Объединение Дунайских княжеств

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Объедине́ние Дуна́йских кня́жеств — процесс создания государства Румыния с 1858 по 1861 (1862) год, заключавшийся в объединении Дунайских княжеств (Валахии и Молдавии без Бессарабии) в единое государство. Завершился возникновением Объединённого княжества Валахии и Молдавии. Возникновение нового государства признано Османской империей в 1861 году. Создание единого государства позволило сосредоточиться на проведении либеральных реформ и формировании национальной экономики, что дало толчок развитию Румынии в целом.

В Румынии событие известно под названием Ма́лое объедине́ние (рум. Mica Unire). Также выделяется Великое объединение, когда в состав Румынии вошли Трансильвания, Бессарабия и Буковина.





Предпосылки

Формирование национально-освободительного движения

Дунайские княжества и Трансильвания, возникшие в Средние века, были тесно связаны между собой культурно и экономически. После завоевания Османской империей Валахии и Молдавии эти княжества вместе стремились к обретению независимости. Именно поэтому национальная идея в Дунайских княжествах долгое время базировалась на освобождении от турецкого вассалитета[1].

Несмотря на сходства между жителями региона, между ними имелись и различия. Чаще всего это были культурные и языковые отличия, разница в обрядах и т. д. Так, население княжеств до XIX века не считалось однородным. Отдельно выделяли врынчан, банатцев, валахов, молдаван, трансильванцев и т. д. Кроме того, турецкие власти проводили политическое и культурное давление на княжества. Так, в качестве официального языка использовался греческий[1]. Одновременно в румынском обществе шла межклассовая борьба. Остро стоял земельный вопрос, так как государства оставались аграрными придатками Европы. Из-за этого часто происходили крестьянские восстания и бунты. Ситуацию усугубляла слабость Османской империи, в состав которой входили Валахия и Молдавия. Из-за общего кризиса в империи страдала экономика Дунайских княжеств.

Павел Дмитриевич Киселёв, назначенный российскими властями после войны с Турцией в 1829 году управляющим Дунайскими княжествами, начал проведение реформ. Были образованы парламенты княжеств — Адунаря Обштяскэ, — введены Органические регламенты, власть была разделена. Несмотря на это, реформы не улучшили положения среднего класса населения, так как управление государствами по-прежнему предоставлялось боярам. Одновременно Турция потеряла право на вмешательство во внутренние дела княжеств, фактически признав их самостоятельность[1].

При Киселёве продолжалось становление румынской интеллигенции, которая осознавала необходимость проведения более масштабных реформ во всех сферах. Павел Киселёв лояльно относился к культурному возрождению Валахии и Молдавии, что позволило укрепить позиции сторонников отделения Валахии и Молдавии от Османской империи. Таким образом, в начале XIX века в Дунайских княжествах сформировалось либеральное национально-освободительное движение. Сторонники этого движения ставили перед собой две основные цели: отколоть от Османской империи Валахию и Молдавию и провести в княжествах демократические преобразования. Объединение Дунайских княжеств в единое государство было отодвинуто на второй план.

В 1834 году Киселёв утратил свои полномочия. Ему на смену в Валахии пришёл Александр II Гика, а в Молдавии — Михаил Стурдза. Эти господари правили в совершенно новых условиях, так как в Дунайских княжествах появились парламенты и Органические регламенты. Оба господаря начали соперничество с парламентами, так как те взяли на себя часть полномочий. В 1840-х годах возрастает коррумпированность органов власти, начинается чиновничий произвол. В таких условиях формируются организации, которые стремятся к смене политического режима в Дунайских княжествах.

Оппозиционное движение в Дунайских княжествах было представлено тремя организациями: «Фрецие», «Асоциацие патриотикэ» и «Общество румынских студентов в Париже». Все организации преследовались полицией, а «Асоциацие патриотикэ» была ликвидирована валашской полицией. Две оставшиеся организации разрабатывали программы по проведению либеральных реформ в Валахии и Молдавии. «Общество румынских студентов в Париже» примкнуло к «Фрецие», и сформировалась мощная оппозиционная группировка. Позже к ней начали примыкать представители рабочего класса[1].

У «Фрецие» долгое время не было единой программы. От её членов поступали различные предложения — от введения конституционной монархии до полного объединения Дунайских княжеств и провозглашения республики[2]. Движение разделилось на две части — либералов и радикалов.

