Оренбургская операция

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Оренбургская операция
Основной конфликт: Гражданская война в России

Эпизод битвы: картина Е. Тихменева «Бой на реке Салмыш»
Дата

апрельиюнь 1919 года

Место

окрестности Оренбурга

Итог

основная цель операции Русской армией не достигнута

Противники
IV Оренбургский армейский корпус
II Оренбургский казачий корпус
I Оренбургский казачий корпус
Туркестанская армия
1-я советская армия
Командующие
А. С. Бакич
И. Г. Акулинин
М. Д. Великанов
Г. Д. Гай
Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно
 
Восточный фронт
Гражданской войны в России
Иркутск (1917) Иностранная интервенция Чехословацкий корпус (Барнаул Нижнеудинск Прибайкалье) •Иркутск (1918) Казань (1) Казань (2) Симбирск Сызрань и Самара Ижевск и Воткинск Пермь (1)
Весеннее наступление Русской армии (Оренбург Уральск) • Чапанная война
Контрнаступление Восточного фронта
(Бугуруслан Белебей Сарапул и Воткинск Уфа)Пермь (2) Златоуст Екатеринбург ЧелябинскЛбищенскТобол Петропавловск Уральск и Гурьев
Великий Сибирский Ледяной поход
(ОмскНовониколаевскКрасноярск) •
Иркутск (1919)
Партизанское движение (Алтай Омское восстание Минусинск Центр.Сибирь Забайкалье) • Голодный поход Вилочное восстание Восстание Сапожкова Западно-Сибирское восстание

Оренбу́ргская опера́ция — наступательная операция Восточного фронта Русской армии адмирала А. В. Колчака против сил Красной армии, многомесячная борьба за Оренбург. Проходила в апреле—июне 1919 года.





Предыстория

Генеральное наступление Русской армии в апреле 1919 года успешно развивалось. 4 апреля частями Западной армии был взят Стерлитамак, 7 апреля — Белебей. 10 апреля Западная армии заняла Бугульму, 15 апреля — Бугуруслан. Для Русской армии в сложившейся ситуации было важно энергично преследовать противника, чтобы до вскрытия рек овладеть стратегически важными пунктами. На Южном Урале таким пунктом был Оренбург.

Ставка адмирала Колчака настаивала на решительных действиях, и в соответствии с директивой штаба Верховного главнокомандующего от 12 апреля 1919 года, Отдельной Оренбургской армии была поставлена задача овладеть районом Оренбург — Илецкий городок — Актюбинск. Промедление из-за разлива рек было равнозначно поражению, разлив мог надолго остановить наступление Российской армии. Вместе с тем казачьи корпуса не обладали достаточным превосходством в силах перед противостоящими им войсками большевиков для прорыва обороны последних, почти не имели пехоты. При этом I Оренбургскому казачьему корпусу пришлось вести боевые действия на два фронта, наступая и на Оренбург, и на Актюбинск. Белое командованием рассчитывало в такой ситуации на внезапность в действиях и храбрость казаков. Именно поэтому многие командующие казачьи офицеры лично водили войска в атаки, находясь лично на передовой под огнём врага.

Оренбург был крупным промышленным центром, столицей войска и важнейшим узлом железных дорог, в городе было свыше 100 фабрик и заводов, а население составляло 146 тысяч человек (на 1912 г.). С точки зрения психологии для казачества было также принципиально важно, в чьих руках находится центр военного округа, войсковая столица, так как в зависимости от этого казаки решали, участвовать ли им в борьбе против большевиков.

Занятие Оренбурга открывало белым путь на Бузулук и Самару — к Волге. А для красных удержание города стало залогом успеха последующего контрнаступления. В случае падения города, крупные конные массы уральских и оренбургских казаков, выйдя на простор севернее реки Урал, могли совершить глубокий рейд по тылам Южной группы армий советского Восточного фронта, район сосредоточения ударного кулака которой (Бузулук - Сорочинская - Михайловское (Шарлык)) непосредственно примыкал к оренбургскому району. Падение Оренбурга не позволило бы красным завершить сосредоточение своей ударной группировки и развить наступление против Западной армии белых из-за необеспеченности собственного тыла с юга и юго-востока. Однако этого не случилось.

Ход операции

Преследуя красных, I и II Оренбургские казачьи корпуса Отдельной Оренбургской армии и IV Оренбургский армейский корпус Южной группы Западной армии к 20-м числам апреля 1919 г. подошли к Оренбургу с юго-востока, востока и северо-востока соответственно. Из разведсводок поступали сведения о возможном оставлении города красными без боя [3]. В самом городе полным ходом шла эвакуация. 17 апреля командир II Оренбургского казачьего корпуса генерал-майор Генерального Штаба И. Г. Акулинин подписал оперативный приказ № 9(б) о занятии Оренбурга к Светлой Заутрене — 23 часам 50 минутам 19 апреля.

