Пир (Ксенофонт)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Пир, Симпосий (др.-греч. Συμπόσιον) — произведение древнегреческого писателя и историка афинского происхождения, полководца и политического деятеля Ксенофонта. Описывает обед устроенный одним из богатейших людей Древней Греции Каллием по случаю победы Автолика в гимнастическом состязании на празднике Великих Панафиней 422 года до н. э.

На этом пире присутствовали Сократ, его друзья и знакомые, в том числе и сам Ксенофонт. Сократ нашёл, что для гостей полезнее проводить время в беседах, чем в развлечениях. И вот каждый из гостей рассказывает, чем он более всего гордится. Наиболее важную роль этого сочинения представляют речи Сократа.

Является важным источником жизнеописания Сократа.





Цель написания

Сам автор говорит в начале произведения, что он желает предать памяти потомства дела добродетельных людей даже во время их забав. Для этого он описывает пир, устроенный богачом Каллием.

«Пир» противополагается «Воспоминаниям о Сократе» и дополняет их в том отношении, что в «Воспоминаниях» Ксенофонт воспроизводит серьёзные беседы Сократа, в «Пире» — шутливые.

Действующие лица

Действующие лица в «Пире»: Сократ, Каллий, Никерат, Автолик, Ликон, Антисфен, Хармид, Критобул, Гермоген, Филипп, сиракузянин и Ксенофонт.

  • Каллий — один из членов знатного афинского рода, после смерти отца наследовал огромное (по тем временам) состояние, так что считался самым богатым человеком во всей Греции. В описываемое Ксенофонтом время (422 год до н. э.) ему было более 30 лет. В это время он не имел никаких личных заслуг, а был известен только своим богатством. Сократ упоминает лишь о том, что он был жрецом Эрехфеевых богов, но этот сан был наследственным в роде к которому он принадлежал. Равным образом от предков он унаследовал почётное положение проксена спартанцев. В общем он вёл жизнь праздную и распутную и промотал состояние, так что умер в бедности. В дни богатства ради тщеславия он любил принимать у себя знаменитых софистов и тратил на них много денег, желая позаимствовать от них мудрость и прослыть учёным. Ксенофонт в «Греческой истории» говорит о нём, что он испытывал не меньше удовольствия хваля себя, чем когда его хвалили другие.
  • Никерат — сын знаменитого полководца Никия, приятель Каллия, лет 24-х, также очень богатый человек, любитель Гомера, знавший его поэмы наизусть. В общественной жизни он никакой роли не играл. В числе близких к Сократу людей он также не был. Казнён в «правление тридцати тиранов» в 404 году до н. э.
  • Автолик — любимец Каллия, сын Ликона. Мальчик в честь которого Каллий устроил пир по случаю его победы на гимнастическом состязании. По своему возрасту и скромности он не принимает участия в беседе. Он также был казнён в «правление тридцати тиранов» в 404 году до н. э.
  • Ликон — отец Автолика, человек бедный, но знатный. Оратор-демагог, впоследствии с Мелетом и Анитом бывший обвинителем Сократа в его процессе.
  • Антисфен — ученик и горячий приверженец Сократа, лет 26-ти, человек очень бедный, суровый, более склонный к порицанию, чем к восхвалению, остроумный, впоследствии ставший основателем кинической школы.
  • Хармид — молодой человек, лет 26-27-ми, аристократ, родственник Крития, одного из «тридцати тиранов». Первоначально он был богат, но в описываемое время (422 год до н. э.) в результате опустошения Аттики спартанцами в начале Пелопоннесской войны потерял состояние. Он был близким человеком Сократу, который уговорил его принимать участие в государственных делах. В «правление тридцати тиранов» он был на их стороне и занимал важную должность одного из архонтов Пирея. Был убит в сражении с демократами в 403 году до н. э.
  • Критобул — сын Критона, Сократова друга, и сам близкий к нему человек, богатый, но небрежно относившийся к своему состоянию. Гордился своей красотой.
  • Гермоген — брат Каллия, но почему-то лишённый отцом наследства или обедневший. Он был также близок к Сократу. Ксенофонт с его слов рассказывает о том, что думал Сократ о защите и о конце жизни (см. Защита Сократа на суде), когда его призвали к суду.

Структура и содержание

Произведение состоит из 9 глав.

