли, происходивших от быстроты движения, еще другая причина представлялась Кутузову для замедления движения войск и для выжидания. Цель русских войск была – следование за французами. Путь французов был неизвестен, и потому, чем ближе следовали наши войска по пятам французов, тем больше они проходили расстояния. Только следуя в некотором расстоянии, можно было по кратчайшему пути перерезывать зигзаги, которые делали французы. Все искусные маневры, которые предлагали генералы, выражались в передвижениях войск, в увеличении переходов, а единственно разумная цель состояла в том, чтобы уменьшить эти переходы. И к этой цели во всю кампанию, от Москвы до Вильны, была направлена деятельность Кутузова – не случайно, не временно, но так последовательно, что он ни разу не изменил ей.
Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода.
Но генералам, в особенности не русским, желавшим отличиться, удивить кого то, забрать в плен для чего то какого нибудь герцога или короля, – генералам этим казалось теперь, когда всякое сражение было и гадко и бессмысленно, им казалось, что теперь то самое время давать сражения и побеждать кого то. Кутузов только пожимал плечами, когда ему один за другим представляли проекты маневров с теми дурно обутыми, без полушубков, полуголодными солдатами, которые в один месяц, без сражений, растаяли до половины и с которыми, при наилучших условиях продолжающегося бегства, надо было пройти до границы пространство больше того, которое было пройдено.
В особенности это стремление отличиться и маневрировать, опрокидывать и отрезывать проявлялось тогда, когда русские войска наталкивались на войска французов.
Так это случилось под Красным, где думали найти одну из трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с шестнадцатью тысячами. Несмотря на все средства, употребленные Кутузовым, для того чтобы избавиться от этого пагубного столкновения и чтобы сберечь свои войска, три дня у Красного продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии.
Толь написал диспозицию: die erste Colonne marschiert [первая колонна направится туда то] и т. д. И, как всегда, сделалось все не по диспозиции. Принц Евгений Виртембергский расстреливал с горы мимо бегущие толпы французов и требовал подкрепления, которое не приходило. Французы, по ночам обегая русских, рассыпались, прятались в леса и пробирались, кто как мог, дальше.
Милорадович, который говорил, что он знать ничего не хочет о хозяйственных делах отряда, которого никогда нельзя было найти, когда его было нужно, «chevalier sans peur et sans reproche» [«рыцарь без страха и упрека»], как он сам называл себя, и охотник до разговоров с французами, посылал парламентеров, требуя сдачи, и терял время и делал не то, что ему приказывали.
– Дарю вам, ребята, эту колонну, – говорил он, подъезжая к войскам и указывая кавалеристам на французов. И кавалеристы на худых, ободранных, еле двигающихся лошадях, подгоняя их шпорами и саблями, рысцой, после сильных напряжений, подъезжали к подаренной колонне, то есть к толпе обмороженных, закоченевших и голодных французов; и подаренная колонна кидала оружие и сдавалась, чего ей уже давно хотелось.
Под Красным взяли двадцать шесть тысяч пленных, сотни пушек, какую то палку, которую называли маршальским жезлом, и спорили о том, кто там отличился, и были этим довольны, но очень сожалели о том, что не взяли Наполеона или хоть какого нибудь героя, маршала, и упрекали в этом друг друга и в особенности Кутузова.
Люди эти, увлекаемые своими страстями, были слепыми исполнителями только самого печального закона необходимости; но они считали себя героями и воображали, что то, что они делали, было самое достойное и благородное дело. Они обвиняли Кутузова и говорили, что он с самого начала кампании мешал им победить Наполеона, что он думает только об удовлетворении своих страстей и не хотел выходить из Полотняных Заводов, потому что ему там было покойно; что он под Красным остановил движенье только потому, что, узнав о присутствии Наполеона, он совершенно потерялся; что можно предполагать, что он находится в заговоре с Наполеоном, что он подкуплен им, [Записки Вильсона. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ] и т. д., и т. д.
Мало того, что современники, увлекаемые страстями, говорили так, – потомство и история признали Наполеона grand, a Кутузова: иностранцы – хитрым, развратным, слабым придворным стариком; русские – чем то неопределенным – какой то куклой, полезной только по своему русскому имени…


В 12 м и 13 м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы – полной победы над французами. [История 1812 года Богдановича: характеристика Кутузова и рассуждение о неудовлетворительности результатов Красненских сражений. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ]
Такова судьба не великих людей, не grand homme, которых не признает русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.
Для русских историков – странно и страшно сказать – Наполеон – это ничтожнейшее орудие истории – никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, – Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный s истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, – Кутузов представляется им чем то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12 м годе, им всегда как будто немножко стыдно.
А между тем трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель, более достойную и более совпадающую с волею всего народа. Еще труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 1812 году.
Кутузов никогда не говорил о сорока веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, что он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма своим дочерям и m me Stael, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами и никогда не противоречил тем людям, которые хотели ему что нибудь доказывать. Когда граф Растопчин на Яузском мосту подскакал к Кутузову с личными упреками о том, кто виноват в погибели Москвы, и сказал: «Как же вы обещали не оставлять Москвы, не дав сраженья?» – Кутузов отвечал: «Я и не оставлю Москвы без сражения», несмотря на то, что Москва была уже оставлена. Когда приехавший к нему от государя Аракчеев сказал, что надо бы Ермолова назначить начальником артиллерии, Кутузов отвечал: «Да, я и сам только что говорил это», – хотя он за минуту говорил совсем другое. Какое дело было ему, одному понимавшему тогда весь громадный смысл события, среди бестолковой толпы, окружавшей его, какое ему дело было до того, к себе или к нему отнесет граф Растопчин бедствие столицы? Еще менее могло занимать его то, кого назначат начальником артиллерии.
Не только в этих случаях, но беспрестанно этот старый человек дошедший опытом жизни до убеждения в том, что мысли и слова, служащие им выражением, не суть двигатели людей, говорил слова совершенно бессмысленные – первые, которые ему приходили в голову.
Но этот самый человек, так пренебрегавший своими словами, ни разу во всю свою деятельность не сказал ни одного слова, которое было бы не согласно с той единственной целью, к достижению которой он шел во время всей войны. Очевидно, невольно, с тяжелой уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых разнообразных обстоятельствах высказывал свою мысль. Начиная от Бородинского сражения, с которого начался его разлад с окружающими, он один говорил, что Бородинское сражение есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и донесениях до самой своей смерти. Он один сказал, что потеря Москвы не есть потеря России. Он в ответ Лористону на предложение о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов говорил, что все наши маневры не нужны, что все сделается само собой лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем нибудь надо прийти на границу, что за десять французов он не отдаст одного русского.
И он один, этот придворный человек, как нам изображают его, человек, который лжет Аракчееву с целью угодить государю, – он один, этот придворный человек, в Вильне, тем заслуживая немилость государя, говорит, что дальнейшая война за границей вредна и бесполезна.
Но одни слова не доказали бы, что он тогда понимал значение события. Действия его – все без малейшего отступления, все были направлены к одной и той же цели, выражающейся в трех действиях: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, насколько возможно, бедствия народа и войска.