  • 17 апреля. Войска А. С. Бакича вышли на подступы к Оренбургу с северо-востока в точке слияния рек Салмыш и Сакмара. К югу от Оренбурга успешно наступал II Оренбургский казачий корпус. Обороняли Оренбург части 1-й советской армии Г. Д. Гая, отступившие за Салмыш и обстреливавшие части Бакича артиллерийским огнём.
Корпус Бакича начал готовиться к переправе через Салмыш в условиях весеннего разлива рек.
  • 18 апреля. Левофланговые части 2-й Сызранской стрелковой дивизии, переправившись через реку Сакмару, в районе села Никольского, взяли с боем у красных деревни Верхние и Нижние Чебеньки.
  • 20 апреля. Дивизия заняла станицу Сакмарскую и начала в тылу у красных развивать успех в направлении Сеитовского посада к северу от Оренбурга. Появление Российской армии за Салмышем стало полнейшей неожиданностью для командующего 1-й советской армией Г. Д. Гая.
  • 21 апреля. Утром части IV корпуса начали переправляться через Салмыш в районе Имангулово, Биккулово и поселка Ново-Троицкий. Белым удалось прервать телефонную связь Оренбурга со штабом 20-й Пензенской стрелковой дивизии. 6-й Сызранский стрелковый полк с боем взял деревню Майорскую, откуда повел наступление на станцию Каргала, что была в глубоком тылу Оренбургской группы красных. В боях 21 апреля проявилась досадная несогласованность в действиях корпусов Бакича и И. Г. Акулинина, по итогам которой 7-й Хвалынский стрелковый полк из корпуса Бакича прекратил своё наступление и вернулся на исходные позиции, при этом часть стрелков перешла к красным.
  • 22 апреля. Части корпуса Бакича переправлялись через Салмыш у хутора Архипова в 7 верстах восточнее Сакмарской. Из-за сильного течения реки и малой грузоподъемности парома переправа задержалась до 23 апреля, по причине чего была нарушена синхронность наступления прорвавшейся в тыл большевиков 2-й дивизии и все ещё завершавшей свою переправу 5-й дивизии. 2-я же дивизия у деревни Екатериновка захватила у красных обоз и более 1000 снарядов, дивизия продолжала успешное наступление на Оренбург. Советские историки позднее будут утверждать задним числом, что план красных якобы состоял в том, чтобы позволить IV корпусу переправиться через Салмыш, а затем прижать его к реке и разгромить. Современный историк гражданской войны в Оренбуржье А. В. Ганин указывает, что это было стремлением советских историков выдать желаемое за действительное, так как до 23 апреля инициатива в Оренбургской операции полностью находилась в руках белых.
  • 23 апреля. Войска IV корпуса получили приказ перерезать конницей железную дорогу Оренбург—Самара, взять Оренбург и к 26 апреля выйти на линию Новосергиевская—Нижнеозерная. В 10 утра войска Российской армии заняли хутор Сиетовский — это стало максимальным её успехом в наступлении на Оренбург. Возле деревни Нижние Чебеньки имел место встречный бой. Переправа IV корпуса на северном участке у Имангулова не осталась незамеченной для большевиков, которым удалось приостановить переправу при помощи артиллерии. Переправа частей 5-й стрелковой дивизии также продвигалась крайне медленно из-за порчи парома. К концу дня командованием был отдан приказ о наведении мостов через рукава уже разлившегося Салмыша.
  • 24 апреля. Во исполнение приказа об очистке от большевиков район междуречья рек Салмыш и Янгиз, имевшего целью дать возможность 10-й Верхнеуральской стрелковой дивизии совершит свою переправу близ Булановского, IV корпус весь день вел тяжелый бой за переправу. Большевики наступали подавляющими силами со стороны накануне оставленных белыми Сеитовского посада и Сакмарской станицы. 5-я дивизия была вынуждена переправу приостановить.
  • 25 апреля. Обнаружив замедление наступления своего корпуса, Бакич передвинул свой штаб в деревню Имангулово, расположенную прямо на передовой, для того чтобы самому непосредственно руководить действиями корпуса. 5-я стрелковая дивизия, закончив переправу, начала очистку от красных местности между реками Салмыш и Янгиз. Вторая колонная вела наступление на Сакмарскую станицу. Близ хутора Архипова все ещё продолжался бой за переправу. В районе переправы у Имангулово красные вели упорную оборону, противодействуя усилиям солдат Бакича подойти к переправе. Также частями Российской армии было предпринято наступление силами 7-го стрелкового полка в районе деревни Верхние Чебеньки.
  • 26 апреля. Здесь произошёл решающий бой всей многмесячной битвы за Оренбург. Технические особенности сооруженной накануне переправы исключали возможность быстрого отхода в случае неудачи наступления. Даваший позднее показания по поводу обстоятельств боя 26 апреля начальник 5-й стрелковой дивизии полковник В. К. Нейзель отметил:
    …обратный отход не предполагался, а отход под натиском противника ничем иным, кроме катастрофы, не мог быть, и поэтому приказ о наступлении мною был понят как решительная ставка — или прорыв фронта красных и взятие Оренбурга, или гибель дивизии.
Под обстрелом красных, Сакмарский конный дивизион проводил переправу через Салмыш, в районе хутра Архипова, для дальнейшего освобождения своей родной станицы - Сакмарской. Большевики сгруппировались против правого фланга Бакича, где вела бой 5-я Оренбургская стрелковая бригада, и повели наступление против неё при поддержке артиллерии из 8 орудий. Белые были вынуждены отходить, выдвинутые резервы были смяты самими отступавшими и стали частично сдаваться. Нескольким офицерам 5-й дивизии практически удалось спасти положение и дать возможность основной массе стрелков переправиться обратно за реку, когда они с группой из 150 солдат предприняли попытку остановить красных. Красные, не ожидавшие отпора, в свою очередь начали отступать, однако перед самой рукопашной часть стрелков дрогнула и сдалась противнику… Резервов у Нейзеля более не было, и подошедшие вплотную к переправе красные атаковали паром, расстреливая из только что захваченных пулеметов спасавшихся вплавь стрелков. В ходе жесткого боя потери белых составили 200 человек убитыми и до 1500 пленными. Красным досталось 3 орудия, 20 пулеметов и 1000 снарядов.
Войска генерала Бакича оказались сбиты с правого берега Салмыша, остатки русских частей переправились вплавь обратно через Салмыш и отошли к деревне Сергиевка и хутору Сухомлиновский. После отвода оставшихся войск в тыл на участок фронта была выдвинута из резерва корпуса сводная бригада полковника Г. М. Фаддеева. После поражения генералу Бакичу пришлось приостановить активные действия своего корпуса против Оренбурга[1][2].
  • 27 апреля. Штаб корпуса Бакича был перевезен в тыл, в деревню Ново-Никотинскую. Большевики переправились на левый берег Салмыша и оттеснили с помощью артиллерии и пулеметов заслоны белых, однако развить успех им не дали Татищевски пластунский дивизион и учебная команда 2-й Сызранской стрелковой дивизии, сумевшие отбить у красных переправу.
  • 29 апреля. Красные вновь попытались атаковать переправу у Архипова, однако войска корпуса Бакича подпустили их вплотную к переправе и встретили сильным обстрелом. Впоследствии красные постоянно пытались осуществить переправу через Салмыш, однако это им не удалось.
  • 30 апреля. В соответствии с приказом по Южной армейской группе корпус Бакича перешёл к обороне.

