Пикассо, Пабло

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Пабло Пикассо»)
Перейти к: навигация, поиск
Пабло Пикассо
Pablo Picasso
Имя при рождении:

Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Сиприано де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис и Пикассо

Место рождения:

Малага, Испания

Место смерти:

Мужен, Франция

Гражданство:

Испания Испания (до 1939)
Франция Франция (с 1939)

Жанр:

художник, скульптор, график, керамист и дизайнер

Учёба:

Королевская академия изящных искусств Сан-Фернандо (в Мадриде в течение одного года)

Стиль:

кубизм, сюрреализм, постимпрессионизм

Премии:

Работы на Викискладе

Па́бло Дие́го Хосе́ Франси́ско де Па́ула Хуа́н Непомусе́но Мари́я де лос Реме́диос Сиприа́но де ла Санти́сима Тринида́д Ма́ртир Патри́сио Руи́с и Пика́ссо (в русском языке принят также вариант с ударением на французский манер Пикассо́[1][2], исп. Pablo Diego José Francisco de Paula Juan Nepomuceno María de los Remedios Cipriano de la Santísima Trinidad Mártir Patricio Ruiz y Picasso; 25 октября 1881, Малага, Испания — 8 апреля 1973, Мужен, Франция) — испанский художник, скульптор, график, театральный художник, керамист и дизайнер.

Основоположник кубизма (совместно с Жоржем Браком и Хуаном Грисом), в котором трёхмерное тело в оригинальной манере рисовалось как ряд совмещённых воедино плоскостей. Пикассо много работал как график, скульптор, керамист и т. д. Вызвал к жизни массу подражателей и оказал исключительное влияние на развитие изобразительного искусства в XX веке. Согласно оценке Музея современного искусства (Нью-Йорк), Пикассо за свою жизнь создал около 20 тысяч работ[3].

По экспертным оценкам, Пикассо — самый «дорогой» художник в мире: в 2008 году объём только официальных продаж его работ составил 262 млн долларов[4]. 4 мая 2010 года картина Пикассо «Обнажённая, зелёные листья и бюст», проданная на аукционе «Кристис» за 106 482 000 долларов, стала самым дорогим произведением искусства в мире на тот момент[5].

11 мая 2015 года на аукционе «Кристис» был установлен новый абсолютный рекорд для произведений искусства, продаваемых с открытых торгов — картина Пабло Пикассо «Алжирские женщины (версия О)» ушла за рекордные 179 365 000 долларов[6].

По результатам опроса 1,4 млн читателей, проведённого газетой The Times в 2009 году, Пикассо — лучший художник среди живших за последние 100 лет. Также его полотна занимают первое место по «популярности» среди похитителей[7].





Биография

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Детство и годы обучения

Согласно испанской традиции Пикассо получил две фамилии по первым фамилиям родителей: отца — Руис и матери — Пикассо. Полное имя, которое будущий художник получил при крещении — Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Сиприано[8] (Криспиниано[9]) де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис и Пикассо. Фамилия Пикассо по матери, под которой художник получил известность, имеет итальянское происхождение: прадед матери Пикассо Томмасо переехал в Испанию в начале XIX века из местечка Сори в провинции Генуя. В доме на малагской площади Мерсед, где родился Пикассо, ныне размещается дом-музей художника и фонд, носящий его имя.

Пикассо начал рисовать с самого детства, первые уроки художественного мастерства он получил у своего отца — учителя рисования Хосе Руиса Бласко, и вскоре сильно в этом преуспел. В 8 лет он написал свою первую серьёзную картину маслом, «Пикадор», с которой он не расставался в течение всей жизни.

В 1891 году дон Хосе получил должность преподавателя рисования в Ла-Корунье, и юный Пабло вместе с семьёй переехал на север Испании, где он обучался в местной школе искусств (18941895).

Впоследствии семья перебралась в Барселону, и в 1895 году Пикассо поступил в школу изящных искусств Ла-Лонха. Пабло исполнилось только четырнадцать, поэтому он был слишком молод для поступления в Ла-Лонху. Тем не менее, по настоянию отца он был допущен к сдаче вступительных экзаменов на конкурсной основе. Пикассо с блеском сдал все экзамены и поступил в Ла-Лонху. Сначала он подписывался своим именем по отцу Ruiz Blasco, но затем выбрал фамилию матери — Picasso.

В начале октября 1897 года Пикассо уехал в Мадрид, где поступил в Королевскую академию изящных искусств Сан-Фернандо. Своё пребывание в Мадриде Пикассо использовал в основном для подробного изучения коллекции Музея Прадо, а не для учёбы в академии с её классическими традициями, где Пикассо было тесно и скучно.

В Барселону Пикассо вернулся в июне 1898 года, там он вступил в художественное общество Els Quatre Gats, по названию богемного кафе с круглыми столами. В этом кафе в 1900 году прошли его две первых персональных выставки. В Барселоне он сблизился со своими будущими друзьями Карлосом Касахемасом и Хайме Сабартесом, которые впоследствии стали персонажами его полотен.

В детстве его мать укладывала своего сына в кровать и обязательно читала ему сказки, которые сама выдумывала, используя эмоции от прошедшего дня. Потом сам Пабло говорил, что именно эти сказки и побудили в нём желание творить, используя те же самые эмоции одного дня.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2220 дней]

«Голубой» и «розовый» периоды

В 1900 году Пикассо со своим другом, художником Касахемасом уехал в Париж, где посетил Всемирную выставку. Именно там Пабло Пикассо познакомился с творчеством импрессионистов. Его жизнь в это время была сопряжена со многими трудностями, а самоубийство Карлоса Касахемаса глубоко подействовало на молодого Пикассо.

В этих обстоятельствах в начале 1902 года Пикассо стал писать в стиле, по которому впоследствии период творчества художника в Барселоне в 19031904 годах был назван «голубым». В работах этого времени ярко выражены темы старости и смерти, характерны образы нищеты, меланхолии и печали («Женщина с пучком волос», 1903; Пикассо считал: «кто грустен, тот искренен»); движения людей замедлены, они словно вслушиваются в себя («Любительница абсента», 1901; «Женщина с шиньоном», 1901; «Свидание», 1902; «Нищий старик с мальчиком», 1903; «Трагедия», 1903). В палитре мастера преобладают голубые оттенки. Отображая человеческие страдания, Пикассо в этот период рисовал слепых, нищих, алкоголиков и проституток. Их бледные, отчасти удлинённые тела на картинах напоминают работы испанского художника Эль Греко.

Произведение переходного периода — от «голубого» к «розовому» — «Девочка на шаре» (1905, Музей изобразительных искусств, Москва).