Революция. Первая попытка объединения

Межклассовая борьба в румынском обществе и желание интеллигенции провести либеральные реформы сыграло большую роль в объединении Дунайских княжеств. На протяжении 1840-х годов румынское национальное движение базировалось на идеях либерализма. Также большое влияние оказывалось из-за границы, в частности из Франции. Там находилась бо́льшая часть членов «Фрецие», которые опасались преследования на родине[1].

Ещё до 1848 года связанный с «Фрецие» Ион Гика нанёс молдавскому господарю Стурдзе визит с предложением сместить с валашского престола Гику и провозгласить единое валахо-молдавское государство. Стурдза не воспринял предложение всерьёз и отказался[2].

После засухи 1847 года, которая вызвала недовольство крестьян, экономического кризиса и провозглашения во Франции республики в 1848 году румынские и молдавские революционеры осознали, что пришло время действовать. Первой революция произошла в Молдавии. Там 27 марта в Яссах в гостинице «Петербург» состоялось заседание либерального боярства, где было принято решение вручить господарю «Петицию-прокламацию», в которой были изложены требования восставших. От неожиданности Стурдза принял петицию, но уже вечером отозвал своё решение и направил в гостиницу войска. После непродолжительных столкновений по стране прошла череда арестов. Некоторые из революционеров бежали в Австро-Венгрию.

Молдавское национальное движение вновь обосновалось за границей. Часть его представителей осознало необходимость консолидации усилий с валашскими революционерами. Уже за границей были изданы «Пожелания национальной партии Молдовы» и «Наши принципы реформирования родины». Во втором документе отдельным пунктом шло объединение Валахии и Молдавии в единое государство[1].

В Валахии революция прошла успешнее, чем в Молдавии. 9 июня произошло первое восстание, а уже 11 июня власть перешла в руки восставших. Вслед за этим началось проведение реформ, хотя ситуация в стране была крайне нестабильна. Валашские революционеры относились к объединению Дунайских княжеств серьёзнее, чем молдавские[3]. В кулуарах валашского парламента обсуждался вопрос об объединении княжеств. Однако единства среди нового руководства страны не было. Консервативные бояре вообще не хотели преобразований, под их давлением реформы стали половинчатыми. Однако объединение княжеств не было возможным, так как в Молдавии революция уже потерпела поражение.

19 июля в Валахию была введена турецкая армия, а 13 сентября турки перешли к силовым действиям, подавив революцию. 15 сентября в страну вошли российские войска.

После поражения валашские революционеры бежали в Трансильванию, где остро стоял национальный вопрос. Уже после 1849 года румынское национальное движение консолидировалось. Осознав свои ошибки, на первый план реформаторы поставили объединение Дунайских княжеств в единое государство. Проведение либеральных реформ планировалось на основе будущего государства[1].

После революций

Румынские эмигранты в странах Европы («пашоптисты») после поражения революций в Дунайских княжествах развернули борьбу за объединение княжеств в прессе и на политической арене. Пропагандисты устраивали публичные выступления, конференции, издавали отдельные труды и печатали статьи в европейской прессе с целью обеспечить себе широкую поддержку среди европейского сообщества и превратить румынскую проблему в интернациональную.

Также работа проводилась с румынской молодёжью, которая обучалась за рубежом. Так, в Париже на румынском издавались газеты «Жунимя ромынэ» и «Република Ромынэ», где пропагандировались идеи румынского единства. Румынская интеллигенция вела политическую работу в Германии, Великобритании, Османской империи, Франции. Работа за рубежом консолидировалась усилиями Николае Бэлческу и Михаила Когэлничану. После Крымской войны методы работы изменились. Часть интеллигенции вернулась в Дунайские княжества после 1854 года, когда оттуда ушли российские войска. В Яссах и Бухаресте при поддержке Когэлничану издавались газеты «Тимпул», «Стяуа Дунэрий», «Ромыния литерарэ» и «Патрия». В газетах центральной темой было культурное единство княжеств и необходимость создания единой Румынии[1].