В конце апреля попытка командира II Оренбургского казачьего корпуса И. Г. Акулинина взять город с налёта не удалась. Отсутствие координации в действиях командиров белых корпусов, обусловленной разливом рек и отсутствием средств связи, привело к тому, что красные получили возможность атаковать Российскую армию по частям. 21-26 апреля 1919 года к северо-востоку от Оренбурга в районе слияния р. Салмыш и р. Сакмара шли ожесточенные бои между IV Оренбургским армейского корпусом генерал-майора А. С. Бакича со стороны белых и 20 Пензенской стрелковой дивизии под командованием начдива А. Е. Воробьев и 31 Туркестанской начдива А. Д. Малявинского стрелковой дивизии со стороны красных. По итогу сражения IV Оренбургский армейский корпус понес значительные потери пленными и был вынужден на ближайшее время перейти к оборонительной тактике. В это время на южных и восточных подступах к Оренбургу успешно продвигались вперед I и II казачьи корпуса, пользуясь тем, что значительные силы красных были задействованы севернее города. 29 апреля I корпус даже овладел Меновым Двором всего в 5 км к югу от Оренбурга и вел обстрел города из артиллерии.

В мае Бакич получил приказ о перегруппировке и сосредоточении своих сил не на оренбургском, а на стерлитамакском направлении. В Оренбургской операции IV корпус с тех пор должен был играть пассивную роль, просто поддерживая связь со II Оренбургским казачьим корпусом Отдельной Оренбургской армии при помощи конных частей.

