Пекинский переворот

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Пекинский переворот (кит. трад. 北京政變, упр. 北京政变, пиньинь: Bĕijīng Zhèngbiàn, палл.: Бэйцзин чжэнбянь) — распространенное название государственного переворота 23 октября 1924 года, приведшего к свержению Фэн Юйсяном президента Цао Куня, руководителя милитаристской чжилийской клики. Сам Фэн Юйсян назвал переворот «столичной революцией» (кит. упр. 首都革命, пиньинь: Shŏudū Gémìng, палл.: Шоуду гэмин).

Переворот произошел в ключевой момент Второй Чжили-Фэнтяньской войны и привел к победе прояпонской фэнтяньской клики над ранее доминировавшей чжилийской кликой. За переворотом последовал кратковременный период либерализации при президенте Хуан Фу, однако уже 23 ноября его правительство было замещено консервативным прояпонским правительством Дуань Цижуя. Переворот оттолкнул многих либерально настроенных китайцев от пекинского правительства и привел к волне протестов, названной Движением 30 мая.





Предыстория

В 1923 году Цао Кунь, лидер доминировавшей чжилийской клики, занял пост президента путём подкупа Национального собрания. Желая получить престижную должность главы государства, он сместил президента Ли Юаньхуна и открыто предложил пять тысяч долларов каждому члену парламента, который выберет его на пост президента. Несмотря на массовое возмущение и встречную взятку, предложенную Чжан Цзолинем, Дуань Цижуем и Сунь Ятсеном не голосующим за него парламентариям, план удался. В Праздник Двух Десяток произошла инаугурация, включавшая присягу на только что изданной конституции. Получив пост президента, Цао не стал заниматься прямыми обязанностями и сосредоточился на борьбе с конкурирующими группировками милитаристов.

Один из его подчиненных, Фэн Юйсян, становился все более недоволен политикой Цао и У Пэйфу: его симпатии были на стороне находившегося в в Гуанчжоу гоминьдановского правительства Сунь Ятсена. Кроме того, Япония предоставила ему через Чжан Цзолиня 1,5 миллиона иен для свержения правительства, так как чжилийская клика проводила жесткую антияпонскую политику. Осенью 1924 года началась Вторая Чжили-Фэнтяньская война. Под военным руководством У Пэйфу чжилийская клика рассчитывала разбить фэнтяньскую клику и затем покончить с немногими оставшимися на юге противниками.

Ход событий

Ранним утром 23 октября отряды Фэн Юйсяна захватили ключевые правительственные и общественные здания, а также дороги, ведущие в Пекин. Цао Кунь был взят под домашний арест и лишен поста президента. Узнав о перевороте, шаньдунский военный лидер Чжан Цзунчан предложил фэнтянской клике свою помощь, что имело решающее значение для дальнейшего хода войны. Чжан Цзолинь полностью использовал переворот, перешел в наступление и выиграл ключевую битву под Тяньцзинем.

У Пэйфу и остатки чжилийских войск отступили в центральный Китай, где соединились с союзными войсками Сунь Чуаньфана. Весь север Китая был разделен между фэнтяньской кликой и Фэн Юйсяном, армия которого получила название Гоминьцзюнь («Националистическая армия»). Чжан Цзолинь взял под контроль богатый северо-восток, а Фэн Юйсян — бедный северо-запад.

После переворота Фэн поставил на пост президента Хуан Фу, который от его имени провел ряд реформ, включая выдворение бывшего императора Пу И из Запретного города и отмену Башни колокола и Башни барабана в качестве официальных часов. Однако Хуан Фу отказался гарантировать привилегии иностранцев, что вызвало недовольство Чжан Цзолиня. Фэн и Чжан согласились распустить дискредитировавшее себя Национальное собрание и создать временное правительство во главе с Дуань Цижуем.

Последствия

Между Фэн Юйсяном, Чжан Цзолинем, Дуань Цичжуем и Сунь Ятсеном прошли переговоры по объединению страны, которые, однако, не принесли результата. В марте 1925 года Сунь Ятсен скончался.

Фэн и Чжан поссорились после того, как 22 ноября Го Сунлин предал Гоминьцзюнь: началась Анти-Фэнтяньская война. Шесть дней спустя Ли Дачжао возглавил движение «Первый объединенный фронт», направленный на свержение временного правительства Дуаня, однако вопреки первоначальным намерениям Фэн не поддержал его, предпочтя сконцентрировать силы на борьбе с Чжан Цзолинем, в результате чего движение потерпело поражение.

Пекинский переворот и поражение чжилийской клики дало Чан Кайши время для создания Национальной Революционной армии и создало условия для успеха Северного похода Гоминьдана. Если бы переворот не произошел, чжилийская клика покончила бы с Гоминьданом после разгрома фэнтяньской клики.

Фэн Юйсян был спасен благодаря союзу с Чан Кайши во время похода, однако потом разочаровался в его руководстве, восстал против Гоминьдана и был разгромлен в ходе Войны на центральных равнинах в 1930 году.

Упоминания в искусстве

Переворот упоминается в фильме Бернардо Бертолуччи «Последний император». В фильме содержится ошибочное утверждение, что президент не был посажен под домашний арест, а бежал из столицы.


Напишите отзыв о статье "Пекинский переворот"

Отрывок, характеризующий Пекинский переворот

– Князь не совсем здоров, – la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez vous, je repasserai demain, [желчь и прилив к мозгу. Успокойтесь, я завтра зайду,] – сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел.
За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!»
После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. .Ведь он сказал, ей сказал, чтобы она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно, говорил он.
– Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, – сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтобы она не сумела как нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: – И не думайте, чтобы я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет – разойтись, поищите себе места!… – Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:
– И хоть бы какой нибудь дурак взял ее замуж! – Он хлопнул дверью, позвал к себе m lle Bourienne и затих в кабинете.
В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости – известный граф Ростопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый, боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой – ждали его в гостиной.
На днях приехавший в Москву в отпуск Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе.
Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Ростопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть:
– В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреича.
– Ах да, да, – отвечал главнокомандующий. – Что он?..
Небольшое общество, собравшееся в старомодной, высокой, с старой мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся, торжественный совет судилища. Все молчали и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Ростопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.
Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, что делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора.
За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам.
– Бонапарт поступает с Европой как пират на завоеванном корабле, – сказал граф Ростопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. – Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт уже не стесняясь хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат! Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то… – Граф Ростопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.
– Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, – сказал князь Николай Андреич. – Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.
– Le duc d'Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractere et une resignation admirable, [Герцог Ольденбургский переносит свое несчастие с замечательной силой воли и покорностью судьбе,] – сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым.
– Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, – сказал граф Ростопчин, небрежным тоном человека, судящего о деле ему хорошо знакомом.
Пьер с наивным удивлением посмотрел на Ростопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты.
– Разве не всё равно, как написана нота, граф? – сказал он, – ежели содержание ее сильно.
– Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d'avoir un beau style, [Мой милый, с нашими 500 ми тысячами войска легко, кажется, выражаться хорошим слогом,] – сказал граф Ростопчин. Пьер понял, почему графа Ростопчина беспокоила pедакция ноты.