В Дунайских княжествах тем временем сложилась сложная ситуация. Феодальный строй, который так и не был ликвидирован революциями 1848 года, влиял на развитие этих государств. Низкая покупательная способность населения, вызванная недостаточными доходами, и узость внутреннего рынка тормозили развитие Валахии и Молдавии. В таких условиях интеллигенция, принимавшая участие в революциях 1848 года, и либерально настроенная буржуазия объединились в новое движение юнионистов. Юнионисты в первую очередь боролись за объединение княжеств и ликвидацию зависимости от Османской империи. По их мнению именно это могло вывести государства из кризиса и дать толчок дальнейшему развитию капиталистических отношений. Юнионисты пытались достичь своей цели легальными методами, с помощью Адунаря Обштяскэ. Их противниками стало консервативно настроенное «великое» боярство и приближённые к господарям чиновники. В первую очередь это объяснялось боязнью потерять доходные места у власти и лояльность господаря. Бояре опасались того, что либерально настроенные юнионисты получили поддержку среди крестьянства, и могут лишить их земли[4].

Таким образом, после Крымской войны в Валахии и Молдавии возникло два противоборствующих лагеря — унионисты и боярство. Все политические споры и разногласия точились вокруг создания единого румынского государства.

Объединение Дунайских княжеств

Диваны Ад-Хок. Вторая попытка объединения

Дунайские княжества с 1829 года находились под контролем Российской империи. После окончания Крымской войны, в 1856 году на Парижском конгрессе было принято решение лишить Россию прав на Валахию и Молдавию[5]. Также три южных уезда Бессарабской губернии передавались Молдавскому княжеству. На Парижской конференции обсуждалось послевоенное устройство причерноморского региона, но по вопросу об обустройстве Валахии и Молдавии не было принято решения. Предлагалось объединить эти княжества в единое государство, но поддержки эта идея не получила, в частности Турция выступала против вмешательства в её внутренние дела[6].

Решить румынский вопрос предстояло самим жителям княжеств под присмотром Османской империи. В 1857 году должны были состояться заседания диванов Ад-Хок, которые должны были определить будущее княжеств. Эти диваны являлись временными комитетами, которые создавались в экстренной ситуации и должны были решить только одно дело. В эти комитеты посредством всеобщего голосования избирались местные жители, которые голосованием решали спорный вопрос. Сразу после решения вопроса Ад-Хок распускался особым указом султана[1].

Началась подготовка к выборам в диваны в Молдавии и Валахии. Накануне выборов в Ад-Хок в обоих княжествах были образованы центральные избирательные комитеты, за которыми следили турецкие власти. Основы комитетов составили группы юнионистов. В Валахии каймакам положительно относился к программе юнионистов, поэтому старался содействовать проведению выборов. В Молдавии сложилась противоположная ситуация. Местные власти выступали против объединения княжеств. При поддержке Турции и Австро-Венгрии списки выборщиков в Молдавии были сфальсифицированы, а на юнионистов и кандидатов в Ад-Хок оказывалось давление. Молдавский каймакам Николае Вогоридэ, назначенный правителем Молдавии незадолго до выборов, проводил тайную переписку с австрийскими властями с целью заручиться поддержкой в проведении фальсифицированных выборов[6].

Переписка была разоблачена юнионистами, которые воспользовались ею как доказательством нечестной организации выборов[6]. 7 июля 1857 года в Молдавии состоялись выборы в Ад-Хок, но большая часть населения их бойкотировала. В такой ситуации султан вынужден был признать, что Вогоридэ выборы сфальсифицировал, и назначил новые. В результате вторых выборов в молдавский Ад-Хок прошло много представителей юнионистского движения[1].

В сентябре того же года выборы в Ад-Хок прошли в Валахии. Здесь в отличие от Молдавии не было подобных инцидентов, и к концу сентября в княжествах действовали диваны Ад-Хок. В обоих диванах абсолютное большинство мест принадлежало юнионистам. С 22 сентября по 7 октября состоялось по 7 заседаний диванов в каждом княжестве (всего 14). На последнем заседании в Молдавии Михаил Когэлничану предложил проект резолюции по румынскому вопросу[1]:

  1. Сохранение автономий Дунайских княжеств
  2. Объединение княжеств в новое государственное образование — Румынию
  3. В новом государстве должна быть учреждена наследственная монархия, основоположником которой должен стать представитель одной из европейских династий
  4. Территориальная целостность нового государства должна соблюдаться Турцией
  5. Формирование нового органа законодательной власти — единого для обоих княжеств Общественного собрания
  6. Резолюция должна быть обеспечена великими державами, которые приняли участие в Парижском конгрессе

Резолюция была принята 81 голосом против 2. На следующий день 8 октября на последнем заседании в Валахии на рассмотрение была предложена подобная резолюция, но валашские юнионисты уложились в 4 пункта. В Валахии резолюцию приняли единогласно. Сразу после окончания заседаний диванов Ад-Хок они были распущены специальным фирманом султана[6].

