Перевёртка Дага Хаммаршёльда

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Перевёртка Дага Хаммаршёльда
англ. Dag Hammarskjöld invert

 (Михель #833 II; Скотт #1204)
Тип марки (марок)

коммеморативная

Страна выпуска

США США

Место выпуска

Вашингтон (округ Колумбия)

Издатель

USPS, Giori Press Printing

Художник

Herbert Sanborn

Гравёр

C. A. Brooks

Способ печати

металлография, в три цвета

Дата выпуска

23 октября и
16 ноября 1962

Номинал

4 цента США

Зубцовка

11

Особенность

перевёрнутый фон

Тираж (экз.)

40 270 000

Оценка (Скотт)

20 центов США (2007)

«Перевёртка Да́га Хаммаршёльда» (англ. Dag Hammarskjöld invert) — филателистическое название почтовой марки США  (Скотт #1204), посвящённой памяти Дага Хаммаршёльда (швед. Dag Hammarskjöld , 1905—1961), генерального секретаря ООН, видного шведского дипломата. Было осуществлено два выпуска марки, 23 октября и 16 ноября 1962 года, с ошибкой печати (перевёрнутым жёлтым фоном) в части тиража.





Описание

Выпуск памятной почтовой марки 23 октября 1962 года был приурочен почтовым департаментом США (англ. Post Office Department, ныне USPS, United States Postal Service) к первой годовщине со дня гибели Дага Хаммаршёльда в авиакатастрофе в Африке, куда тот прилетел с целью урегулирования конфликта в бывшем Бельгийском Конго между властями Заира и сепаратистами провинции Катанга.

Номинал почтовой марки — 4 цента. Художник — Герберт Сэнборн (Herbert Sanborn), гравёр — Брукс (C. A. Brooks). Марка печаталась в типографии «Джиори пресс принтинг» (Giori Press Printing) в листах по 200 экземпляров в три цвета, чёрном, коричневом и жёлтом, на обычной бумаге, с зубцовкой 11. В дальнейшем листы поступали в почтовые отделения четвертями по 50 экземпляров в каждой. Сюжет марки: справа портрет Дага Хаммаршёльда, слева здание Секретариата ООН на Манхэттене в Нью-Йорке (United Nations Secretariat Building).

В части тиража жёлтый фон оказался ошибочно перевёрнут и смещён, из-за чего около небоскрёба и по всей поверхности марки образовались заметные непрокрашенные участки, а на марках крайнего левого ряда марочного листа левая четверть поверхности оказалась без жёлтого фона вообще[1]. Технологически, поскольку жёлтый фон печатался раньше нанесения чёрно-коричневого рисунка, перевёрнут оказался как раз рисунок, но традиционно считается наоборот.

Нормальный и перевёрнутый жёлтый фон (Скотт #1203 и 1204)

История

Обнаружение

Тираж выпуска 23 октября составил 121 440 000 экземпляров. Перевёрнутый жёлтый фон в части тиража был обнаружен почти сразу же по выходу марки в свет — такое случилось впервые после знаменитой «Перевёрнутой Дженни», авиапочтовой марки США 1918 года.

Первым обнародовал свою находку некий филателист из штата Огайо Джеральд Кларк (Gerald Clark). Он приобрёл на почте лист марок памяти Дага Хаммаршёльда с перевёрнутым фоном и уже успел использовать по назначению 31 из них, франкируя свою почтовую корреспонденцию, прежде чем друзья указали ему на странность на его марках. Кларк немедленно объехал все окрестные почтовые отделения с целью выкупить оставшиеся перевёртки, но нигде не обнаружил больше ни единой. Это дало ему основания оптимистически оценить остававшиеся у него 19 экземпляров в $200 тыс. и похвалиться этим в местной газете.

Короткая газетная заметка о находке Кларка попалась на глаза ювелиру из Нью-Джерси Леонарду Шерману (Leonard Sherman), филателисту с четырёхлетним стажем. Шерман приобрёл за $8 четыре листа по 50 таких же перевёрток и как раз размышлял, как ими распорядиться с пользой. Он позвонил в газету Newark Evening News и сообщил о сокровище. Согласно публикации о скандале в журнале Time, ювелир тогда оценил свою собственность более чем в $500 тыс. и уже начал делиться с прессой планами по оплате из этих денег высшего образования для своих пятерых сыновей.

Реакция власти

После публикации о находке Шермана история с перевёртками моментально стала горячей новостью в американских федеральных СМИ и обрела известность по всей стране. К середине ноября 1962 года рыночная стоимость одной марки-перевёртки дошла до $13 тыс., а квартблок из четырёх марок оценивался на тот момент уже в $65 тыс.

