Папирус

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Папи́рус (др.-греч. πάπῡρος, лат. papyrus), или би́блиос (др.-греч. βιβλίος) — писчий материал, в древности распространённый в Египте, а позднее — на всём пространстве античного мира. Для изготовления папируса использовалось одноимённое водно-болотное растение (Cyperus papyrus), принадлежащее семейству Осоковые. Использовался в Египте по меньшей мере с III тысячелетия до н. э., в античном мире появился примерно с VII века до н. э. Был в употреблении до XII века, вплоть до вытеснения бумагой. На бумагу распространилось название папируса во многих европейских языках. Технология изготовления папируса была примерно реконструирована во второй половине ХХ века, однако он используется преимущественно в туристической сфере для изготовления сувениров.





Исторические источники. Терминология

Древний Египет, Эгеида, Месопотамия

В древнеегипетской иконографии изображения папируса, растущего по берегам Нила, встречаются с начала III тысячелетия до н. э. Это растение ещё в глубокой древности стало символом Нижнего Египта, а позднее — для греков и римлян — и Египта в целом, что следует из описаний античных авторов[2]. О папирусе-растении и изготовлении из него писчего материала в письменных источниках впервые упоминается в XI веке до н. э. в памятнике «Путешествия Уну-Амона», герой которого был послан в Финикию, чтобы закупить там лес для постройки священной барки бога Амона. Помимо прочего, он вёз 500 свитков папируса, чтобы обменять их на древесину[3]. В древнеегипетском языке для обозначения папируса — растения и материала — использовались термины wadj (w3ḏ), tjufy (ṯwfy) или djet (ḏt); они не оказали воздействия на лексику греческого языка[4].

Древнейшие образцы папируса, найденные при раскопках в Египте, датированы периодом I династии, а древнейший записанный на папирусе текст — V династией. Вне Египта косвенные следы использования папируса зафиксированы во II тысячелетии до н. э. — печати критского Кносса со следами папируса; критское линейное письмо А также предполагало наличие писчего материала, отличного от глины или камня. В письменных источниках за пределами Египта папирус упоминается в ассирийских текстах времени Саргона II и примерно в то же самое время распространился в античной Греции[5].

Античность

В античной греческой литературе описания папируса оставили ГеродотИстория», II, 92), Теофраст («История растений», IV, 8, 3) и СтрабонГеография», XVII, 788), причём Страбон называл его «библосом». Этот же термин использовали Гомер в «Одиссее» (XXI, 391) и Эсхил («Молящие», 761). Слово «папирус», как и слово «библ», не являются греческими по происхождению, и это способствовало их смешению. Теофраст, будучи учёным-систематизатором, различал растение — папирус — и сырьё, из него добываемое, — библ. Известный русский египтолог Б. А. Тураев производил слово «папирус» от египетского слова «папиур», то есть «нильский», а профессор Оксфордского университета Я. Черны выводил его от коптского слова «папуро» («то, что принадлежит царю»)[6].

Римляне использовали для папируса следующие термины: лат. papyrus; лат. charta — лист, из которого склеивали свиток, письмо, но и куст папируса; лат. biblos — папирус как сырьё для приготовления писчего материала и сам этот материал[7]. Плиний утверждал, что, кроме Египта, в его время папирус встречался в Сирии и Месопотамии[8].

Известный учёный и государственный деятель раннего Средневековья, Кассиодор, составил панегирик папирусу (Cassiodori Variarum, XI, 38):

Прекраснейший труд взял на себя находчивый Мемфис, для того чтобы книжные полки заполнило создание одного края земли, изящное и тонкое… И вот встаёт нильский лес без ветвей, роща без листвы, посев вод, прекрасная поросль болот, мягче лозы, но твёрже травы, не знаю, какой пустотой наполненный и полноты лишённый, нежный и пористый, дерево-губка, у которого, как у яблока, твёрдая кожура, но мягкая сердцевина, стройный, но упругий, великолепный плод отвратительных топей. Изготовленный из него материал белоснежной поверхностью открывает свои поля красноречию, то простираясь далеко вширь, то собираясь для удобства в свиток, употребляемый для больших трактатов.