Соединённые провинции

В 1858 году в Париже состоялось ещё одно заседание представителей великих держав. На этот раз одной из основных тем стало рассмотрение резолюций, предложенных в прошлом году диванами Ад-Хок. Конгресс длился с 10 мая по 7 августа, на нём была принята специальная Парижская конвенция об устройстве Дунайских княжеств. Несмотря на принятое решение, конвенция не была окончательным решением румынского национального вопроса, и тот оставался открытым. Она предусматривала[1]:

  1. Формальное переименование Дунайских княжеств в Соединённые провинции Валахии и Молдавии и создание единой законодательной комиссии, кассационного суда и армии
  2. Валахия и Молдавия фактически остаются отдельными государствами с разными господарями, которые пожизненно избираются Адунаря Обштяскэ. Каждый господарь должен иметь министров
  3. Валахия и Молдавия остаются вассалами Османской империи, но при этом на них распространяется коллективная гарантия великих держав
  4. Органический регламент, введённый при Киселёве, частично замещался этой конвенцией. Теперь господари в управлении княжествами должны были руководствоваться конвенцией великих держав

Также вводились общие почтовая, таможенная и монетная системы. В княжествах создавался общий комитет, который находился в Фокшанах и должен был издавать общие для княжеств законы[5]. Для реализации положений конвенции в каждом княжестве были созданы отдельные комитеты.

Формальное объединение Дунайских княжеств под гарантиями великих держав было выгодно Великобритании и Франции, которые хотели таким образом усилить своё влияние на Балканах и в распадающейся Османской империи. После того, как Российская империя проиграла Крымскую войну и вывела свои войска из княжеств, те стали зависимыми от государств Западной Европы. Из Валахии и Молдавии на запад вывозилось зерно и сырьё для промышленного производства, поэтому те стали зависимыми от западных капиталов (в частности британских и французских). Позже Британия и Франция планировали найти для Валахии и Молдавии единого монарха, лояльного к ним[7], после чего половинчатое объединение княжеств должно быть завершено.

Конвенция, принятая в Париже, не принесла юнионистам ожидаемого немедленного объединения Валахии и Молдавии в единое государство. Они осознали, что борьбу за объединение следует проводить своими силами, не полагаясь на другие государства. Несмотря на это, юнионисты позже воспользовались половинчатым объединением княжеств, сформировав на его основе целостное государство.

Выборы господаря 1859 года. Третья попытка объединения

В 1859 году должны были состояться очередные выборы монархов Валахии и Молдавии. В начале года в Молдавии началось выдвижение и обсуждение кандидатур. Там было два основных кандидата на престол: Михаил Стурдза, старый господарь, и его сын Георгий. Неожиданным было предложение сторонников национальной партии сделать господарем Александру Иоана Кузу. После переговоров члены парламента избрали Кузу господарем Молдавии, но он вступил на молдавский престол месяцем позже.

Выборы господаря Валахии состоялись одновременно с выборами в Молдавии. Главными кандидатами на престол здесь были Георге Бибеску и Барбу Штирбей. Однако местные юнионисты заручились поддержкой национальной партии Молдавии, и, узнав что на молдавский престол претендует Куза, выдвинули его кандидатом на румынский престол. 24 января в Бухаресте началось заседание национального собрания. Одновременно сторонники объединения княжеств собрали в городе многотысячный митинг. К валашскому парламенту были стянуты люди под руководством депутата Василе Боереску, и голосование проходило в тяжёлых условиях. Митингующие требовали избрать господарем Кузу, который уже был избран в Молдавии. Заседающие в национальном собрании опасались физической расправы, к тому же Бореску привёл аргументы в пользу избрания Кузы. Он подчеркнул, что Парижская конвенция не запрещает избирать одного и того же монарха сразу в Валахии и Молдавии. В тот же день Куза был избран и провозглашён господарем Валахии. На престол Молдавского княжества он вступил 17 марта того же года[1].

В день избрания господаря в Валахии беспорядки приобрели массовый характер. Они совпали с антибоярскими выступлениями крестьян, и в некоторых регионах страны начались стихийные восстания. Для их подавления использовались войска[8].