В первых двух главах описывается обстановка, развлечения гостей, ведутся полушутливые разговоры. В частности в них приводятся слова Сократа о своей жене Ксантиппе, имя которой стало нарицательным для дурных и сварливых жён:

Тут Антисфен сказал:
— Если таково твоё мнение, Сократ, то как же ты не воспитываешь Ксантиппу, а живёшь с женщиной, сварливее которой ни одной нет на свете, да, думаю, не было и не будет?
— Потому что, — отвечал Сократ, — и люди, желающие стать хорошими наездниками, как я вижу, берут себе лошадей не самых смирных, а горячих: они думают, что если сумеют укрощать таких, то легко справятся со всеми. Вот и я, желая быть в общении с людьми, взял её себе в том убеждении, что если буду переносить её, то мне легко будет иметь дело со всеми людьми.

Ксенофонт, «Пир» Глава 2

В начале третьей главы Сократ говорит, что для гостей полезнее проводить время в беседах, чем в развлечениях и предлагает каждому рассказать о том чем он более всего гордится. После этого он ведёт разговор с каждым из гостей и либо отвергает и высмеивает предмет их гордости, либо соглашается с ним.

В завершении беседы Сократ произносит монолог о превосходстве любви духовной перед любовью плотской.

Никерат

Никерат гордится тем, что знает наизусть «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

На это Сократ ему оппонирует, что эти произведения знают наизусть любой из рапсодов — «самый глупый род людей». При этом он указывает, что одно дело знать произведение наизусть, а другое — проникнуть в его «сокровенный смысл», чего по мнению Сократа Никерату не удалось.

Критобул

Критобул гордится своей красотой.

На это Сократ полушутливо замечает, что «его глаза прекраснее, так как они видят вкось, будучи навыкате», «его ноздри открыты не вниз, а вверх и соответственно воспринимает запах со всех сторон» и в то же время «его приплюснутый нос не служит препятствием глазам».

Каллий

Каллий считает, что делает людей справедливыми.

В то время как вы спорите о том, что такое справедливость, я делаю людей справедливее.
— Как же мой дорогой? — спросил Сократ.
— Я даю деньги, клянусь Зевсом.
Тут встал Антисфен и изобличающе спросил его:
— Как по-твоему, Каллий, люди носят справедливость в душе или в кошельке?
— В душе, — отвечал Каллий.
— И ты, давая деньги в кошелёк, делаешь душу справедливее?
— Конечно.
— Как же?
— Люди, зная, что у них есть на что купить всё необходимое для жизни, не хотят совершать преступлений и тем подвергать себя опасности.
— Отдают ли они тебе, что получат? — спросил Антисфен.
— Клянусь Зевсом, — отвечал Каллий, — конечно, нет.
— Что же? Вместо денег платят благодарностью?
— Клянусь Зевсом, — отвечал он, — даже и этого нет, напротив некоторые становятся даже неприязненнее, чем до получения.
— Удивительно, сказал Антисфен, — ты можешь их делать справедливыми ко всем, а к себе самому не можешь.

Хармид

Хармид, который потерял своё состояние вследствие Пелопоннесской войны, говорит, что гордится своей бедностью. При этом он сравнивает свою жизнь, когда был богатым и когда стал бедным. Если раньше ему приходилось бояться всех и отовсюду — грабежа, пожара, сикофантов, то сейчас ему ничего не грозит, он может распоряжаться своим временем как сам захочет и вообще чувствует себя намного лучше.

Антисфен

Антисфен, будучи бедняком, гордится своим богатством. При этом богатством он называет то состояние, которое достаточно для человека, а бедностью, соответственно, то которое недостаточно. При этом он приводит в пример многих «богатейших» людей, у которых имеется «очень тяжёлая болезнь». С ними происходит что-то похожее на то, «как если бы человек много имел, много ел, но никогда не был бы сыт». В противоположность им Антисфен рад своему положению, так как у него есть всё, что ему необходимо.

Гермоген

Гермоген гордится добродетелью и своими друзьями.

Автолик и Ликон

Ликон гордится своим сыном Автоликом. На вопрос Автолику «не гордится ли он своей победой», тот отвечает, что более всего гордится своим отцом. При этом сам Ликон признаёт, что он «богаче всех на свете».

Сократ

Сам Сократ гордится своим искусством обучать людей тому, чтобы они начинали нравиться другим, в шутку называя его «сводничеством». В завершение беседы Сократ произносит монолог о превосходстве любви духовной над любовью плотской.

См. также

Пир (Платон)

Ссылка

[ancientrome.ru/antlitr/ksenoph/index.htm Пир] (перевод С. И. Соболевского)

Напишите отзыв о статье "Пир (Ксенофонт)"

Отрывок, характеризующий Пир (Ксенофонт)

– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
– Да, ma chere, – сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. – Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба то? – сказал граф вопросительно.