— Перевод В. Г. Боруховича

В архаическую эпоху в Египте, как и в Древнем Китае, использовали для письма кисточку. В греко-римскую эпоху для письма стали употреблять тростник, это название перешло и на орудие письма — по-гречески каламос (это же слово утвердилось в арабском языке). Чернила (др.-греч. μέλαν, лат. atramentum) в Древнем Египте всегда изготовляли из сажи, замешанной на гуммиарабике; сухие чернила спрессовывались в брусочки. Чернила разводили водой в пропорции 2:1[9][10].

Папирология

Исследованиями греческих и латинских текстов на папирусах занимается специальная историко-филологическая дисциплина — папирология. Изначально она возникла в XVIII веке в связи с находками в ГеркуланумеВилла Папирусов», раскопана в 1752—1754 годах) и в Египте (1778). Массовые находки папирусов в Фаюме в 1877—1878 годах способствовали становлению нового научного направления; термин «папирология» был введён в 1898 году в рецензии Ф. Кеньона[en] на издание египетских находок Британского музея[11]. Существенным толчком к развитию папирологии стали обнаружение и публикация в 1891 году «Афинской политии» Аристотеля, считавшейся утраченной в средневековье. С 1898 года ведётся публикация оксиринхских папирусов, включающих множество отрывков из произведений древних авторов (Гесиода, Алкея, Сапфо, Пиндара, Эсхила, Софокла, Еврипида и др.), не сохранившихся в средневековых рукописях[12].

Технология

Заготовка папирусного сырья

В Египте сохранились античные документы, свидетельствующие о существовании и функционировании папирусных плантаций на рубеже нашей эры (датированы периодом 6—25 годов правления Августа, то есть 21 года до н. э. — 2 года н. э.). Все эти документы происходят из Александрии — крупнейшего в древности центра производства и экспорта папируса: в них была обёрнута мумия их владелицы. Владелица плантаций (её имя не сохранилось) — гражданка Александрии — сдавала участки папирусных зарослей в аренду сроком на три года. В. Г. Борухович определял условия аренды как «чрезвычайно суровые»: помимо собственно арендной платы, арендаторы обязывались поставить по 100 «нош» папируса (в 6 «охапок» каждая) в год. Субаренда запрещалась. Видимо, хозяйка плантации владела в городе мастерской по изготовлению писчего папируса, для которой требовалось сырьё. Вывод этот делается из-за особых условий в контракте: арендаторы не имели права изготавливать канаты, паруса, циновки и прочее, а также им запрещался выпас скота в папирусных зарослях. Тексты контрактов позволяют представить саму папирусную плантацию: она была покрыта густой сетью каналов, причём крупные именуются «реками»; мелкие каналы пересекали «реки» под прямым углом. Арендаторы обязывались поддерживать их в хорошем состоянии: подразумевалось, что по каналам можно было плавать на лодке. От арендаторов требовалось периодически чистить каналы и поддерживать слой земли по берегам[13].

По мнению А. Бюлова-Якобсена, папирус не являлся эндемичным видом для долины Нила и был искусственно перенесён из Тропической Африки ещё в глубокой древности. После прекращения его возделывания Cyperus papyrus, по-видимому, исчез; исследованиями 1960-х годов были обнаружены некоторые сохранившиеся разновидности в озёрах Вади-Натрун, но не в нильской долине. А. Бюлов-Якобсен утверждал, что вновь культивирование папируса в Египте началось в 1872 году, когда образцы из Люксембургского сада в Париже были высажены в саду Каирского музея[8]. Развитию современной индустрии папируса в Египте (в том числе туристической) способствовал в 1960-е годы известный общественный деятель и дипломат Хасан Рагаб[14], посевные материалы для его Института папируса были привезены из Сицилии[8] (по другим сведениям — из Судана)[15].

Изготовление папируса

Древнеегипетские источники вообще ничего не сообщают о технологии приготовления писчего материала. Основной источник сведений о технологии производства папируса — материальной основы античной книги — три главы XIII книги «Естественной истории» Плиния Старшего. В. Борухович полагал, что сам Плиний вряд ли видел реальный процесс изготовления папируса и основывался на трудах Теофраста и Марка Теренция Варрона[3]. Впрочем, по мнению А. Бюлова-Якобсена, Плиний наблюдал изготовление папируса, но больше доверял имеющимся у него письменным источникам, не дошедшим до наших дней[16].

