Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года — кодифицированный нормативный акт, устанавливающий основные положения, которыми должны были руководствоваться законодательные органы республик, входивших в состав СССР, при разработке уголовного законодательства.





История принятия

До момента образования СССР советские республики самостоятельно разрабатывали и принимали акты уголовного законодательства[1]. В то же время, различия между такими актами носили минимальный характер и отражали национальную специфику. В целом все республики ориентировались на законодательство РСФСР[2]. Уголовные кодексы союзных республик, изданные в 1922-1923 годах, практически полностью совпадали по содержанию с УК РСФСР 1922 года[3].

Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик 30 декабря 1922 года отнёс к исключительному ведению СССР «установление основ судоустройства и судопроизводства, а также гражданское и уголовное союзное законодательство» (п. «о» ст. 1).

Резолюция совещания народных комиссариатов юстиции советских республик, состоявшегося в декабре 1923 г., содержала следующее положение: «Ввиду тождественности стремления борющихся за своё социальное освобождение трудящихся масс всех советских республик, основные принципы карательной политики и основные начала производства судебных и следственных дел во всех советских республиках по существу одинаковы»[4].

Конституция СССР 1924 года в п. «п» ст. 1 относила к исключительному ведению СССР «установление основ судоустройства и судопроизводства, а также гражданского и уголовного законодательства Союза». Союзным республикам при этом было предоставлено право самостоятельно разрабатывать и принимать уголовно-правовые акты, не противоречащие основам уголовного законодательства СССР[5].

Первым общесоюзным актом уголовного законодательства стали принятые 31 октября 1924 года Второй сессией ЦИК СССР II созыва Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года. Основой для их принятия послужили принятые союзными республиками уголовные кодексы и базирующаяся на них судебная практика. Результатом их обобщения стал ряд принципов, определений и институтов, являющихся едиными для всего советского уголовного права[6].

Общая характеристика

Основные начала состояли из введения и 39 статей. Они делились на четыре раздела: пределы действия уголовного законодательства, общие постановления, меры социальной защиты и их применение судом, об условно-досрочном освобождении осужденного от применения определенной судом меры социальной защиты.

Задача основ определялась как судебно-правовая защита государства трудящихся от общественно-опасных деяний, подрывающих власть трудящихся или нарушающих установленный ею правопорядок. Осуществлялась эта задача путём применения к правонарушителям «мер социальной защиты», которые по сути представляли собой уголовное наказание.

Пределы действия уголовного законодательства

Первый раздел Основных начал состоял из одной статьи и устанавливал, что ответственность граждан СССР и иностранных граждан на территории СССР наступает по законодательству места совершения преступления, а граждан СССР, совершивших преступление за пределами СССР, также по законодательству места их задержания. Устанавливалось, что вопрос об ответственности иностранных граждан, пользующихся экстерриториальностью, разрешался дипломатическим путём.

Общие постановления

Второй раздел Основных начал состоял из 11 статей. В началах отсутствовало общее определение понятия «преступление», но выделялись две категории преступлений: посягающие на основы советского строя и все прочие. Допускалось применение уголовного законодательства по аналогии.

Основные начала разграничивали компетенцию общесоюзного и республиканского законодателя. Ответственность за государственные и воинские преступления определялась законодательством СССР, все же прочие виды преступлений и их наказуемость устанавливались законодательством республик. Законодательные органы СССР могли указывать союзным республикам роды и виды преступлений, по которым СССР считает необходимым проведение определенной линии единой карательной политики.

Понятие «наказание» не использовалось в Основных началах. Оно было заменено понятием «мера социальной защиты». В ст. 4 Основных начал было указано, что такие меры применяются в целях предупреждения преступлений, лишения общественно опасных элементов возможности совершать новые преступления, исправительно-трудового воздействия на осужденных. Целью применения мер социальной защиты не являлось возмездие или кара. Меры социальной защиты, устанавливаемые законодательством, должны были отвечать принципу гуманизма, который предполагал отсутствие цели причинения физических страданий и унижение человеческого достоинства, а их применение должно было быть целесообразным[7].

Выделялось три типа мер социальной защиты: [меры судебно-исправительного характера, меры медицинского характера и меры медико-педагогического характера. В обычной для уголовного права терминологии мерам судебно-исправительного характера соответствовало наказание, и по содержанию данные меры не отличались от наказания, различие было в основном терминологическим. Начиная с 1934 года, термин «наказание» вновь начинает употребляться в советском уголовном законодательстве[8].