Основные тяжёлые бои велись за единственный в районе железнодорожный мост через реку Урал. Этот мост в решающий момент красным удалось удержать. Поэтому I корпус белых атаковал красных с тыла западнее Оренбурга. Белым помогло восстание целого ряда илецких и уральских станиц. Совместными действиями казачьих корпусов и восставших в начале мая был взят Илецкий городок. Командующему 1 советской армии Г. Д. Гаю пришлось настаивать перед своим руководством на сдаче Оренбурга. В ответ командовавший Южной группой армий Восточного фронта М. В. Фрунзе потребовал более энергичных мер по обороне города, в этих целях большевики провели репрессии против жителей города и мобилизовали их также на рытье окопов и установку проволочных заграждений. Мобилизованные работали крайне неохотно. Тогда к Оренбургу большевики стали перебрасывать дополнительные силы, увеличив к концу мая свою группировку в 1,5 раза, подавляющим было и техническое превосходство красных. Как пишет А. В. Ганин, в создавшихся условиях войскам Российской армии становилось все труднее рассчитывать на взятие города и успешное завершение всей Оренбургской операции. Конец апреля 1919 года и первые две недели мая прошли в затяжных боях. 10 мая оба казачьих корпуса белых начали общее наступление, на участке II корпуса красные отступили с большими потерями, а на участке I корпуса наступление казаков захлебнулось. Бои шли на самых ближних подступах к Оренбургу, всего в 3-4 км от города.

23 мая Верховный правитель и Верховного главнокомандующий Русской армии А. В. Колчак решил расформировать Отдельную Оренбургскую армию, вместо неё создавалась Южная армия под командованием генерал-майора Белова. Южной армии ставилась задача ударом по линии Оренбург - Бузулук - Самара остановить наступление большевиков против Западной армии. Армия генерала Белова к середине июня дошла до окраин Оренбурга. В этот момент уже, однако, инициатива уже была белыми упущена. В июле Южная армия уже не предпринимала активных действий в направлении Оренбурга. А уже в августе 1919 г. в ходе Актюбинской операции казаки были вынуждены отойти от города, расставшись, таким образом, уже навсегда с надеждой вернуть казачью столицу.

Итоги

За победу и отвагу воинов 277-й Орский стрелковый полк удостоился Почётного Революционного Красного знамени Реввоенсовета Республики — самой высокой по тем временам награды[1].

Особой отвагой в бою среди бойцов полков РККА отличился комиссар М. Терехов. Сообщение о подвиге комиссара было описано в заметке «Крупная победа советских войск», опубликованной через три дня после боя, 29 апреля 1919 года, в газете «Правда»[1].

Победа на Салмыше стала первым значительным ударом РККА по силам адмирала Колчака. Красные разгромили корпус Бакича и отбили натиск белых на Оренбург. Салмышский бой отвлёк внимание и силы Колчака от Бузулука, благодаря чему Красная Армия получила возможность для начала оттуда успешного контрнаступления на главном направлении[1].

Причины неудачи корпуса генерала Бакича

Причиной неудачного итога действия Бакича была крайняя малочисленность его корпуса, а также полное отсутствие техники для наступления и переправы через реки[3].

Память

Позднее наиболее яркий и трагический для белых эпизод оренбургской операции стал основой сюжета нескольких художественных произведений, его же запечатлел в своей картине «Бой на реке Салмыш» в 1931 году советский художник Е. А. Тихменев (1869—1934)[4][5].

В память о погибших в Салмышском бою на горе Янгизской 26 апреля 1968 года установлена девятиметровая стела на ступенчатом основании размером 6×8 м. В 2008 году к 90-летию, Гражданской войны, памятник был отреставрирован. В день бракосочетания сюда приезжают молодожены[6]

В г. Оренбурге в 1981 году одна из новых улиц названа Салмышской и там же открыт сквер памяти Салмышского боя. В 1984 году в нём установлены две скульптуры — фигура красноармейца (известная также как «Советский солдат») и статуя Скорбящей Матери с убитым сыном на руках, созданные известным оренбургским скульптором Надеждой Петиной[7].