В 1904 году Пикассо поселяется в Париже, где находит пристанище в знаменитом монмартрском общежитии для бедных художников Бато-Лавуар: начинается так называемый «розовый период», в котором печаль и нищета «голубого периода» сменилась образами из более живого мира театра и цирка. Художник отдавал предпочтение розово-золотистому и розово-серому тонам, а персонажами стали в основном бродячие артисты — клоуны, танцовщики и акробаты; картины этого периода проникнуты духом трагического одиночества обездоленных, романтической жизни странствующих комедиантов («Семья акробата с обезьяной», 1905).

Кубизм

От экспериментов с цветом и передачи настроения Пикассо обратился к анализу формы: сознательная деформация и деструкция натуры («Авиньонские девицы», 1907), односторонняя интерпретация системы Сезанна и увлечение африканской скульптурой приводят его к абсолютно новому жанру. Вместе с Жоржем Браком, которого встретил в 1907 году, Пикассо становится родоначальником кубизма — художественного направления, отвергавшего традиции натурализма и изобразительно-познавательную функцию искусства.

Пикассо уделяет особое внимание превращению форм в геометрические блоки («Фабрика в Орта-де-Эбро», 1909), увеличивает и ломает объёмы («Портрет Фернанды Оливье», 1909), рассекает их на плоскости и грани, продолжающиеся в пространстве, которое сам он считает твёрдым телом, неизбежно ограниченным плоскостью картины («Портрет Канвейлера», 1910). Перспектива исчезает, палитра тяготеет к монохромности, и хотя первоначальная цель кубизма состояла в том, чтобы более убедительно, чем с помощью традиционных приёмов, воспроизвести ощущение пространства и тяжести масс, картины Пикассо зачастую сводятся к непонятным ребусам. Чтобы вернуть связь с реальностью, Пикассо и Жорж Брак вводят в свои картины типографский шрифт, элементы «обманок» и грубые материалы: обои, куски газет, спичечные коробки. Начинают преобладать натюрморты, преимущественно с музыкальными инструментами, трубками и коробками из-под табака, нотами, бутылками с вином и т. п. — атрибутами, присущими образу жизни художественной богемы начала века. В композициях появляется «кубистическая тайнопись»: зашифрованные номера телефонов, домов, обрывки имён возлюбленных, названий улиц, кабачков. Техника коллажа соединяет грани кубистической призмы в большие плоскости («Гитара и скрипка», 1913) или передаёт в спокойной и юмористической манере открытия, сделанные в 1910—1913 («Портрет девушки», 1914). В «синтетический» период появляется также стремление к гармонизации колорита, уравновешенным композициями, которые временами вписываются в овал. Собственно кубистический период в творчестве Пикассо заканчивается вскоре после начала Первой мировой войны, разделившей его с Жоржем Браком. Хотя в своих значительных произведениях художник использует некоторые кубистические приёмы вплоть до 1921 («Три музыканта», 1921).

Русский балет

В сентябре 1916 года писатель-сценарист Жан Кокто и композитор Эрик Сати уговаривают Пикассо соучаствовать в постановке новаторского «сюрреалистического» балета «Парад» для «Русского балета» Сергея Дягилева. Пикассо не на шутку увлекается идеей этого балета, втягивается в работу, и в содружестве с Сати полностью переделывает и сценарий, и сценографию[10]. Месяцем позднее он уезжает вместе со всей труппой Русских балетов на два месяца в Рим, где выполняет декорации, костюмы, знакомится с балетмейстером «Парада» Леонидом Мясиным и многими балетными артистами русской труппы. Вступительный манифест к спектаклю «Парад», «…более правдивому, чем сама правда», весной 1917 года написал Гийом Аполлинер, заранее объявив его провозвестником «Нового духа» в искусстве[11]. Дягилев сознательно делал ставку на большую провокацию и готовил её всеми доступными средствами. Произошло именно так, как он намечал. Грандиозный скандал 18 мая 1917 года, состоявшийся на премьере (и единственном представлении) этого балета в театре Шатле, немало способствовал подъёму популярности Пикассо в широких кругах парижского бомонда. Публика в зале едва не сорвала спектакль криками «Русские боши, долой русских, Сати и Пикассо боши!»[11] Дело дошло даже до потасовки. Печать неистовствовала, критики объявили «Русский балет» едва ли не предателями, деморализующими французское общество в тылу во время тяжёлой и неудачной войны[11]. Вот только одна из показательных по своему тону рецензий, вышедших на следующий день после премьеры «Парада». Между прочим, автором этой статьи был вовсе не какой-то маргинальный критик, а вполне респектабельный Лео Польдес, владелец «Клуба дю Фобур»

Антигармоничный, психованный композитор пишущих машинок и трещоток, Эрик Сати ради своего удовольствия вымазал грязью репутацию «Русского балета», устроив скандал, <…>в то время когда талантливые музыканты смиренно ждут, чтобы их сыграли… А геометрический мазила и пачкун Пикассо вылез на передний план сцены, в то время как талантливые художники смиренно ждут, пока их выставят[11].

— Leo Poldes, «La Grimasse», 19 мая 1917

Дягилев остался чрезвычайно доволен произведённым эффектом. Сотрудничество Пикассо с Русскими балетами активно продолжилось и после «Парада» (декорации и костюмы для «Треуголки» Мануэля де Фальи, 1919). Новая форма деятельности, яркие сценические образы и крупные объекты воскрешают в нём интерес к декоративизму и театральности сюжетов.

Во время римской подготовки «Парада» Пикассо познакомился с балериной Ольгой Хохловой, которая стала его первой женой. 12 февраля 1918 года они заключают брак в русской церкви в Париже, свидетелями на их свадьбе были Жан Кокто, Макс Жакоб и Гийом Аполлинер. У них рождается сын Пауло (4 февраля 1921 года).

Эйфорическая и консервативная атмосфера послевоенного Парижа, женитьба Пикассо на Ольге Хохловой, успех художника в обществе — всё это отчасти объясняет возврат к фигуративности, временный и притом относительный, поскольку Пикассо продолжает писать в то время ярко выраженные кубистические натюрморты («Мандолина и гитара», 1924).