В своём описании Плиний ставил ряд важных вопросов, в частности, о времени появления в Риме папируса как писчего материала, но его ответы обосновываются легендами. После этого он неожиданно переходит к процессу изготовления харты (лат. charta, как он именует папирус), а далее — к описанию её сортов и вновь возвращается к процессу изготовления:

Вообще, вся харта изготовляется на влажном столе, смоченном нильской водой. Мутная нильская вода усиливает клеящие свойства. Вначале кладется нижняя схида, во всю длину будущего листа папируса; выдающиеся концы обрезаются. Затем поверх неё кладется перпендикулярная ей, чем и создается «решетка». Прессуется вся харта при помощи пресса, затем харта отбивается молотом и промазывается клеем: сморщенная, она вновь растягивается и выравнивается молотом. Полученные листы высушиваются на солнце и соединяются между собой так, что лучшие листы склеиваются с подобными им. Качество листов ухудшается по мере приближения к концу всей скапы. В скапу соединяются всегда не более 20 листов.

— Перевод В. Г. Боруховича

Плиний использовал здесь греческую терминологию: «схида» — это полоски папируса, уложенные в форме будущего листа, «скапа» — стандартный свиток. Листы склеивались в скапу так, что та сторона, где полоски волокон — филюры — идут горизонтально, заворачивалась внутрь, а сторона с вертикальными филюрами — наружу. Писали сначала по внутренней стороне, при таком сворачивании текст предохранялся и от загрязнения. Внутреннюю сторону именуют rectum, наружную — versum. Последняя исписывалась лишь при нехватке материала. Археологические находки подтвердили, что в скапу действительно склеивали не более 20 листов; если же их было больше, то через каждые 20 ставился номер склейки[17].

В целом текст Плиния содержит много неясностей. Одна из первых попыток (теоретических) разрешить их и примерно восстановить технологию папируса была предпринята в Венеции в 1572 году, когда некто Мельхиор Гиландин выпустил в свет трактат «Папирус, комментарий к трём главам о папирусе Плиния Старшего»[18]. Вышедшая в 1974 году монография Н. Льюиса вызвала комментарии А. Бюлова-Якобсена (1976) и Й. Хендрикса (1980, 1984). Проведённые ранее эксперименты в сочетании с новым истолкованием текста позволили понять, что при изготовлении папируса имело значение место стебля, дававшее волокно, — ближе к верхушке или корневищу. Число волокон было одинаково для всего стебля, но в корневой его части они были толще и реже расположены, а в верхушке — тоньше и плотнее, что и позволяло изготовлять различные сорта папируса. Таким образом, чем выше к верхушке брался материал, тем хуже было его качество и тем у́же были готовые листы, поскольку меньше был периметр стебля, расщепляемого на волокна[19].

В ХХ веке исследователи технологии папируса помимо античных источников и археологических материалов обратились к опытно-экспериментальным методам. Наиболее известными экспериментаторами были Х. Рагаб (Египет) и К. Базиле (Италия). Оказалось, что по описаниям Плиния невозможно создать точную копию материала, обнаруживаемого на раскопках. Папирус, изготовленный на Сицилии, был эластичным и белого цвета; изготовленный в Египте больше походил на античные образцы, но отличался от них тем, что сетчатая структура волокон была отчётливо видна, чего нет на античных образцах[20].

Сорта античного папируса

Сопоставляя сведения Плиния с другими источниками, В. Г. Борухович составил следующий перечень используемых в античности сортов папируса:

  1. Charta hieratica — «иератический сорт», шириной около 25 см. Использовался для изготовления особо ценных книг (в частности, религиозных, откуда и происходит название). Изготовлялся из самой сердцевины папирусного стебля. Этот сорт был самым светлым и тонким, и на нём писали только с одной стороны. Позднее он был переименован в «августовскую харту», в честь первого римского императора, а название «иератический» было перенесено на третий сорт.
  2. Charta liviana — «ливиевская харта», названная так в честь Ливии, супруги Августа. Не уступала по качеству августовской харте.
  3. Charta clavdiana — «клавдиевская харта», которая изготовлялась путём склеивания попеременно листов августовской и ливиевской харты.
  4. Charta fanniana, «фанниевская харта», шириной около 19 см. По сообщению Плиния, её изготовляла мастерская Фанния.
  5. Charta amphitheatrica — шириной около 17 см. Название её происходит от места производства в Александрии.
  6. Charta saitica — папирус довольно низкого качества, изготовлявшийся в районе египетского города Саиса.
  7. Charta theneotica — по качеству ещё ниже предшествовавшей; она также называлась по месту изготовления, что следует из текста Плиния.
  8. Charta corneliana — её качество определить сложно; названа по имени Корнелия Галла, префекта Египта, назначенного Августом.
  9. Charta emporica — «купеческая харта», низший сорт, используемый как обёрточная бумага.