Франция и Великобритания не ожидали такого исхода выборов. Они надеялись посадить на престолы обоих княжеств лояльного им монарха, поэтому двойное избрание Кузы им было невыгодно. Османская империя, Великобритания, Франция и Австро-Венгрия отказались признавать выборы легитимными. Турецкие войска начали стягиваться к румынской границе, на южный берег Дуная и в Добруджу. Вслед за турецкими войсками к румынской границе стянулись австрийские. Новообразованному государству угрожала двойная интервенция. Умеренно настроенная Франция призвала Австро-Венгрию и Турцию воздержаться от силовых действий. То же сделала и Российская империя, которой было выгодно ослабление турецких, французских и британских позиций в регионе. Австро-Венгрия, опасавшаяся, что слияние Молдавии и Валахии послужит заразительным примером для румын Трансильвании, потерпела поражение в Австро-итало-французской войне и не могла активно действовать против двойного избрания Кузы[9]. Одновременно к войне готовилось Объединённое княжество — так теперь назывались Валахия и Молдавия. Войны удалось избежать благодаря дипломатическому вмешательству России и Франции. Несмотря на это, на протяжении последующих двух лет вокруг Румынии сохранялась напряжённая ситуация[8].

Последствия

Формирование нового государства

С 1859 по 1862 годы происходило постепенное признание выборов господаря легитимными, а формирование румынского государства завершившимся. В 1861 году Османская империя признала существование Объединённого княжества Валахии и Молдавии как своего вассала. Однако это не означало, что румынско-турецкие отношения улучшились. В 1862 году произошёл крупный оружейный скандал, который едва не привёл к войне Сербии и Объединённого княжества против Турции. В дальнейшем подобные скандалы происходили ещё несколько раз, в частности долгое время оставался нерешённым вопрос о болгарских складах с оружием и боеприпасами на территории Румынии, которыми пользовались болгарские ополченцы в борьбе с Османской империей. Румынское государство было вассалом Турции до 1877 года, когда оно провозгласило независимость и было признано в Сан-Стефанском и Берлинском договорах. В 1881 году на основе Объединённого княжества было сформировано королевство Румыния во главе с Каролем I.

Позже на основе королевства была сформирована Социалистическая Республика Румыния, а затем и Республика Румыния. Объединение Дунайских княжеств имеет далеко идущие последствия, так как возникшее тогда государство существует до сих пор, ни разу не потеряв государственности. Создание Румынии повлияло на политическую ситуацию в регионе. Появилось новое государство, с которым необходимо было считаться в международной политике.

Социально-экономическое значение

Объединение Дунайских княжеств дало толчок развитию экономики. В экономику нового государства вливались деньги из Европы. Благодаря инвестициям развитие капиталистических отношений ускорилось, и к 1863 году уже в Объединённом княжестве Валахии и Молдавии насчитывалось уже 7849 промышленных и 30 000 коммерческих предприятий[1].

В результате объединения Валахии и Молдавии к власти в новом государстве пришли либералы во главе с Александру Кузой. Также создание национального румынского государства позволило новой власти сосредоточиться на построении нового общества. Началась борьба с консервативно настроенным боярством.

Главной проблемой нового государства стало частично сохранившееся крепостное право[10] и барщина. Государству была необходима рабочая сила, но большинство работоспособного населения были заняты на полях. Это тормозило развитие промышленности, в свою очередь перепроизводство сырья вынуждало продавать его за границу. Это превращало Объединённое княжество в сырьевой придаток промышленно развитой Европы. Куза развернул политическую борьбу против боярства, одновременно проводились либерально-демократические реформы. При Кузе были созданы новые органы управления государством, в частности учреждена должность домнитора и созван единый для обоих княжеств парламент — Национальное собрание[11]. Проведение либеральных реформ позволило приблизить государство к развитым странам Запада. Румыния вступила на длительный путь стабильного развития[10].

Также победа юнионистов отразилась на развитии румынской культуры. После объединения Молдавия и Валахия могли вместе бороться против Османской империи, в частности против культурного давления со стороны Турции. Был снижен уровень цензуры, появились условия для формирования румынского театра. Так, в последующие несколько лет в Объединённом княжестве начали появляться новые периодические издания. Развитие культуры после объединения княжеств в значительной мере повлияло на развитие и историю соседней Трансильвании, а также на культуру современной Румынии в целом[1].