Сюрреализм

В 1925 году начинается один из самых сложных и неровных периодов в творчестве Пикассо. После эпикурейского изящества 1920-х («Танец») Пикассо создаёт атмосферу конвульсий и истерии, ирреальный мир галлюцинаций, что можно объяснить отчасти влиянием поэтов-сюрреалистов, проявившимся в некоторых рисунках, стихотворениях, написанных в 1935, и театральной пьесе, созданной во время войны. На протяжении нескольких лет воображение Пикассо, казалось, могло создавать только монстров, неких разорванных на части существ («Сидящая женщина», 1929), орущих («Женщина в кресле», 1929), раздутых до абсурда и бесформенных («Купальщица», рисунок, 1927) или воплощающих метаморфические и агрессивно-эротические образы («Фигуры на берегу моря», 1931). Несмотря на несколько более спокойных произведений, которые являются в живописном плане наиболее значительными, стилистически это был весьма переменчивый период («Девушка перед зеркалом», 1932). Женщины остаются главными жертвами его жестоких бессознательных причуд, возможно, потому что сам Пикассо плохо ладил со своей собственной женой или потому, что простая красота Марии-Терезы Вальтер, с которой он познакомился в марте 1932 года, вдохновляла его на откровенную чувственность («Зеркало», 1932). Она стала также моделью для нескольких безмятежных и величественных скульптурных бюстов, исполненных в 1932 году в замке Буажелу, который он приобрёл в 1930 году. В 19301934 годах именно в скульптуре выражается вся жизненная сила Пикассо: бюсты и женские ню, в которых иногда заметно влияние Матисса («Лежащая женщина», 1932), животные, маленькие фигуры в духе сюрреализма («Мужчина с букетом», 1934) и особенно металлические конструкции, имеющие полуабстрактные, полуреальные формы и исполненные порой из грубых материалов (он создаёт их с помощью своего друга, испанского скульптора Хулио Гонсалеса — «Конструкция», 1931). Наряду с этими странными и острыми формами, гравюры Пикассо к «Метаморфозам» Овидия (1930) свидетельствуют о постоянстве его классического вдохновения.

«Герни́ка» и пацифизм

В 1937 году симпатии Пикассо — на стороне республиканцев, борющихся в Испании (серия акватинт «Мечты и ложь генерала Фрáнко», отпечатанная в виде открыток, разбрасывалась с самолётов над позициями франкистов). В апреле 1937 года немецкая и итальянская авиация бомбила и разрушила небольшой городок басков Герни́кa — культурный и политический центр жизни этого свободолюбивого народа. За два месяца Пикассо создаёт свою «Герни́ку» — громадное полотно, которое было выставлено в республиканском павильоне Испании на Всемирной выставке в Париже. Светлые и тёмные монохромные краски словно передают ощущение от всполохов пожара. В центре композиции, наподобие фриза, в комбинаторике кубистическо-сюрреалистических элементов показаны павший воин, подбегающая к нему женщина и раненая лошадь. Основной теме сопутствуют изображения плачущей женщины с мёртвым ребёнком и быком за её спиной и женской фигуры в пламени с воздетыми вверх руками. В темноту маленькой площади, над которой висит фонарь, протягивается длинная рука со светильником как символом надежды.

Ужас, охвативший Пикассо перед угрозой варварства, нависшего над Европой, его страх перед войной и фашизмом, художник не выразил прямо, но придал своим картинам тревожную тональность и мрачность («Рыбная ловля ночью на Антибах», 1939), сарказм, горечь, которые не коснулись только лишь детских портретов («Майя и её кукла», 1938). И вновь женщины стали главными жертвами этого общего мрачного настроения. Среди них — Дора Маар, с которой художник сблизился в 1936 году и красивое лицо которой он деформировал и искажал гримасами («Плачущая женщина», 1937). Никогда ещё женоненавистничество художника не выражалось с такой ожесточённостью; увенчанные нелепыми шляпами, лица, изображённые в фас и в профиль, дикие, раздробленные, рассечённые потом тела, раздутые до чудовищных размеров, а их части соединены в бурлескные формы («Утренняя серенада», 1942). Немецкая оккупация не могла испугать Пикассо: он оставался в Париже с 1940 по 1944 год. Она также не ослабила его деятельности: портреты, скульптуры («Человек с агнцем»), скудные натюрморты, которые порой с глубоким трагизмом выражают всю безысходность эпохи («Натюрморт с бычьим черепом», 1942).

В 1944 году Пикассо вступает в Коммунистическую партию Франции. Гуманистические воззрения Пикассо проявляются в его работах. В 1950 году он рисует знаменитого «Голубя мира».

После войны

Послевоенное творчество Пикассо можно назвать счастливым; он сближается с Франсуазой Жило, с которой познакомился в 1945 году и которая родит ему двоих детей, дав таким образом темы его многочисленных очаровательных семейных картин. Он уезжает из Парижа на юг Франции, открывает для себя радость солнца, пляжа, моря. Произведения, созданные в 1945—1955 годах, очень средиземноморские по духу, характерны своей атмосферой языческой идиллии и возвращением античных настроений, которые находят своё выражение в картинах и рисунках, созданных в конце 1946 года в залах музея Антиб, ставшего впоследствии музеем Пикассо («Радость жизни»).

Осенью 1947 года Пикассо начинает работать на фабрике «Мадура» в Валлорисе; увлечённый проблемами ремесла и ручного труда, он сам выполняет множество блюд, декоративных тарелок, антропоморфных кувшинов и статуэток в виде животных («Кентавр», 1958), иногда несколько архаичных по манере, но всегда полных очарования и остроумия. Особенно важны в тот период скульптуры («Беременная женщина», 1950). Некоторые из них («Коза», 1950; «Обезьяна с малышом», 1952) сделаны из случайных материалов (брюхо козы выполнено из старой корзины) и относятся к шедеврам техники ассамбляжа. В 1953 году Франсуаза Жило и Пикассо расходятся[12]. Это было для художника началом тяжёлого морального кризиса, который эхом отдаётся в замечательной серии рисунков, исполненных между концом 1953 и концом зимы 1954 года; в них Пикассо по-своему, в озадачивающей и ироничной манере, выразил горечь старости и свой скептицизм по отношению к самой живописи. В Валлорисе художник начал в 1954 году серию портретных изображений «Сильветт»[13][14]. В этом же году Пикассо встречается с Жаклин Рок, которая в 1958 году станет его женой и вдохновит на серию статуарных портретов. В 1956 году на французские экраны вышла документальная лента о художнике «Таинство Пикассо».

Произведения последних пятнадцати лет творчества художника очень разнообразны и неравны по качеству («Мастерская в Каннах», 1956). Можно, однако, выделить испанский источник вдохновения («Портрет художника, в подражание Эль Греко», 1950) и элементы тавромахии (Пикассо был страстным поклонником популярной на юге Франции корриды), выраженные в рисунках и акварелях в духе Гойи (1959—1968). Чувством неудовлетворения собственным творчеством отмечена серия интерпретаций и вариаций на темы знаменитых картин «Девушки на берегу Сены. По Курбе» (1950); «Алжирские женщины. По Делакруа» (1955); «Менины. По Веласкесу» (1957); «Завтрак на траве. По Мане» (1960).