Приведённый перечень не исчерпывает всех сортов папируса, указания на которые встречаются в античных источниках. В разные времена, и до Плиния, и после него, в римских источниках встречаются названия «царской харты» (в качестве одного из лучших сортов), мемфисской харты, белой харты и т. д. Ширина находимых в Египте папирусов не всегда соответствует указанным стандартам[21].

Сохранность

В существующей исторической и археологической литературе встречаются противоположные мнения по вопросу о технических свойствах и сохранности папируса как письменного материала. Современные археологи отмечают, что некоторые образцы папирусов сохраняли изначальные свойства даже после очень длительного срока. Извест­ный папиро­лог Виль­гельм Шубарт в 1961 году писал:

«Мне приходилось держать в руках иератический свиток, которому было более трёх тысяч лет, но он сохранял мягкость и упругость как шёлк-сырец — настолько, что его свободно можно было сворачивать и разворачивать»[3].

В то же время В. Г. Борухович отмечал, что папирус не был эластичным, часто ломался, листы папирусных кодексов быстро обтрёпывались от постоянного перелистывания[22]. Древние авторы тоже утверждали, что папирусные свитки изнашивались довольно быстро. Папирус как материал был чувствителен к атмосферной влаге и любым механическим повреждениям, так что в Античности книга-свиток старше 200 лет была большой редкостью[23]

История использования

Современные термины «папирус» и «папирология» стойко ассоциируются с Египтом как местом произрастания растения, использовавшегося для письма, и территорией, где обнаружено огромное количество папирусных текстов. Европейские археологи познакомились с папирусами в середине XVIII века, во время раскопок одной из вилл Геркуланума, где было обнаружено 1800 папирусных свитков[24].

Цены на папирус были довольно высокими на протяжении всей античности. Некоторое представление о них можно получить на основе афинской надписи конца V века до н. э., в которой перечисляются расходы по строительству одного из сооружений Акрополя. В графе «расходы» указано: «Были куплены две харты, на которых были записаны копии, за две драхмы и четыре обола». Эта сумма была очень значительной: афинское государство платило членам суда присяжных (эти деньги часто были единственным источником существования их семей) два, позднее три обола — причём в драхме было шесть оболов. В IV веке до н. э. один лист папируса стоил два халка, то есть четверть обола (известно из речи Демосфена «Против Дионисодора»). Следовательно, за обол можно было купить четыре таких листа, а за драхму — 24, то есть целый свиток. В эллинистическую эпоху цены на папирус ещё более повысились, парадоксально, но пергамент стоил тогда дешевле. По-видимому, это было связано с введением монополии на производство и продажу, установленной Птолемеями. С этой монополией связано и название одного из сортов папируса — «царская харта»[25]. Помимо Александрии, примерно с III века до н. э. папирус стали разводить на Сицилии, которая превратилась в важнейший центр производства этого материала[5]. Впрочем, А. Бюлов-Якобсен утверждал, что плантации папируса близ Сиракуз могли быть созданы (или воссозданы) арабами в Средние века[8].

Самой распространённой формой книг в древности был папирусный свиток, который, по археологическим данным, господствовал до III века[26]. Принцип соединения пачки листов восходил к восковым табличкам, по образцу которых изготовлялись и книги — кодексы[26]. По-видимому, первые кодексы сшивали из разрезанных папирусных свитков, поскольку повреждённый свиток было нельзя сворачивать и разворачивать без дальнейшего разрушения[27]. Далее кодексы стали изготавливать намеренно, сначала — из папируса. Именно из папирусных листов составлены древнейшие дошедшие до нас кодексы, все сохранившиеся в Египте; имеются о них упоминания и в античных источниках. Так, Кассиодор завещал своим духовным братьям по Виварию папирусный кодекс (лат. codex chartaceus), который содержал в себе весь текст Библии. От того же VI века дошёл в составе собрания Амброзианской библиотеки папирусный кодекс с латинским переводом «Иудейских древностей», текст при этом был записан на обеих сторонах листа[28].