Ответная реакция власти оказалась суровой. 13 ноября 1962 года стало известно, что тогдашний генеральный почтмейстер США Джеймс Эдвард Дэй (James Edward Day) отдал распоряжение Бюро гравировки и печати США (Bureau of Engraving and Printing) о намеренном допечатывании дополнительно сорока миллионов марок в точности с той же ошибкой, чтобы предотвратить спекулятивный ажиотаж на филателистическом рынке и ликвидировать возможность наживаться на ошибке почтового департамента.[2] Чиновник мотивировал своё решение так[3]:

Почтовое ведомство не руководит предприятием с джекпотом. Мы заинтересованы помогать рядовым коллекционерам — а это миллионы коллекционеров, собирающих обычные марки, — и не допустим, чтобы кто-то оказался в более выгодном положении по сравнению с ними.

Спустя всего 24 дня после выхода в свет первого тиража, 16 ноября того же года, было допечатано и выпущено в свет 400 тысяч марок с ошибкой. Правда, Леонард Шерман, не растерявшись, подал на Джеймса Дэя судебный иск с требованием заблокировать продажу отпечатанного тиража перевёрток — и федеральный судья Ньюарка успел в интересах истца приостановить допечатку.[4] Но было уже слишком поздно: менее чем за четыре часа с начала продажи нового тиража почтовых марок памяти Хаммаршёльда и до получения почтовыми отделениями страны решения Филателистического агентства по продажам (Philatelic Sales Agency) почтового департамента США о её приостановке было распространено 320 тысяч экземпляров марок.

Реакция общества

Происходящее было воспринято прессой и общественным мнением США неоднозначно. Комментатор Си-Би-Эс Джек Стерлинг (Jack Sterling), наблюдая толпы покупателей марок-перевёрток, иронически объявил горячую ноябрьскую неделю Национальной неделей коллекционирования марок (National Stamp Collecting Week). Марочный дилер из Балтимора Лоуренс Мольц (Lawrence W. Moltz) заметил в печати, что ловцам удачи следовало бы держать языки за зубами, а свои приобретения поместить на несколько лет в банковские ячейки, — тогда бы не случилось то, что случилось, и они реализовали бы свои мечты. Газета New York Herald Tribune пошла ещё дальше и поставила вопрос ребром:

Почему бы тогда не взять каждую редкую американскую почтовую марку, не переиздать и не пустить в повторную продажу? Это наверняка гарантировало бы решение вопроса о „дутой ценности“ исторически редких марок.

Совокупно распространённый тираж перевёрток Хаммаршёльда, тем не менее, составил в итоге 40 270 000 экземпляров[5], что полностью свело на нет вероятность наживы. Однако, учитывая реакцию общества, с тех пор USPS больше ни разу не предпринимала попыток свести на нет коммерческую стоимость выпускаемых почтой США почтовых марок с ошибками с помощью допечатывания их тиражей. Леонард Шерман и некоторые другие «счастливые» владельцы перевёрток Хаммаршёльда первого выпуска добились по суду выдачи им специальных сертификатов от почты США, удостоверяющих этот факт. Что в коммерческом отношении им, впрочем, мало помогло: цены на перевёртки рухнули до их номинала — четырёх центов.

Современность

В дальнейшем в филателистической печати и литературе совокупность действий генерального почтмейстера и реакции американцев получила название «Day’s Folly» — «безумие Дэя».[6] В каталогах почтовых марок тот повторный выпуск обычно описывается как «особый тираж» (special printing) и под отдельным номером.

Например, в каталоге «Скотт» тиражу 23 октября присвоен № 1203, а «особому тиражу» 16 ноября — № 1204. Каталог «Михель», в отличие от «Скотта», различает три разновидности марок-допечаток в зависимости от ширины непрокрашенной полосы справа от изображённого на марке небоскрёба ООН:

  • № 833 IIa — 3,5 мм
  • № 833 IIb — 11—11,5 мм
  • № 833 IIc — 9,75 мм

Даже теперь, спустя более чем полвека, остаётся неизвестным, сколько именно перевёрток содержал первый выпуск (возможно, таковых было 400 штук)[6] и как их отличить от допечатанных — они идентичны. Ныне рыночная стоимость перевёртки Дага Хаммаршёльда лишь немного превышает стоимость нормально напечатанного варианта — обе марки обычно оцениваются в 20—50 центов каждая. По сообщению The American Philatelist, упомянутый ювелир Леонард Шерман в декабре 1986 года был вынужден подарить свои марочные листы Американскому филателистическому обществу.[7][8] Его надеждам на обогащение не суждено было сбыться.

Инвестирование

Тем не менее перевёртки Дага Хаммаршёльда всё-таки могут стать объектом коммерческого филателистического интереса и инвестирования, если они являются частью целых вещей, где их принадлежность к первому выпуску подтверждена календарным почтовым штемпелем с датой до 16 ноября, в частности, на конвертах первого дня.

Сегодняшняя рыночная стоимость подобных конвертов доходит до $3,5 тыс.[9], а их количество, как признаёт «Скотт», неизвестно. Каталог впрочем предупреждает, что подлинность подобного филателистического материала обязательно должна быть подтверждена экспертами. Например, оригинальная принадлежность марочных листов Леонарда Шермана была засвидетельствована комиссией из десяти известных, признанных в США специалистов по филателии.