Пикассо умер 8 апреля 1973 года в Мужене (Франция) на своей вилле Нотр-Дам-де-Ви. Похоронен возле принадлежавшего ему замка Вовенарт.

Семья

Пабло Пикассо был женат дважды:

  • на Ольге Хохловой (1891—1955) — в 1917—1935 годах
    • сын Пауло (1921—1975)
  • на Жаклин Рок (1927—1986) — в 1961—1973 годах, детей нет, вдова Пикассо, покончила жизнь самоубийством

Кроме того, он имел внебрачных детей:

  • от Мари-Терез Вальтер:
    • дочь Майя (род. 1935)
  • от Франсуазы Жило (род. 1921):
    • сын Клод (род. 1947)
    • дочь Палома (род. 1949) — французский дизайнер

Награды

  • Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1962).

Память

  • Музей Пикассо был открыт в Барселоне. В 1960 году близкий друг и помощник Пикассо Хайме Сабартес и Гуаль принимает решение пожертвовать свою коллекцию работ Пикассо и организовать музей Пикассо. 9 мая 1963 года в готическом дворце Беренгер де Агилар открылся музей под названием «Коллекция Сабартеса». Музей Пикассо занимает пять особняков на улице Монткада-Мека, Беренгер-д’Агилар, Маури, Финестрес и Баро-де-Кастельет. В основе музея, открывшегося в 1968 году, была коллекция друга Пикассо Хайме Сабартеса. После смерти Сабартеса, Пикассо в знак своей любви к городу и в дополнении к огромному завещанию Сабартеса, в 1970 году отдал в музей около 2450 работ (полотен, гравюр и рисунков), 141 работу из керамики. Более 3500 работ Пикассо составляют постоянную коллекцию музея.
  • В 1985 году музей Пикассо был открыт и в Париже (отель Сале); сюда вошли работы, переданные наследниками художника, — более 200 картин, 158 скульптур, коллажи и тысячи рисунков, эстампов и документов, а также личная коллекция Пикассо. Новые дары наследников (1990) обогатили парижский музей Пикассо, Городской музей современного искусства в Париже и несколько провинциальных музеев (картины, рисунки, скульптуры, керамика, гравюры и литографии). В 2003 году Музей Пикассо был открыт в его родном городе Малаге.
  • Его роль в фильме Джеймса Айвори «Прожить жизнь с Пикассо» (1996]) сыграл Энтони Хопкинс.
  • Именем Пикассо названо несколько моделей автомобилей компании Citroën.

В филателии

Факты

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
  • В 2006 году владелец казино Стив Винн, купивший в 1990-х годах за 48,4 миллиона долларов картину Пикассо «Сон», согласился продать этот шедевр кубизма за 139 миллионов американскому коллекционеру Стивену Коэну. Сделка не состоялась, так как Винн, страдающий заболеванием глаз и плохо видящий, неловко повернулся и проткнул холст локтем. Он сам назвал случившееся «самым неуклюжим и глупым жестом в мире». После реставрации картина была выставлена на аукцион «Кристис», где 27 марта 2013 года её всё же приобрёл Коэн уже за 155 миллионов долларов. Согласно сообщению агентства Bloomberg, на тот момент это была максимальная сумма, выплаченная за произведение искусства американским коллекционером.
  • Весной 2015 года картина Пикассо «Алжирские женщины» (фр. Les Femmes d'Algers) была продана в Нью-Йорке за 179 млн долларов, став самой дорогой картиной, когда-либо проданной с аукциона.

Пикассо в кинематографе

Год Страна Название Режиссёр В роли Пикассо Примечание
1955 Франция Франция Таинство Пикассо Анри-Жорж Клузо Камео Документальный фильм
1960 Франция Франция Завещание Орфея Жан Кокто Камео
1978 Швеция Швеция Приключения Пикассо Таге Даниэльссон Йоста Экман (англ.) Сюрреалистическая сага о жизни Пикассо
1996 США США Прожить жизнь с Пикассо Джеймс Айвори Энтони Хопкинс Художественный фильм по мотивам книги Арианны Стассинопулос Хаффингтон «Пикассо: создатель и разрушитель»
2004 США США
Великобритания Великобритания
Германия Германия
Румыния Румыния
Франция Франция
Италия Италия
Модильяни Мик Дэвис Омид Джалили Художественный фильм
2011 США США
Испания Испания
Полночь в Париже Вуди Аллен Марсьяль Ди Фонсо Бо Художественный фильм
2012 Россия Россия Глаз Божий Иван Скворцов
Сергей Нурмамед
Пётр Налич
Владимир Познер
Телевизионный проект Леонида Парфёнова

Периодизация

Перечень картин, написанных Пикассо, соответственно периодам его творчества.

См. также

Напишите отзыв о статье "Пикассо, Пабло"

Примечания

  1. Валгина Н. С. [www.hi-edu.ru/e-books/xbook050/01/part-008.htm Активные процессы в области ударения]. Активные процессы в современном русском языке. Институт открытого образования Московского государственного университета печати (03.04.2002). Проверено 3 апреля 2011. [www.webcitation.org/618kgxaR8 Архивировано из первоисточника 23 августа 2011].
  2. [gramota.ru/spravka/buro/search_answer/?s=%EF%E8%EA%E0%F1%F1%EE Грамота.ру, ударение в фамилии]
  3. Дьяконов В. [www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1548612&NodesID=8 Электрик собрал 271 картину Пабло Пикассо] // Ъ-Online. — 2010. — 29 ноября.
  4. [news.bigmir.net/entertainment/119858/ Названы самые дорогие художники 2008 года — bigmir)net]
  5. [sd.net.ua/2010/05/05/picasso_record.html Картина Пикассо установила очередной рекорд стоимости]
  6. Артем Филипенок. [www.rbc.ru/society/12/05/2015/55514a519a79476b476c0d5d Картина Пабло Пикассо продана в Нью-Йорке за рекордные $179 млн] (рус.). «РосБизнесКонсалтинг» (РБК) (12 мая 2015). Проверено 25 октября 2015.
  7. [news.bigmir.net/entertainment/148558/ Составлен рейтинг лучших в мире художников — bigmir)net]
  8. [www.elmundo.es/suplementos/cronica/2008/655/1209852011.html EL MUNDO | Suplemento cronica 655 — El pueblo donde ser Picasso es muy común]
  9. [www.pablopicasso.org/before1901.jsp Pablo Picasso’s Early Life]
  10. Эрик Сати, Юрий Ханон. Воспоминания задним числом. — СПб.: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010. — С. 345-346. — 682 с. — ISBN 978-5-87417-338-8.
  11. 1 2 3 4 Эрик Сати, Юрий Ханон. Воспоминания задним числом. — СПб.: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010. — С. 323-325. — 682 с. — ISBN 978-5-87417-338-8.
  12. Александр Казакевич [shkolazhizni.ru/archive/0/n-12251/ Пабло Пикассо: хороший мастер, но плохой человек?].
  13. [www.pablo-ruiz-picasso.net/photo-322.php Pablo Picasso - Photos - With Sylvette David, 1954 year]. pablo-ruiz-picasso.net. Проверено 20 марта 2015. (англ.)
  14. [picassolive.ru/blog/tag/silvett-david-foto/ Сильветт Давид]. picassolive.ru. Проверено 20 марта 2015.