Отражение в историографии

Объединению Дунайских княжеств 1859 года в румынской историографии уделяется особое внимание. Ещё в конце XIX века начали появляться труды, посвящённые этому событию. Одними из первых стали «Акты и документы относительно истории возрождения Румынии» в десяти томах (18891909). В то же время в свет вышли труды Николае Йорги и Ксенопола «История политических партий в Румынии» (1910) и 9-й том «Истории румын» (1938)[12]. В начале XX века уже после создания Великой Румынии интерес к объединению княжеств был потерян.

Только в 1959 году, к столетию объединения Валахии и Молдавии в одно государство, начали появляться новые труды историков. Это «Документы, относящиеся к Объединению Княжеств» (19591963), подготовленные и изданные при содействии Института истории «Николае Йорга» АН СРР. В 1960 году был издан специальный том «Исследования по Объединению Княжеств», где были собраны все научные работы и публицистические статьи, посвящённые изучению румынского национального движения. Объединению Дунайских княжеств также был посвящён IV том «Истории Румынии», изданный в том же году[12].

См. также

Напишите отзыв о статье "Объединение Дунайских княжеств"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Ожог И. А., Шаров И. М. [old.ournet.md/~moldhistory/book1_3.html Краткий курс лекций по истории румын. Новая история]. — Кишинёв, 1992.
  2. 1 2 Джапаридзе Э. А. Общественно-политическое движение в Дунайских княжествах (из предыстории революции 1848 г.). — Москва, 1991. — С. 149.
  3. Международные отношения на Балканах 1830—1856. — Москва, 1990. — С. 210.
  4. [www.krotov.info/history/00/eger/vsem_097.htm Всемирная история в десяти томах] / Смирнов Н. А.. — Москва: Издательство социально-экономической литературы, 1959. — Т. VI. — 830 с. глава «Национально-освободительное движение балканских народов, образование румынского государства»
  5. 1 2 [interpretive.ru/dictionary/628/word/obedinenie-moldavi-i-valahi-v-rumynskoe-gosudarstvo Всемирная энциклопедия]. — 1961. — Т. 6. статья «Объединение Валахии и Молдавии в Румынское государство»
  6. 1 2 3 4 Ioana Cioflâncă [old.ieseanul.ro/articol/ziar/iasi/online/17873/0/ Ele au făcut politica iaşului]. — 2007.
  7. Н. Н. Морозов Гогенцоллерны в Румынии // Новая и новейшая история. — 1995. — № 1.
  8. 1 2 Очерки политической истории Румынии 1859-1944. — Кишинёв, 1985. — С. 27—28.
  9. ИСТОРИЯ XIX ВЕКА. Том 5. Часть 1. Революции и национальные войны. 1848-1870.. — Москва, 1938. — С. 249.
  10. 1 2 Очерки политической истории Румынии 1859-1944. — Кишинёв, 1985. — С. 30.
  11. Istoria României în date / Dinu C. Giurecu. — Bucureştie: Editura Enciclopedică, 2003. — С. 208. — ISBN 973-45-0432-0.
  12. 1 2 Istoria României // Compendiu. — 1967.

Литература

На русском

  • Очерки политической истории Румынии (1859—1944). — Кишинёв, 1985.
  • Краткая история Румынии. С древнейших времён до наших дней / В.П. Виноградов. — Москва: Наука, 1987.
  • Березняков Н. В. Революционное и национально-освободительное движение в Дунайских княжествах в 1848—1849 гг. — Кишинёв, 1955.

На румынском

  • Istoria Poporului Român — Biblioteca de Istorie. — Editura Ştiinţifică, 1970.
  • Vlad Georgescu. Istoria ideilor politice româneşti (1369-1878). — Munich, 1987.
  • Neagu Djuvara. Între Orient şi Occident. Ţările române la începutul epocii moderne. — Bucharest, 1995.

Ссылки

  • [media.ici.ro/history/ist07_03.htm Объединение 1859 года] (рум.)
  • [www.ziaruldevrancea.ro/index.php?articol=62 Публицистическая статья об объединении Румынии] (рум.)


Отрывок, характеризующий Объединение Дунайских княжеств

Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
– До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, – повторил он и наклонил голову.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.


Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата .Билибина.
– А, милый князь, нет приятнее гостя, – сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. – Франц, в мою спальню вещи князя! – обратился он к слуге, провожавшему Болконского. – Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.
Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по русски (они говорили по французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение – в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, [Отзывы Билибина расходились по венским гостиным] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
– Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, – сказал он.
Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.
Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgre la haute estime que je professe pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est pas des plus victorieuses. [Однако, мой милый, при всем моем уважении к православному российскому воинству, я полагаю, что победа ваша не из самых блестящих.]
Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
– Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
– Однако, серьезно говоря, – отвечал князь Андрей, – всё таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма…
– Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
– Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.
– Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в семь часов утра, – улыбаясь сказал Билибин, – надо было притти в семь часов утра.
– Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? – тем же тоном сказал князь Андрей.
– Я знаю, – перебил Билибин, – вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen [милой] на Пратер… Правда, здесь нет Пратера.
Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.
– Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый, – сказал Болконский. – Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme [очарование] французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
– Именно от этого, мой милый. Voyez vous, mon cher: [Видите ли, мой милый:] ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ca est bel et bon, [все это прекрасно и хорошо,] но что нам, я говорю – австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда – un archiduc vaut l'autre, [один эрцгерцог стоит другого,] как вам известно – хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: [как если бы вы нам сказали:] с нами Бог, а Бог с вами, с вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!… Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait expres, comme un fait expres. [Это как нарочно, как нарочно.] Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
– Как занята? Вена занята?
– Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.
– Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, – продолжал Билибин, – и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement… [Принц Мюрат и все такое…] Вы видите, что ваша победа не очень то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель…
– Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! – сказал князь Андрей, начиная понимать,что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности ввиду таких событий, как занятие столицы Австрии. – Как же Вена взята? А мост и знаменитый tete de pont, [мостовое укрепление,] и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, – сказал он.
– Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
– Но это всё таки не значит, чтобы кампания была кончена, – сказал князь Андрей.
– А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша echauffouree de Durenstein, [дюренштейнская стычка,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, – сказал Билибин, повторяя одно из своих mots [словечек], распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. – Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main a l'Autriche, [принудят Австрию,] и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Саmро Formio. [Кампо Формио.]
– Но что за необычайная гениальность! – вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. – И что за счастие этому человеку!
– Buonaparte? [Буонапарте?] – вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot [словечко]. – Bu onaparte? – сказал он, ударяя особенно на u . – Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grace de l'u . [надо его избавить от и.] Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court [просто Бонапарт].
– Нет, без шуток, – сказал князь Андрей, – неужели вы думаете,что кампания кончена?
– Я вот что думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), [говорят, что православное ужасно по части грабежей,] армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du [ради прекрасных глаз,] Сардинское величество. И потому – entre nous, mon cher [между нами, мой милый] – я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.
– Это не может быть! – сказал князь Андрей, – это было бы слишком гадко.
– Qui vivra verra, [Поживем, увидим,] – сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, – он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился…
«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.


На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, для поездки во дворец, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.
Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nфtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.
– Но особенно хорошо, – говорил один, рассказывая неудачу товарища дипломата, – особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?…
– Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим то пользуется этот Дон Жуан, этот ужасный человек!
Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.
– Parlez moi de ca, [Ну ка, ну ка,] – сказал он.
– О, Дон Жуан! О, змея! – послышались голоса.
– Вы не знаете, Болконский, – обратился Билибин к князю Андрею, – что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал – русской армии) – ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.
– La femme est la compagne de l'homme, [Женщина – подруга мужчины,] – произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.
– Нет, я должен вас угостить Курагиным, – сказал Билибин тихо Болконскому. – Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.
Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
– Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, – начал Ипполит, значительно оглядывая всех, – sans exprimer… comme dans sa derieniere note… vous comprenez… vous comprenez… et puis si sa Majeste l'Empereur ne deroge pas au principe de notre alliance… [Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, не выражая… как в своей последней ноте… вы понимаете… вы понимаете… впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза…]
– Attendez, je n'ai pas fini… – сказал он князю Андрею, хватая его за руку. – Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non intervention. Et… – Он помолчал. – On ne pourra pas imputer a la fin de non recevoir notre depeche du 28 novembre. Voila comment tout cela finira. [Подождите, я не кончил. Я думаю, что вмешательство будет прочнее чем невмешательство И… Невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября. Чем то всё это кончится.]
И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
– Demosthenes, je te reconnais au caillou que tu as cache dans ta bouche d'or! [Демосфен, я узнаю тебя по камешку, который ты скрываешь в своих золотых устах!] – сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
– Ну вот что, господа, – сказал Билибин, – Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Брюнне, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave [в этой скверной моравской дыре], это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brunn. [Надо ему показать Брюнн.] Вы возьмите на себя театр, я – общество, вы, Ипполит, разумеется, – женщин.
– Надо ему показать Амели, прелесть! – сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
– Вообще этого кровожадного солдата, – сказал Билибин, – надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
– Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, – взглядывая на часы, сказал Болконский.
– Куда?
– К императору.
– О! о! о!
– Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, – пocлшaлиcь голоса. – Мы беремся за вас.
– Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, – сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
– И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, – улыбаясь отвечал Болконский.
– Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть – аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.