В данном разделе начал решаются также вопросы о формах вины, невменяемости, необходимой обороне и крайней необходимости, о давности, о стадиях преступления и о соучастии.

Меры социальной защиты и их применение судом

В данном разделе раскрывается система наказаний и описываются условия применения отдельных его видов. В число видов наказания входили: объявление врагом трудящихся с лишением гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда; лишение свободы со строгой изоляцией; лишение свободы без строгой изоляции; принудительные работы без лишения свободы; поражение прав; удаление из пределов Союза ССР на срок; удаление из пределов Союзной Республики или из пределов отдельной местности с поселением в тех или иных местностях или без такового, с запрещением проживания в тех или иных местностях или без такового запрещения; увольнение от должности; запрещение занятия той или иной должности или занятия той или иной деятельностью или промыслом; общественное порицание; конфискация имущества; штраф; предостережение.

Данный перечень не являлся исчерпывающим: союзные республики могли устанавливать и иные меры социальной защиты в соответствии с общими принципами уголовного законодательства Союза ССР.

Смертная казнь в форме расстрела не входила в перечень видов наказания, являясь высшей и исключительной «мерой социальной защиты». Она не применялась к несовершеннолетним и беременным женщинам.

Мерами социальной защиты медицинского характера являлись принудительное лечение и помещение в медико-изоляционные учреждения, а мерами медико-педагогического характера — отдача несовершеннолетних на попечение родителям, родственникам или другим лицам, учреждениям и организациям и помещение в специальные заведения.

Особенностью Основных начал являлось то, что их ст. 22 предусматривала, что высылка и ссылка могут применяться не только в отношении лиц, признанных виновными в совершении конкретных преступлений, но и в отношении лиц, признанных социально опасными по своей преступной деятельности или по связи с преступной средой.

Основные начала содержат статьи, устанавливающие порядок определения меры наказания: перечень обстоятельств отягчающих и смягчающих вину преступника, порядок назначения наказания при совокупности преступлений, нормы о снижении наказания ниже низшего предела и об освобождении от наказания, а также правила применения условного осуждения.

Последний раздел Основных начал содержал положения, касающиеся условно-досрочного освобождения осуждённых от наказания.

Значение Основных начал

Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года представляли собой кодифицированный акт, содержавший наиболее значимые положения Общей части уголовного права, которые стали основой всех уголовных кодексов, изданных в советских республиках после их принятия. Основные начала 1924 года действовали вплоть до принятия Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 года. За этот период в них неоднократно вносились изменения, зачастую носившие значительный характер[9].

Напишите отзыв о статье "Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года"

Примечания

Ссылки

  • [www.consultant.ru/online/base/?req=doc;base=ESU;n=16671 Текст Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года].

Литература

  • Герцензон А. А. и др. [www.allpravo.ru/library/doc101p0/instrum107/ История советского уголовного права]. — М., 1947.


Отрывок, характеризующий Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года

Я бы выговорил, чтобы все реки были судоходны для всех, чтобы море было общее, чтобы постоянные, большие армии были уменьшены единственно до гвардии государей и т.д.
Возвратясь во Францию, на родину, великую, сильную, великолепную, спокойную, славную, я провозгласил бы границы ее неизменными; всякую будущую войну защитительной; всякое новое распространение – антинациональным; я присоединил бы своего сына к правлению империей; мое диктаторство кончилось бы, в началось бы его конституционное правление…
Париж был бы столицей мира и французы предметом зависти всех наций!..
Потом мои досуги и последние дни были бы посвящены, с помощью императрицы и во время царственного воспитывания моего сына, на то, чтобы мало помалу посещать, как настоящая деревенская чета, на собственных лошадях, все уголки государства, принимая жалобы, устраняя несправедливости, рассевая во все стороны и везде здания и благодеяния.]
Он, предназначенный провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов и что он мог руководить судьбами миллионов и путем власти делать благодеяния!
«Des 400000 hommes qui passerent la Vistule, – писал он дальше о русской войне, – la moitie etait Autrichiens, Prussiens, Saxons, Polonais, Bavarois, Wurtembergeois, Mecklembourgeois, Espagnols, Italiens, Napolitains. L'armee imperiale, proprement dite, etait pour un tiers composee de Hollandais, Belges, habitants des bords du Rhin, Piemontais, Suisses, Genevois, Toscans, Romains, habitants de la 32 e division militaire, Breme, Hambourg, etc.; elle comptait a peine 140000 hommes parlant francais. L'expedition do Russie couta moins de 50000 hommes a la France actuelle; l'armee russe dans la retraite de Wilna a Moscou, dans les differentes batailles, a perdu quatre fois plus que l'armee francaise; l'incendie de Moscou a coute la vie a 100000 Russes, morts de froid et de misere dans les bois; enfin dans sa marche de Moscou a l'Oder, l'armee russe fut aussi atteinte par, l'intemperie de la saison; elle ne comptait a son arrivee a Wilna que 50000 hommes, et a Kalisch moins de 18000».
[Из 400000 человек, которые перешли Вислу, половина была австрийцы, пруссаки, саксонцы, поляки, баварцы, виртембергцы, мекленбургцы, испанцы, итальянцы и неаполитанцы. Императорская армия, собственно сказать, была на треть составлена из голландцев, бельгийцев, жителей берегов Рейна, пьемонтцев, швейцарцев, женевцев, тосканцев, римлян, жителей 32 й военной дивизии, Бремена, Гамбурга и т.д.; в ней едва ли было 140000 человек, говорящих по французски. Русская экспедиция стоила собственно Франции менее 50000 человек; русская армия в отступлении из Вильны в Москву в различных сражениях потеряла в четыре раза более, чем французская армия; пожар Москвы стоил жизни 100000 русских, умерших от холода и нищеты в лесах; наконец во время своего перехода от Москвы к Одеру русская армия тоже пострадала от суровости времени года; по приходе в Вильну она состояла только из 50000 людей, а в Калише менее 18000.]
Он воображал себе, что по его воле произошла война с Россией, и ужас совершившегося не поражал его душу. Он смело принимал на себя всю ответственность события, и его помраченный ум видел оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей было меньше французов, чем гессенцев и баварцев.


Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, принадлежавших господам Давыдовым и казенным крестьянам, на тех полях и лугах, на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского. На перевязочных пунктах на десятину места трава и земля были пропитаны кровью. Толпы раненых и нераненых разных команд людей, с испуганными лицами, с одной стороны брели назад к Можайску, с другой стороны – назад к Валуеву. Другие толпы, измученные и голодные, ведомые начальниками, шли вперед. Третьи стояли на местах и продолжали стрелять.
Над всем полем, прежде столь весело красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?»
Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, что хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, что они делали, бросить всо и побежать куда попало.
Но хотя уже к концу сражения люди чувствовали весь ужас своего поступка, хотя они и рады бы были перестать, какая то непонятная, таинственная сила еще продолжала руководить ими, и, запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по одному на три, артиллеристы, хотя и спотыкаясь и задыхаясь от усталости, приносили заряды, заряжали, наводили, прикладывали фитили; и ядра так же быстро и жестоко перелетали с обеих сторон и расплюскивали человеческое тело, и продолжало совершаться то страшное дело, которое совершается не по воле людей, а по воле того, кто руководит людьми и мирами.
Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стоит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет; и тот, кто посмотрел бы на зады французов, сказал бы, что русским стоит сделать еще одно маленькое усилие, и французы погибнут. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.
Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения они только стояли по дороге в Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла бы в том, чтобы сбить французов, они не могли сделать это последнее усилие, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войск, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли половину своего войска.
Французам, с воспоминанием всех прежних пятнадцатилетних побед, с уверенностью в непобедимости Наполеона, с сознанием того, что они завладели частью поля сраженья, что они потеряли только одну четверть людей и что у них еще есть двадцатитысячная нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиции, должно было сделать это усилие, потому что до тех пор, пока русские, точно так же как и до сражения, загораживали дорогу в Москву, цель французов не была достигнута и все их усилия и потери пропали даром. Но французы не сделали этого усилия. Некоторые историки говорят, что Наполеону стоило дать свою нетронутую старую гвардию для того, чтобы сражение было выиграно. Говорить о том, что бы было, если бы Наполеон дал свою гвардию, все равно что говорить о том, что бы было, если б осенью сделалась весна. Этого не могло быть. Не Наполеон не дал своей гвардии, потому что он не захотел этого, но этого нельзя было сделать. Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого.
Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро меньших усилий неприятель бежал), испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника.



Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого то произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы проистекает большая часть человеческих заблуждений.
Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Ахиллес никогда не догонит впереди идущую черепаху, несмотря на то, что Ахиллес идет в десять раз скорее черепахи: как только Ахиллес пройдет пространство, отделяющее его от черепахи, черепаха пройдет впереди его одну десятую этого пространства; Ахиллес пройдет эту десятую, черепаха пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Ахиллес никогда не догонит черепаху) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Ахиллеса и черепахи совершалось непрерывно.