Литература

  • [ec-dejavu.ru/d-2/Dryad.html Костеневич А. «Дриада». Генезис и смысл картины Пикассо] // Вестник истории, литературы, искусства. Отд-ние ист.-филол. наук РАН. М.: Собрание; Наука. Т. 1. 2005. C. 118—131.
  • Прокофьев В. Н. Пикассо. Годы формирования // Из истории классического искусства Запада. М., 1980.
  • Прокофьев В. Н. Феномен Пикассо / Прокофьев В. Н. Об искусстве и искусствознании. Статьи разных лет. М., 1985
  • Пабло Пикассо. Стихотворения. М., Текст, 2008.
  • Марина Пикассо. Дедушка: воспоминания. М., Текст, 2006.
  • Надеждин Н. Я. Пабло Пикассо: «Пламя Герники»: Биографические рассказы. — 2-е изд. — М.: Майор, Осипенко, 2011. — 192 с. — (Серия «Неформальные биографии»). — 2000 экз. — ISBN 978-5-98551-171-0
  • [artlover.com.ua/node/3484 Герман М. Ю. «Пикассо. Путь к триумфу»] // М.: Искусство- 21 век. 2013
  • Рыков А.В. Пикассо и политика. Проблемы философской интерпретации кубизма // Studia Culturae. Вып. 1 (23). 2015. С. 74–84.

Ссылки

  • Пабло Пикассо в каталоге ссылок Open Directory Project (dmoz). (англ.)
  • [www.picasso.fr/ asso.fr] — официальный сайт Picasso Adminstration (фр.)
  • [fundacionpicasso.malaga.eu/ onpicasso.malaga.eu] — официальный сайт Picasso Foundation (исп.)
  • [www.hermitagemuseum.org/wps/portal/hermitage/explore/collections/col-search/?lng=ru&p1=&p2=&p3=&p4=%D0%9F%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BE,%20%D0%9F%D0%B0%D0%B1%D0%BB%D0%BE&p5=&p6=all&p7=&p8=&p9=&p10=&p11=&p12=&p13=&p14=&p15=1 Произведения Пабло Пикассо] Государственный Эрмитаж
  • [www.newpaintart.ru/artists/p/picasso_p/index.php Произведения Пабло Пикассо] Галерея искусства стран Европы и Америки XIX – XX веков, отдел Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Отрывок, характеризующий Пикассо, Пабло

«Жизнь есть всё. Жизнь есть бог. Все перемещается и движется, и это движение есть бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».
«Каратаев» – вспомнилось Пьеру.
И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде».
– В середине бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. – Vous avez compris, mon enfant, [Понимаешь ты.] – сказал учитель.
– Vous avez compris, sacre nom, [Понимаешь ты, черт тебя дери.] – закричал голос, и Пьер проснулся.
Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.
– Ca lui est bien egal, – проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. – …brigand. Va! [Ему все равно… разбойник, право!]
И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.
– А, пришла? – сказал Пьер. – А, Пла… – начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда то в воду, так что вода сошлась над его головой.
Перед восходом солнца его разбудили громкие частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.
– Les cosaques! [Казаки!] – прокричал один из них, и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.
Долго не мог понять Пьер того, что с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.
– Братцы! Родимые мои, голубчики! – плача, кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и, плача, целовал его.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.
– Сколько? – спросил Долохов у казака, считавшего пленных.
– На вторую сотню, – отвечал казак.
– Filez, filez, [Проходи, проходи.] – приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов, и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.
Денисов, с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.


С 28 го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
От Москвы до Вязьмы из семидесятитрехтысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала, кроме грабежа), из семидесяти трех тысяч осталось тридцать шесть тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым математически верно определяются последующие.
Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
«Je crois devoir faire connaitre a Votre Majeste l'etat de ses troupes dans les differents corps d'annee que j'ai ete a meme d'observer depuis deux ou trois jours dans differents passages. Elles sont presque debandees. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les regiments, les autres marchent isolement dans differentes directions et pour leur compte, dans l'esperance de trouver des subsistances et pour se debarrasser de la discipline. En general ils regardent Smolensk comme le point ou ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarque que beaucoup de soldats jettent leurs cartouches et leurs armes. Dans cet etat de choses, l'interet du service de Votre Majeste exige, quelles que soient ses vues ulterieures qu'on rallie l'armee a Smolensk en commencant a la debarrasser des non combattans, tels que hommes demontes et des bagages inutiles et du materiel de l'artillerie qui n'est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont necessaires aux soldats qui sont extenues par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet etat de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l'on n'y prete un prompt remede, on ne soit plus maitre des troupes dans un combat. Le 9 November, a 30 verstes de Smolensk».
[Долгом поставляю донести вашему величеству о состоянии корпусов, осмотренных мною на марше в последние три дня. Они почти в совершенном разброде. Только четвертая часть солдат остается при знаменах, прочие идут сами по себе разными направлениями, стараясь сыскать пропитание и избавиться от службы. Все думают только о Смоленске, где надеются отдохнуть. В последние дни много солдат побросали патроны и ружья. Какие бы ни были ваши дальнейшие намерения, но польза службы вашего величества требует собрать корпуса в Смоленске и отделить от них спешенных кавалеристов, безоружных, лишние обозы и часть артиллерии, ибо она теперь не в соразмерности с числом войск. Необходимо продовольствие и несколько дней покоя; солдаты изнурены голодом и усталостью; в последние дни многие умерли на дороге и на биваках. Такое бедственное положение беспрестанно усиливается и заставляет опасаться, что, если не будут приняты быстрые меры для предотвращения зла, мы скоро не будем иметь войска в своей власти в случае сражения. 9 ноября, в 30 верстах от Смоленка.]
Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованной землей, французы убивали друг друга за провиант, ограбили свои же магазины и, когда все было разграблено, побежали дальше.
Все шли, сами не зная, куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но все таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour [распорядок дня]; называли друг друга:
«Sire, Mon Cousin, Prince d'Ekmuhl, roi de Naples» [Ваше величество, брат мой, принц Экмюльский, король Неаполитанский.] и т.д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и, несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И, несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.