См. также

Напишите отзыв о статье "Перевёртка Дага Хаммаршёльда"

Примечания

  1. См. об [www.paulsgaystamps.com/The%20Modern%20Age/The_Modern_Age_Dag_Hammarskjold.htm этом] на сайте [www.paulsgaystamps.com/ Луиса Пола Хеннефелда] (Louis Paul Hennefeld). (англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  2. [www.linns.com/howto/refresher/errorsandfreaks_20010813/refreshercourse.asp?uID= Miller, Rick. Errors versus errors, freaks and oddities,] Linn's Stamp News(англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  3. [www.time.com/time/magazine/article/0,9171,829494-2,00.html Oh Dag, Poor Dag,] Time, 23 ноября 1962 года. (англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  4. [select.nytimes.com/gst/abstract.html?res=F20D14F93B54157A93C4A8178AD95F468685F9&scp=3&sq=Hammarskj%C3%B6ld%20stamp%20postmaster&st=cse U.S. reply on stamp ordered by judge,] The New York Times, 16 ноября 1962 года. (англ.)  (Проверено 6 ноября 2008)
  5. [www.norbyhus.dk/dh/usa.html Matlack, Chuck. Dag Hammarskjöld On Stamps,] Toke Nørby. (англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  6. 1 2 [query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=9C0CE7D6103CF936A3575BC0A966958260&sec=&spon=&&scp=4&sq=Hammarskj%C3%B6ld%20stamp%20postmaster&st=cse Healey, Barth. Pastimes; Stamps,] The New York Times, 5 августа 1990 года. (англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  7. Boal, Barb. «It's a really Big Shoooow!». The American Philatelist, август 2004 года (American Philatelic Society): С. 863. ISSN [worldcat.org/issn/0003-0474 0003-0474]. (англ.)
  8. [query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=9B0DE5DD1E3FF936A15752C0A961948260&sec=&spon=&scp=2&sq=Hammarskj%C3%B6ld%20stamp%20postmaster&st=cse Dunn, John F. Stamps; Honors From the United Nations,] The New York Times, 25 января 1987 года. (англ.)  (Проверено 6 ноября 2008)
  9. [www.siegelauctions.com/2005/895/y89558.htm Конверт первого дня с маркой-перевёрткой первого выпуска] на аукционе Роберта Сигеля 2005 года. (англ.)  (Проверено 6 ноября 2008)

Литература

  • [www.philately.h14.ru/BS/O.html Большой филателистический словарь] / Под общ. ред. Н. И. Владинца и В. А. Якобса. — М.: Радио и связь, 1988. — 320 с. — ISBN 5-256-00175-2. [См. Ошибки на марках.] (Проверено 6 ноября 2008)
  • Сабанцев Ю. [www.itogi.ru/paper2000.nsf/Article/Itogi_2000_12_07_184843.html Драматическая филателия] // Итоги. — 2000. — № 50 (236). — 12 декабря. (Проверено 20 октября 2009)
  • Cabeen R. McP.[en] [books.google.com/books?id=vB4YAAAAIAAJ&q=Hammar-&pgis=1 Standard Handbook of Stamp Collecting] / / Collectors Club of Chicago Committee on Publications. — New York, NY, USA: Thomas Y. Crowell, 1979. — P. 374—375. — ISBN 0-690-01773-1(англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  • Mackay J. A. [books.google.com/books?id=cwG0HQAACAAJ The Guinness Book of Stamps: Facts and Feats.] — New York, NY, USA: Canopy Books, 1982. — P. 91, 190. — ISBN 1-55859-432-9(англ.) [Книга Гиннесса о почтовых марках: факты и достижения.] (Проверено 6 ноября 2008)
  • [www.time.com/time/printout/0,8816,829494,00.html Oh Dag, Poor Dag] // Time. — 1962. — November 23. (англ.) (Проверено 6 ноября 2008)
  • Wood K. A. This is Philately: Encyclopedia, Vol. 2, G—P. — Albany: Van Dahl Publications. — P. 333, 334. — ISBN 0-934466-03-3(англ.)

Ссылки

  • [alphabetilately.com/I.html#HAMMAR «Hammarskjöld Invert»] — статья о перевёртке Хаммаршёльда на сайте [alphabetilately.com/index1.html «Alphabetilately»] («Алфавитофилателия») (англ.)  (Проверено 6 ноября 2008)
  • [www.mysticstamp.com/viewProducts.asp?sku=1204 Перевёртка Дага Хаммаршёльда] в каталоге [www.mysticstamp.com/ Mystic Stamp Company] (англ.)  (Проверено 6 ноября 2008)

Отрывок, характеризующий Перевёртка Дага Хаммаршёльда

– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.


Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.