Папирус служил главным писчим материалом очень долгое время и не был окончательно вытеснен до самых поздних времён, когда для производства книг стал применяться пергамент. Судя по египетским находкам, в течение первых веков нашей эры свитки с литературными текстами сосуществовали с кодексами, к III веку доля кодексов составляла не более 6 %. Однако далее свитки стремительно утрачивали свои позиции: в IV веке доля кодексов выросла уже до 65 %, в V веке — до 89 %, а в VII веке книги-свитки совершенно вышли из употребления[29]. Канцелярия Меровингов только после 670 года перешла на пергамент. Папская канцелярия использовала папирусы вплоть до XI века: известны 23 буллы, от 849 до 1022 года, написанные на папирусах[30]. Последняя папская булла на папирусе датирована 1057 годом[5].

Завоевание Египта арабами не повлекло за собой существенных изменений в производстве этого материала. Производство папируса прекратилось в XII веке, не выдержав конкуренции нового и более дешёвого писчего материала — бумаги, на которую и перешло название папируса[30].

Первые попытки на практике восстановить культивацию папируса и реконструировать технологию его изготовления предприняли в XVIII веке шотландский путешественник Джеймс Брюс и сицилийский археолог Саверио Ландолина[it]. В 1968—1974 годах Хасан Рагаб организовал на острове Якоба в Гизе «Фараонову деревню» и несколько других туристических объектов, в том числе Институт папируса. Институт изготовляет на продажу более или менее точные копии известных древнеегипетских папирусов с иллюстрациями. По своей популярности у публики они находятся на третьем месте после пирамид и Каирского музея[31].

В 1987 году в Сиракузах был открыт некоммерческий Музей папируса[it], который первоначально представлял собой туристический объект. С 1990-х годов музей превратился в серьёзное научное учреждение, которое исследует античные образцы в кооперации с Библиотекой Александрина и Каирским музеем. После переезда из Турина в Сиракузы Института изучения египетской цивилизации музей управляется из его штаб-квартиры. В 2014 году музей получил просторные помещения в Ортидже, в здании бывшего монастыря[32].

См. также

Напишите отзыв о статье "Папирус"

Примечания

  1. [papyri.info/ddbdp/p.flor;1;93dupl p.flor.1.93dupl = HGV P.Flor. 1 93]. Papyri.info. Проверено 27 мая 2016.
  2. Борухович, 1976, с. 33.
  3. 1 2 3 Борухович, 1976, с. 36.
  4. Andrew Zammit. [www.andrewzammit.com/projects/aboutpapyrus/history History]. About Papyrus. (2007). Проверено 27 мая 2016.
  5. 1 2 3 Фихман, 1987, с. 7.
  6. Борухович, 1976, с. 34—35.
  7. Бабичев Н. Т., Боровский Я. М. Русско-латинский указатель к Словарю латинских крылатых слов. — Русский язык-Медиа, 2003. — 3 тыс. статей.
  8. 1 2 3 4 Bagnall, 2011, p. 5.
  9. Еланская, 1987, с. 38.
  10. Bagnall, 2011, p. 18.
  11. Фихман, 1987, с. 5.
  12. Статьи о папирусах и папирологии из Большой советской энциклопедии. 2-е изд. Т. 32. — М.: Гос. науч. изд. «Большая сов. энциклопедия», 1955. — С. 21—23.
  13. Борухович, 1963, с. 271—285.
  14. [drhassanragab.com/index.html Dr. Hassan Ragab]. Dr. Hassan Website. Проверено 27 мая 2016.
  15. Владимир Беляков. [www.vokrugsveta.ru/vs/article/1371/ «Машина времен» доктора Рагаба]. Вокруг света (1 апреля 1994). Проверено 27 мая 2016.
  16. Bagnall, 2011, p. 6.
  17. Борухович, 1976, с. 40.
  18. Борухович, 1976, с. 43.
  19. Фихман, 1987, с. 11—12.
  20. Bagnall, 2011, p. 8.
  21. Борухович, 1976, с. 43—44.
  22. Борухович, 1976, с. 110.
  23. Борухович, 1976, с. 112.
  24. Немировский, 1991, с. 170—182.
  25. Борухович, 1976, с. 45.
  26. 1 2 Еланская, 1987, с. 40.
  27. Борухович, 1976, с. 107—108.
  28. Борухович, 1976, с. 108—109.
  29. Еланская, 1987, с. 43.
  30. 1 2 Борухович, 1976, с. 46.
  31. Lara Iskander. [www.touregypt.net/featurestories/papyrusmuseum.htm The Papyrus Museum in Cairo]. Tour Egypt. Проверено 27 мая 2016.
  32. [museodelpapiro.it/ Il Museo del Papiro «Corrado Basile»]. Проверено 27 мая 2016.