Действия русского и французского войск во время обратной кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки, когда двум играющим завязывают глаза и один изредка звонит колокольчиком, чтобы уведомить о себе ловящего. Сначала тот, кого ловят, звонит, не боясь неприятеля, но когда ему приходится плохо, он, стараясь неслышно идти, убегает от своего врага и часто, думая убежать, идет прямо к нему в руки.
Сначала наполеоновские войска еще давали о себе знать – это было в первый период движения по Калужской дороге, но потом, выбравшись на Смоленскую дорогу, они побежали, прижимая рукой язычок колокольчика, и часто, думая, что они уходят, набегали прямо на русских.
При быстроте бега французов и за ними русских и вследствие того изнурения лошадей, главное средство приблизительного узнавания положения, в котором находится неприятель, – разъезды кавалерии, – не существовало. Кроме того, вследствие частых и быстрых перемен положений обеих армий, сведения, какие и были, не могли поспевать вовремя. Если второго числа приходило известие о том, что армия неприятеля была там то первого числа, то третьего числа, когда можно было предпринять что нибудь, уже армия эта сделала два перехода и находилась совсем в другом положении.
Одна армия бежала, другая догоняла. От Смоленска французам предстояло много различных дорог; и, казалось бы, тут, простояв четыре дня, французы могли бы узнать, где неприятель, сообразить что нибудь выгодное и предпринять что нибудь новое. Но после четырехдневной остановки толпы их опять побежали не вправо, не влево, но, без всяких маневров и соображений, по старой, худшей дороге, на Красное и Оршу – по пробитому следу.
Ожидая врага сзади, а не спереди, французы бежали, растянувшись и разделившись друг от друга на двадцать четыре часа расстояния. Впереди всех бежал император, потом короли, потом герцоги. Русская армия, думая, что Наполеон возьмет вправо за Днепр, что было одно разумно, подалась тоже вправо и вышла на большую дорогу к Красному. И тут, как в игре в жмурки, французы наткнулись на наш авангард. Неожиданно увидав врага, французы смешались, приостановились от неожиданности испуга, но потом опять побежали, бросая своих сзади следовавших товарищей. Тут, как сквозь строй русских войск, проходили три дня, одна за одной, отдельные части французов, сначала вице короля, потом Даву, потом Нея. Все они побросали друг друга, побросали все свои тяжести, артиллерию, половину народа и убегали, только по ночам справа полукругами обходя русских.
Ней, шедший последним (потому что, несмотря на несчастное их положение или именно вследствие его, им хотелось побить тот пол, который ушиб их, он занялся нзрыванием никому не мешавших стен Смоленска), – шедший последним, Ней, с своим десятитысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр.
От Орши побежали дальше по дороге к Вильно, точно так же играя в жмурки с преследующей армией. На Березине опять замешались, многие потонули, многие сдались, но те, которые перебрались через реку, побежали дальше. Главный начальник их надел шубу и, сев в сани, поскакал один, оставив своих товарищей. Кто мог – уехал тоже, кто не мог – сдался или умер.


Казалось бы, в этой то кампании бегства французов, когда они делали все то, что только можно было, чтобы погубить себя; когда ни в одном движении этой толпы, начиная от поворота на Калужскую дорогу и до бегства начальника от армии, не было ни малейшего смысла, – казалось бы, в этот период кампании невозможно уже историкам, приписывающим действия масс воле одного человека, описывать это отступление в их смысле. Но нет. Горы книг написаны историками об этой кампании, и везде описаны распоряжения Наполеона и глубокомысленные его планы – маневры, руководившие войском, и гениальные распоряжения его маршалов.
Отступление от Малоярославца тогда, когда ему дают дорогу в обильный край и когда ему открыта та параллельная дорога, по которой потом преследовал его Кутузов, ненужное отступление по разоренной дороге объясняется нам по разным глубокомысленным соображениям. По таким же глубокомысленным соображениям описывается его отступление от Смоленска на Оршу. Потом описывается его геройство при Красном, где он будто бы готовится принять сражение и сам командовать, и ходит с березовой палкой и говорит:
– J'ai assez fait l'Empereur, il est temps de faire le general, [Довольно уже я представлял императора, теперь время быть генералом.] – и, несмотря на то, тотчас же после этого бежит дальше, оставляя на произвол судьбы разрозненные части армии, находящиеся сзади.
Потом описывают нам величие души маршалов, в особенности Нея, величие души, состоящее в том, что он ночью пробрался лесом в обход через Днепр и без знамен и артиллерии и без девяти десятых войска прибежал в Оршу.
И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам историками как что то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого – нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.
– «C'est grand!» [Это величественно!] – говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть «grand» и «не grand». Grand – хорошо, не grand – дурно. Grand есть свойство, по их понятиям, каких то особенных животных, называемых ими героями. И Наполеон, убираясь в теплой шубе домой от гибнущих не только товарищей, но (по его мнению) людей, им приведенных сюда, чувствует que c'est grand, и душа его покойна.
«Du sublime (он что то sublime видит в себе) au ridicule il n'y a qu'un pas», – говорит он. И весь мир пятьдесят лет повторяет: «Sublime! Grand! Napoleon le grand! Du sublime au ridicule il n'y a qu'un pas». [величественное… От величественного до смешного только один шаг… Величественное! Великое! Наполеон великий! От величественного до смешного только шаг.]
И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.
Для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.