Напишите отзыв о статье "Оренбургская операция"

Литература

  • Ганин А. В. Черногорец на русской службе: генерал БакичК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4073 дня].
  • [www.hist.msu.ru/Science/LMNS2002/19.htm Ганин А. В. Оренбургская операция и весеннее наступление Российской Армии адмирала А. В. Колчака на Восточном фронте]
  • Салмышский бой // Южный Урал : газета. — Оренбург, 7.11.1977.
  • Футорянский Л. И. [his95.narod.ru/oren/istor_8_5.htm Оборона Оренбурга] // История Оренбуржья: Учебное пособие. — Оренбург: Оренбургское книжное изд-во, 1996. — 350 с.
  • Марков, Николай. Марковы. Семейные хроники. Сочи, 2007
  • Марков, Н. И. На сакмарских берегах. Сборник рассказов. Сочи, 2007.

Примечания

  1. 1 2 3 4 Футорянский Л. И. История Оренбуржья: Учебное пособие. — Оренбург: Оренбургское книжное изд-во, 1996. — С. 210. — 350 с.
  2. [kraeved.opck.org/towns/orenburg/revolution.php Оренбург в период революции и гражданской войны]. История Оренбуржья. Проверено 29 декабря 2012. [www.webcitation.org/6Db6yltuF Архивировано из первоисточника 11 января 2013].
  3. Ганин А. В. Черногорец на русской службе: генерал Бакич., с. 79
  4. [www.ohotniki.ru/old/article/2001/07/01/107427-puteshestvie-iz-peterburga-v-orenburg.html Путешествие из Петербурга в Оренбург — Охотники.ру]
  5. Панкратов В. В. Охота в русском искусстве. Забытые имена. — Вече, 2003. — 296 с. — ISBN 5-95330104-9, 978-5-95330104-6, 5-9533-0108-1.
  6. Марков, Николай. Марковы. Семейные хроники. Сочи, 2007, с. 30
  7. «Вечерний Оренбург», № 35 от 27 августа 2008

Отрывок, характеризующий Оренбургская операция

Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни, несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.
– Mon pere! Andre? [Отец! Андрей?] – Сказала неграциозная, неловкая княжна с такой невыразимой прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда, и всхлипнув отвернулся.
– Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, – крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком, – убит!
Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую, жилистую шею.
– Mon pere, – сказала она. – Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе.
– Мерзавцы, подлецы! – закричал старик, отстраняя от нее лицо. – Губить армию, губить людей! За что? Поди, поди, скажи Лизе. – Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом. Она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. «Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?» думала она.
– Mon pere, [Отец,] скажите мне, как это было? – спросила она сквозь слезы.
– Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду.
Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжну Марью, а смотрели вглубь – в себя – во что то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.
– Marie, – сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, – дай сюда твою руку. – Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.
Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски счастливо осталась поднятой.
Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.
– Вот, вот – слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, – сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.
– Что с тобой, Маша?
– Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, – сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причину не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.
– Получили от Андрея что нибудь? – сказала она.
– Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon реrе беспокоится, и мне страшно.
– Так ничего?
– Ничего, – сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.


– Ma bonne amie, [Мой добрый друг,] – сказала маленькая княгиня утром 19 го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, – была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
– Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока – повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне не было дурно.]
– А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, – испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к невестке.
– Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? – сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
– И в самом деле, – подхватила княжна Марья, – может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
– Ах, нет, нет! – И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
– Non, c'est l'estomac… dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites…, [Нет это желудок… скажи, Маша, что это желудок…] – и княгиня заплакала детски страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
– Mon Dieu! Mon Dieu! [Боже мой! Боже мой!] Oh! – слышала она сзади себя.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно спокойным лицом, уже шла акушерка.
– Марья Богдановна! Кажется началось, – сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку.
– Ну и слава Богу, княжна, – не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. – Вам девицам про это знать не следует.
– Но как же из Москвы доктор еще не приехал? – сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
– Ничего, княжна, не беспокойтесь, – сказала Марья Богдановна, – и без доктора всё хорошо будет.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что то тяжелое. Она выглянула – официанты несли для чего то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что то торжественное и тихое.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.
– С тобой, Машенька, пришла посидеть, – сказала няня, – да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, – сказала она вздохнув.
– Ах как я рада, няня.
– Бог милостив, голубка. – Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая то общая забота, смягченность сердца и сознание чего то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту.
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что? – Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.
– Доложи князю, что роды начались, – сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
– Хорошо, – сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой молдаванкой, вместо бабушки.
– Бог помилует, никогда дохтура не нужны, – говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
– Княжна, матушка, едут по прешпекту кто то! – сказала она, держа раму и не затворяя ее. – С фонарями, должно, дохтур…
– Ах Боже мой! Слава Богу! – сказала княжна Марья, – надо пойти встретить его: он не знает по русски.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что то.
– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Крестный отец дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.


Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
– Да, граф, он слишком благороден и чист душою, – говаривала она, – для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным там что то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь – эта дуэль! Есть ли чувство, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!