На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию.
Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел.
– Скажите, когда началось сражение? – спросил он поспешно.
Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
– В котором часу началось сражение? – спросил император.
– Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в 6 часу вечера, – сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, что он знал и видел.
Но император улыбнулся и перебил его:
– Сколько миль?
– Откуда и докуда, ваше величество?
– От Дюренштейна до Кремса?
– Три с половиною мили, ваше величество.
– Французы оставили левый берег?
– Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние.
– Достаточно ли фуража в Кремсе?
– Фураж не был доставлен в том количестве…
Император перебил его.
– В котором часу убит генерал Шмит?…
– В семь часов, кажется.
– В 7 часов. Очень печально! Очень печально!
Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии Терезии З й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.
Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери.
Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке.
– Что такое? – спросил Болконский.
– Ach, Erlaucht? – сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. – Wir ziehen noch weiter. Der Bosewicht ist schon wieder hinter uns her! [Ах, ваше сиятельство! Мы отправляемся еще далее. Злодей уж опять за нами по пятам.]
– Что такое? Что? – спрашивал князь Андрей.
Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение.
– Non, non, avouez que c'est charmant, – говорил он, – cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils l'ont passe sans coup ferir. [Нет, нет, признайтесь, что это прелесть, эта история с Таборским мостом. Они перешли его без сопротивления.]
Князь Андрей ничего не понимал.
– Да откуда же вы, что вы не знаете того, что уже знают все кучера в городе?
– Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.
– И не видали, что везде укладываются?
– Не видал… Да в чем дело? – нетерпеливо спросил князь Андрей.
– В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче завтра они будут здесь.
– Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
– А это я у вас спрашиваю. Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.
Болконский пожал плечами.
– Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, – сказал он.
– В этом то и штука, – отвечал Билибин. – Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, – говорит один, – вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Проедемте втроем и возьмем этот мост. – Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
– Полноте шутить, – грустно и серьезно сказал князь Андрей.
Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею.
Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасет армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.
– Полноте шутить, – сказал он.
– Не шучу, – продолжал Билибин, – ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tete de pont. [мостовое укрепление.] Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга, и тысячу гасконад и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский баталион незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tete de pont. Наконец, является сам генерал лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку… император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu'il n'y voit que du feu, et oubl celui qu'il devait faire faire sur l'ennemi. [Что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля.] (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский баталион вбегает в tete de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, – продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, – это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, – говорит он, – и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C'est genial. Le prince d'Auersperg se pique d'honneur et fait mettre le sergent aux arrets. Non, mais avouez que c'est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n'est ni betise, ni lachete… [Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть, вся эта история с мостом. Это не то что глупость, не то что подлость…]
– С'est trahison peut etre, [Быть может, измена,] – сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.
– Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, – продолжал Билибин. – Ce n'est ni trahison, ni lachete, ni betise; c'est comme a Ulm… – Он как будто задумался, отыскивая выражение: – c'est… c'est du Mack. Nous sommes mackes , [Также нет. Это ставит двор в самое нелепое положение; это ни измена, ни подлость, ни глупость; это как при Ульме, это… это Маковщина . Мы обмаковались. ] – заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться.
Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
– Куда вы? – сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату.
– Я еду.
– Куда?
– В армию.
– Да вы хотели остаться еще два дня?
– А теперь я еду сейчас.
И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
– Знаете что, мой милый, – сказал Билибин, входя к нему в комнату. – Я подумал об вас. Зачем вы поедете?
И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
– Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг – скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c'est de l'heroisme. [мой дорогой, это героизм.]
– Нисколько, – сказал князь Андрей.
– Но вы un philoSophiee, [философ,] будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что более не годны… Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
– Перестаньте шутить, Билибин, – сказал Болконский.
– Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.