Кто из русских людей, читая описания последнего периода кампании 1812 года, не испытывал тяжелого чувства досады, неудовлетворенности и неясности. Кто не задавал себе вопросов: как не забрали, не уничтожили всех французов, когда все три армии окружали их в превосходящем числе, когда расстроенные французы, голодая и замерзая, сдавались толпами и когда (как нам рассказывает история) цель русских состояла именно в том, чтобы остановить, отрезать и забрать в плен всех французов.
Каким образом то русское войско, которое, слабее числом французов, дало Бородинское сражение, каким образом это войско, с трех сторон окружавшее французов и имевшее целью их забрать, не достигло своей цели? Неужели такое громадное преимущество перед нами имеют французы, что мы, с превосходными силами окружив, не могли побить их? Каким образом это могло случиться?
История (та, которая называется этим словом), отвечая на эти вопросы, говорит, что это случилось оттого, что Кутузов, и Тормасов, и Чичагов, и тот то, и тот то не сделали таких то и таких то маневров.
Но отчего они не сделали всех этих маневров? Отчего, ежели они были виноваты в том, что не достигнута была предназначавшаяся цель, – отчего их не судили и не казнили? Но, даже ежели и допустить, что виною неудачи русских были Кутузов и Чичагов и т. п., нельзя понять все таки, почему и в тех условиях, в которых находились русские войска под Красным и под Березиной (в обоих случаях русские были в превосходных силах), почему не взято в плен французское войско с маршалами, королями и императорами, когда в этом состояла цель русских?
Объяснение этого странного явления тем (как то делают русские военные историки), что Кутузов помешал нападению, неосновательно потому, что мы знаем, что воля Кутузова не могла удержать войска от нападения под Вязьмой и под Тарутиным.
Почему то русское войско, которое с слабейшими силами одержало победу под Бородиным над неприятелем во всей его силе, под Красным и под Березиной в превосходных силах было побеждено расстроенными толпами французов?
Если цель русских состояла в том, чтобы отрезать и взять в плен Наполеона и маршалов, и цель эта не только не была достигнута, и все попытки к достижению этой цели всякий раз были разрушены самым постыдным образом, то последний период кампании совершенно справедливо представляется французами рядом побед и совершенно несправедливо представляется русскими историками победоносным.
Русские военные историки, настолько, насколько для них обязательна логика, невольно приходят к этому заключению и, несмотря на лирические воззвания о мужестве и преданности и т. д., должны невольно признаться, что отступление французов из Москвы есть ряд побед Наполеона и поражений Кутузова.
Но, оставив совершенно в стороне народное самолюбие, чувствуется, что заключение это само в себе заключает противуречие, так как ряд побед французов привел их к совершенному уничтожению, а ряд поражений русских привел их к полному уничтожению врага и очищению своего отечества.
Источник этого противуречия лежит в том, что историками, изучающими события по письмам государей и генералов, по реляциям, рапортам, планам и т. п., предположена ложная, никогда не существовавшая цель последнего периода войны 1812 года, – цель, будто бы состоявшая в том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с маршалами и армией.
Цели этой никогда не было и не могло быть, потому что она не имела смысла, и достижение ее было совершенно невозможно.
Цель эта не имела никакого смысла, во первых, потому, что расстроенная армия Наполеона со всей возможной быстротой бежала из России, то есть исполняла то самое, что мог желать всякий русский. Для чего же было делать различные операции над французами, которые бежали так быстро, как только они могли?
Во вторых, бессмысленно было становиться на дороге людей, всю свою энергию направивших на бегство.
В третьих, бессмысленно было терять свои войска для уничтожения французских армий, уничтожавшихся без внешних причин в такой прогрессии, что без всякого загораживания пути они не могли перевести через границу больше того, что они перевели в декабре месяце, то есть одну сотую всего войска.
В четвертых, бессмысленно было желание взять в плен императора, королей, герцогов – людей, плен которых в высшей степени затруднил бы действия русских, как то признавали самые искусные дипломаты того времени (J. Maistre и другие). Еще бессмысленнее было желание взять корпуса французов, когда свои войска растаяли наполовину до Красного, а к корпусам пленных надо было отделять дивизии конвоя, и когда свои солдаты не всегда получали полный провиант и забранные уже пленные мерли с голода.
Весь глубокомысленный план о том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с армией, был подобен тому плану огородника, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину. Одно, что можно бы было сказать в оправдание огородника, было бы то, что он очень рассердился. Но это нельзя было даже сказать про составителей проекта, потому что не они пострадали от потоптанных гряд.
Но, кроме того, что отрезывание Наполеона с армией было бессмысленно, оно было невозможно.
Невозможно это было, во первых, потому что, так как из опыта видно, что движение колонн на пяти верстах в одном сражении никогда не совпадает с планами, то вероятность того, чтобы Чичагов, Кутузов и Витгенштейн сошлись вовремя в назначенное место, была столь ничтожна, что она равнялась невозможности, как то и думал Кутузов, еще при получении плана сказавший, что диверсии на большие расстояния не приносят желаемых результатов.
Во вторых, невозможно было потому, что, для того чтобы парализировать ту силу инерции, с которой двигалось назад войско Наполеона, надо было без сравнения большие войска, чем те, которые имели русские.
В третьих, невозможно это было потому, что военное слово отрезать не имеет никакого смысла. Отрезать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию – перегородить ей дорогу – никак нельзя, ибо места кругом всегда много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего не видно, в чем могли бы убедиться военные ученые хоть из примеров Красного и Березины. Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы, по правилам стратегии и тактики. Но французские войска совершенно справедливо не находили этого удобным, так как одинаковая голодная и холодная смерть ожидала их на бегстве и в плену.
В четвертых же, и главное, это было невозможно потому, что никогда, с тех пор как существует мир, не было войны при тех страшных условиях, при которых она происходила в 1812 году, и русские войска в преследовании французов напрягли все свои силы и не могли сделать большего, не уничтожившись сами.
В движении русской армии от Тарутина до Красного выбыло пятьдесят тысяч больными и отсталыми, то есть число, равное населению большого губернского города. Половина людей выбыла из армии без сражений.
И об этом то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки, по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии, – об этом то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда то, а Тормасов туда то и как Чичагов должен был передвинуться туда то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д.
Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно.
Все это странное, непонятное теперь противоречие факта с описанием истории происходит только оттого, что историки, писавшие об этом событии, писали историю прекрасных чувств и слов разных генералов, а не историю событий.
Для них кажутся очень занимательны слова Милорадовича, награды, которые получил тот и этот генерал, и их предположения; а вопрос о тех пятидесяти тысячах, которые остались по госпиталям и могилам, даже не интересует их, потому что не подлежит их изучению.
А между тем стоит только отвернуться от изучения рапортов и генеральных планов, а вникнуть в движение тех сотен тысяч людей, принимавших прямое, непосредственное участие в событии, и все, казавшиеся прежде неразрешимыми, вопросы вдруг с необыкновенной легкостью и простотой получают несомненное разрешение.
Цель отрезывания Наполеона с армией никогда не существовала, кроме как в воображении десятка людей. Она не могла существовать, потому что она была бессмысленна, и достижение ее было невозможно.
Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась, во первых, сама собою, так как французы бежали, и потому следовало только не останавливать это движение. Во вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и, в третьих, тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов.
Русская армия должна была действовать, как кнут на бегущее животное. И опытный погонщик знал, что самое выгодное держать кнут поднятым, угрожая им, а не по голове стегать бегущее животное.