Литература

  • Борухович В. Г. Папирусные свидетельства об организации и продаже харты в Египте времени Птолемеев // Проблемы социально-экономической истории Древнего Мира : Сборник статей. — М.-Л., 1963. — С. 271—287.
  • Борухович В. Г. [ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1272988172 В мире античных свитков]. — Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1976. — 224 с.
  • Дойель, Лео. Завещанное временем. Поиски памятников письменности / Пер. с англ. Э. А. Маркова; Пред., науч. ред. Я. В. Василькова. — М.: Наука, Гл. ред. вост. лит., 1980. — 728 с. — (Культура народов Востока).
  • Еланская, А. И. Коптская рукописная книга // Рукописная книга в культуре народов Востока : Очерки. — М.: Наука, Гл. ред. вост. лит-ры, 1987. — Т. 1. — С. 20—103.
  • Немировский А. И. [www.pompeii.ru/ercolano/papiri/papiri01.htm Вилла Папирусов в Геркулануме и её библиотека] // Вестник древней истории. — 1991. — № 4. — С. 170—182.
  • Фихман И. Ф. [www.orientalstudies.ru/rus/index.php?option=com_publications&Itemid=75&pub=1072 Введение в документальную папирологию]. — М. : Наука, Гл. ред. вост. лит., 1987. — 527 с.</span>
  • Чегодаев М. А. Папирусная графика Древнего Египта. — М.: УРСС, 2004. ISBN 5-354-00813-1
  • [books.google.ru/books?id=V5ZoAgAAQBAJ The Oxford Handbook of Papyrology] / Ed. by R. Bagnall. — Oxford : Oxford University Press, 2011. — 712 p. — ISBN 9780199720842.</span>

Ссылки

В Викисловаре есть статья «папирус»

Отрывок, характеризующий Папирус

– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
– Да, ma chere, – сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. – Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба то? – сказал граф вопросительно.
– Да ведь война, говорят, объявлена, – сказала гостья.
– Давно говорят, – сказал граф. – Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chere, вот дружба то! – повторил он. – Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
– Совсем не из дружбы, – отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. – Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на кузину и на гостью барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.
– Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? – сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
– Я уж вам говорил, папенька, – сказал сын, – что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, – говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью барышню.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошачью натуру.
– Ну, ну, хорошо! – сказал старый граф, – всё горячится. Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, – прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:
– Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, – сказала она, нежно улыбаясь ему.
Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. – В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.
– Как секреты то этой всей молодежи шиты белыми нитками! – сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. – Cousinage dangereux voisinage, [Бедовое дело – двоюродные братцы и сестрицы,] – прибавила она.
– Да, – сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. – Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.
– Всё от воспитания зависит, – сказала гостья.
– Да, ваша правда, – продолжала графиня. – До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, – говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. – Я знаю, что я всегда буду первою confidente [поверенной] моих дочерей, и что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.
– Да, славные, славные ребята, – подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. – Вот подите, захотел в гусары! Да вот что вы хотите, ma chere!
– Какое милое существо ваша меньшая, – сказала гостья. – Порох!
– Да, порох, – сказал граф. – В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
– Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
– О, нет, какой рано! – сказал граф. – Как же наши матери выходили в двенадцать тринадцать лет замуж?
– Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? – сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. – Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей… Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела: они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее; но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
– Да, меня совсем иначе воспитывали, – сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.
Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно.
Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
– Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что нибудь необыкновенное, – сказала гостья.
– Что греха таить, ma chere! Графинюшка мудрила с Верой, – сказал граф. – Ну, да что ж! всё таки славная вышла, – прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.
Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.
– Что за манера! Уж сидели, сидели! – сказала графиня, проводя гостей.


Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел, когда заслышались не тихие, не быстрые, приличные шаги молодого человека.
Наташа быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
Борис остановился посереди комнаты, оглянулся, смахнул рукой соринки с рукава мундира и подошел к зеркалу, рассматривая свое красивое лицо. Наташа, притихнув, выглядывала из своей засады, ожидая, что он будет делать. Он постоял несколько времени перед зеркалом, улыбнулся и пошел к выходной двери. Наташа хотела его окликнуть, но потом раздумала. «Пускай ищет», сказала она себе. Только что Борис вышел, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой невидимкой, высматривая, что делалось на свете. Она испытывала особое новое наслаждение. Соня шептала что то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.
– Соня! Что с тобой? Можно ли это? – сказал Николай, подбегая к ней.
– Ничего, ничего, оставьте меня! – Соня зарыдала.
– Нет, я знаю что.
– Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.
– Соооня! Одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из за фантазии? – говорил Николай, взяв ее за руку.
Соня не вырывала у него руки и перестала плакать.
Наташа, не шевелясь и не дыша, блестящими главами смотрела из своей засады. «Что теперь будет»? думала она.
– Соня! Мне весь мир не нужен! Ты одна для меня всё, – говорил Николай. – Я докажу тебе.
– Я не люблю, когда ты так говоришь.
– Ну не буду, ну прости, Соня! – Он притянул ее к себе и поцеловал.
«Ах, как хорошо!» подумала Наташа, и когда Соня с Николаем вышли из комнаты, она пошла за ними и вызвала к себе Бориса.
– Борис, подите сюда, – сказала она с значительным и хитрым видом. – Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда, – сказала она и привела его в цветочную на то место между кадок, где она была спрятана. Борис, улыбаясь, шел за нею.
– Какая же это одна вещь ? – спросил он.
Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки.
– Поцелуйте куклу, – сказала она.
Борис внимательным, ласковым взглядом смотрел в ее оживленное лицо и ничего не отвечал.
– Не хотите? Ну, так подите сюда, – сказала она и глубже ушла в цветы и бросила куклу. – Ближе, ближе! – шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
– А меня хотите поцеловать? – прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.
Борис покраснел.
– Какая вы смешная! – проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
Она проскользнула между горшками на другую сторону цветов и, опустив голову, остановилась.
– Наташа, – сказал он, – вы знаете, что я люблю вас, но…
– Вы влюблены в меня? – перебила его Наташа.
– Да, влюблен, но, пожалуйста, не будем делать того, что сейчас… Еще четыре года… Тогда я буду просить вашей руки.
Наташа подумала.
– Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… – сказала она, считая по тоненьким пальчикам. – Хорошо! Так кончено?
И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.
– Кончено! – сказал Борис.
– Навсегда? – сказала девочка. – До самой смерти?
И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную.


Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось с глазу на глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
– С тобой я буду совершенно откровенна, – сказала Анна Михайловна. – Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
– Вера, – сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. – Как у вас ни на что понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам, или…
Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.
– Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, – сказала она, и пошла в свою комнату.
Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая, который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.
Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
– Сколько раз я вас просила, – сказала она, – не брать моих вещей, у вас есть своя комната.
Она взяла от Николая чернильницу.
– Сейчас, сейчас, – сказал он, мокая перо.
– Вы всё умеете делать не во время, – сказала Вера. – То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
– И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, – всё одни глупости!
– Ну, что тебе за дело, Вера? – тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
– Очень глупо, – сказала Вера, – мне совестно за вас. Что за секреты?…
– У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, – сказала Наташа разгорячаясь.
– Я думаю, не трогаете, – сказала Вера, – потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
– Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, – сказал Борис. – Я не могу жаловаться, – сказал он.
– Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, – сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. – За что она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, – сказала она, обращаясь к Вере, – потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis [мадам Жанлис] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие – делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, – проговорила она скоро.
– Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком…
– Ну, добилась своего, – вмешался Николай, – наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
– Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, – сказала Вера.
– Madame de Genlis! Madame de Genlis! – проговорили смеющиеся голоса из за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.

В гостиной продолжался разговор.
– Ah! chere, – говорила графиня, – и в моей жизни tout n'est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, [не всё розы. – при нашем образе жизни,] нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в свои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
– Ах, душа моя! – отвечала княгиня Анна Михайловна. – Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, – продолжала она с некоторою гордостью. – Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle [княгиня такая то] желает видеть такого то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне всё равно, что бы обо мне ни думали.
– Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? – спросила графиня. – Ведь вот твой уже офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?