Когда человек видит умирающее животное, ужас охватывает его: то, что есть он сам, – сущность его, в его глазах очевидно уничтожается – перестает быть. Но когда умирающее есть человек, и человек любимый – ощущаемый, тогда, кроме ужаса перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая, так же как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.
После смерти князя Андрея Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Они осторожно берегли свои открытые раны от оскорбительных, болезненных прикосновений. Все: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в те таинственные бесконечные дали, которые на мгновение открылись перед ними.
Только вдвоем им было не оскорбительно и не больно. Они мало говорили между собой. Ежели они говорили, то о самых незначительных предметах. И та и другая одинаково избегали упоминания о чем нибудь, имеющем отношение к будущему.
Признавать возможность будущего казалось им оскорблением его памяти. Еще осторожнее они обходили в своих разговорах все то, что могло иметь отношение к умершему. Им казалось, что то, что они пережили и перечувствовали, не могло быть выражено словами. Им казалось, что всякое упоминание словами о подробностях его жизни нарушало величие и святыню совершившегося в их глазах таинства.
Беспрестанные воздержания речи, постоянное старательное обхождение всего того, что могло навести на слово о нем: эти остановки с разных сторон на границе того, чего нельзя было говорить, еще чище и яснее выставляли перед их воображением то, что они чувствовали.

Но чистая, полная печаль так же невозможна, как чистая и полная радость. Княжна Марья, по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели. Она получила письма от родных, на которые надо было отвечать; комната, в которую поместили Николеньку, была сыра, и он стал кашлять. Алпатыч приехал в Ярославль с отчетами о делах и с предложениями и советами переехать в Москву в Вздвиженский дом, который остался цел и требовал только небольших починок. Жизнь не останавливалась, и надо было жить. Как ни тяжело было княжне Марье выйти из того мира уединенного созерцания, в котором она жила до сих пор, как ни жалко и как будто совестно было покинуть Наташу одну, – заботы жизни требовали ее участия, и она невольно отдалась им. Она поверяла счеты с Алпатычем, советовалась с Десалем о племяннике и делала распоряжения и приготовления для своего переезда в Москву.
Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее.
Княжна Марья предложила графине отпустить с собой Наташу в Москву, и мать и отец радостно согласились на это предложение, с каждым днем замечая упадок физических сил дочери и полагая для нее полезным и перемену места, и помощь московских врачей.
– Я никуда не поеду, – отвечала Наташа, когда ей сделали это предложение, – только, пожалуйста, оставьте меня, – сказала она и выбежала из комнаты, с трудом удерживая слезы не столько горя, сколько досады и озлобления.
После того как она почувствовала себя покинутой княжной Марьей и одинокой в своем горе, Наташа большую часть времени, одна в своей комнате, сидела с ногами в углу дивана, и, что нибудь разрывая или переминая своими тонкими, напряженными пальцами, упорным, неподвижным взглядом смотрела на то, на чем останавливались глаза. Уединение это изнуряло, мучило ее; но оно было для нее необходимо. Как только кто нибудь входил к ней, она быстро вставала, изменяла положение и выражение взгляда и бралась за книгу или шитье, очевидно с нетерпением ожидая ухода того, кто помешал ей.
Ей все казалось, что она вот вот сейчас поймет, проникнет то, на что с страшным, непосильным ей вопросом устремлен был ее душевный взгляд.
В конце декабря, в черном шерстяном платье, с небрежно связанной пучком косой, худая и бледная, Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери.
Она смотрела туда, куда ушел он, на ту сторону жизни. И та сторона жизни, о которой она прежде никогда не думала, которая прежде ей казалась такою далекою, невероятною, теперь была ей ближе и роднее, понятнее, чем эта сторона жизни, в которой все было или пустота и разрушение, или страдание и оскорбление.
Она смотрела туда, где она знала, что был он; но она не могла его видеть иначе, как таким, каким он был здесь. Она видела его опять таким же, каким он был в Мытищах, у Троицы, в Ярославле.
Она видела его лицо, слышала его голос и повторяла его слова и свои слова, сказанные ему, и иногда придумывала за себя и за него новые слова, которые тогда могли бы быть сказаны.
Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую, бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты, глаза блестят, и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительной болью. «Что такое эта боль? Зачем боль? Что он чувствует? Как у него болит!» – думает Наташа. Он заметил ее вниманье, поднял глаза и, не улыбаясь, стал говорить.
«Одно ужасно, – сказал он, – это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье». И он испытующим взглядом – Наташа видела теперь этот взгляд – посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, что она отвечает; она сказала: «Это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы – совсем».
Она теперь сначала видела его и переживала теперь все то, что она чувствовала тогда. Она вспомнила продолжительный, грустный, строгий взгляд его при этих словах и поняла значение упрека и отчаяния этого продолжительного взгляда.
«Я согласилась, – говорила себе теперь Наташа, – что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только потому, что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить – боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему. Я не думала этого. Я думала совсем другое. Если бы я сказала то, что думала, я бы сказала: пускай бы он умирал, все время умирал бы перед моими глазами, я была бы счастлива в сравнении с тем, что я теперь. Теперь… Ничего, никого нет. Знал ли он это? Нет. Не знал и никогда не узнает. И теперь никогда, никогда уже нельзя поправить этого». И опять он говорил ей те же слова, но теперь в воображении своем Наташа отвечала ему иначе. Она останавливала его и говорила: «Ужасно для вас, но не для меня. Вы знайте, что мне без вас нет ничего в жизни, и страдать с вами для меня лучшее счастие». И он брал ее руку и жал ее так, как он жал ее в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертью. И в воображении своем она говорила ему еще другие нежные, любовные речи, которые она могла бы сказать тогда, которые она говорила теперь. «Я люблю тебя… тебя… люблю, люблю…» – говорила она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием.
И сладкое горе охватывало ее, и слезы уже выступали в глаза, но вдруг она спрашивала себя: кому она говорит это? Где он и кто он теперь? И опять все застилалось сухим, жестким недоумением, и опять, напряженно сдвинув брови, она вглядывалась туда, где он был. И вот, вот, ей казалось, она проникает тайну… Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух. Быстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.
– Пожалуйте к папаше, скорее, – сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. – Несчастье, о Петре Ильиче… письмо, – всхлипнув, проговорила она.


Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи. Все свои: отец, мать, Соня, были ей так близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них. Она слышала слова Дуняши о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.
«Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них все свое старое, привычное и покойное», – мысленно сказала себе Наташа.
Когда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он, видимо, выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям. Увидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.
– Пе… Петя… Поди, поди, она… она… зовет… – И он, рыдая, как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.
Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащей нижней челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.