Подводные лодки типа U

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
<th colspan="3" align="center" style="color: white; height: 20px; background: navy;font-size: 110%;">История корабля</th> <th colspan="3" align="center" style="color: white; height: 20px; background: navy;font-size: 110%;">Силовая установка</th> </tr><tr> <td colspan="3"> Двухвальная дизель-электрическая, с полным электродвижением
  • 2 дизеля по 614 л. с.
  • 2 генератора
  • 2 электромотора по 825 л. с.</td>
<th colspan="3" align="center" style="height: 20px; background: navy;font-size: 90%;"> Категория на Викискладе</th>
ПЛ типа «U»
U / V class
HMS Upholder, 1940
Государство флага Великобритания
Норвегия
Польша
Свободная Франция
Нидерланды
СССР СССР
Греция
Дания
Спуск на воду 1939 (головной корабль)
Выведен из состава флота 1948 (Норвегия 1956)
Современный статус выведены из боевого состава
Основные характеристики
Тип корабля Средняя ДПЛ
Обозначение проекта «U»
Главный конструктор Вильямсон (1935-1938); Памплин (1938-1940)
Скорость (надводная) 11,25 узла (I и II); 12,75 (III)
Скорость (подводная) 9 узлов
Рабочая глубина погружения 61 м (I и II); 91 м (III)[1]
Предельная глубина погружения 106 м
Автономность плавания Дальность плавания надводная: 3800 миль 10-узловым ходом (I и II): 5000 миль 10-узловым ходом (III); подводная: 120 миль 2-уз ходом [1]
Экипаж 31 человек (I); 33 (II); 37 (III)[2]
Стоимость £202 000 (в ценах 1939 г)[3]
Размеры
Водоизмещение надводное 630 т (I); 658 т (II); 662 т (III)[1]
Водоизмещение подводное 730 т (I); 740 т (II и III)[1]
Длина наибольшая (по КВЛ) 58,22 м (I): 60,05 (II); 62,48 (III)[1]
Ширина корпуса наиб. 4,9 м (I); 4,88 (II и III)[1]
Средняя осадка (по КВЛ) 4,62 м
Вооружение
Артиллерия 12-фн или 76-мм палубное орудие, 3 × 7,62-мм зенитных пулемета[2]
Торпедно-
минное вооружение
4 носовых внутренних ТА и 2 наружных ТА (I), общий запас 10 торпед (I);

4 носовых внутренних ТА, запас 8 торпед (II, III)[1]; (HMS Ursula: 8 торпед или 6 мин)

Подводные лодки типа UПодводные лодки типа U

Подводные лодки типа U (англ. U class) — тип британских средних подводных лодок, строившийся в 19391945 годах. Один из самых многочисленных и успешных типов военного времени. Часто группу III этого типа, сходную по конструкции, выделяют в тип V. Лодки первых двух групп получали в основном названия, начинающиеся на U, группы III на V. Но в обоих случаях были исключения.





История постройки

Исходно (1935) лодки типа U задумывались как учебные, для тренировки противолодочных кораблей. Поэтому вооружение вначале не предусматривалось. Их прототипом были лодки типа H времен Первой мировой войны. Позже Адмиралтейство включило требование установки торпедных аппаратов (ТА). Скоро тип развился во вполне успешную боевую лодку, несмотря на небольшие размеры, скорость и дальность плавания.

Большинство лодок строились компанией Vickers-Armstrong, и большинство на её верфи в Барроу-и-Фирнесс. Группа I (3 лодки) была заказана по программе 1936 года. Только они были боеготовы к началу войны. Их боевое использование выявило недостатки, как-то: развитая надстройка в носу (для внешних ТА) создавала высокую носовую волну, заметную даже на перископной глубине которая, из-за довольно короткого перископа, была всего 3,66 м. Та же надстройка ухудшала управляемость в подводном положении. Винты сильно кавитировали и повышали шумность, демаскируя лодку. Шеститорпедный залп, весьма мощный для средней лодки, означал резкую потерю веса при выстреле: лодку было трудно удержать от самопроизвольного всплытия. Срочно добавленная 12-фунтовая палубная пушка была непопулярна у моряков. HMS Ursula получила более тяжелое 3-дюймовое (76-мм) орудие, но лишний вес заставил усилить палубные конструкции и в результате уменьшить запас торпед до 8. Две другие, HMS Undine и HMS Unity, были к тому времени потеряны.

Очевидным решением было снять внешние торпедные аппараты. Что и было проделано для группы II (46 единиц). Из II группы 12 лодок строились по срочной военной программе 1939 года, а следующие 34 по военным программам 1940 и 1941 годов. Форма надстройки в носу была изменена, а волнорезные щиты ТА сняты, чтобы исключить отказы в бою. В результате носовая волна исчезла, подводная управляемось улучшилась, а подводная скорость упала на 0,25 уз, но это сочли приемлемым. Длина кормовой оконечности (и общая длина) увеличилась на 1,5 м, а конструкция винтов и кормовой оконечности изменилась, что позволило отчасти сократить шумы. 12-фн пушка осталась стандартным палубным орудием, хотя Unbeaten и Unique получили 76-мм.

Лодки группы III (21 единица) строились по срочным военным программам 1941−1942 годов. Всего было заказано 33 единицы, из них 12 отменены. Это был окончательный вариант типа U. Корпус удлиннили еще больше, чтобы уменьшить все еще не изжитый шум винтов. Большая длина и более мощные дизеля дали прибавку в скорости. Была полностью переделана носовая оконечность, седловатость верхней палубы удалена. Кроме прямого наклонного форштевня, силуэт группы III был характерен мачтой нового выдвижного устройства — радара и радиопеленгатора. Начиная с HMS Umpire, появился сварной набор, а толщина обшивки прочного корпуса увеличилась.

Конструкция

Лодки типа U, в отличие от остальных британских (не считая малосерийных и экспериментальных), имели однокорпусную конструкцию с укороченной в корме надстройкой. Такая конструкция уменьшала лобовое сопротивление, и что еще важнее, время погружения (до 40 секунд из крейсерского положения). Расплатой была теснота внутри и не везде оптимальная форма прочного корпуса. Кроме того, отмечались трудности работы кормовой швартовной партии, особенно в темноте.[3] Все цистерны, в том числе балластные, пришлось размещать в прочном корпусе. Так, в центральном посту побортно размещались ЦГБ средней группы, отнимая и без того малое пространство. Из балластных цистерн имелись: 6 ЦГБ в трех группах, 2 дифферентовочные, 1 уравнительная и 1 ЦБП. Приводы всех закрытий цистерн и приводы рулей были гидравлическими. Позже часть балластных цистерн были переделаны в балластно-топливные, что позволило довести запас топлива с 38 до 55 тонн и тем увеличить дальность плавания.

Прочный корпус делился на 6 отсеков: I — торпедных аппаратов; II — запасных торпед и помещение ко­манды; III — аккумуляторный; IV — центральный пост (и второй аккумуляторный); V — отсек главных механизмов; VI — кормовой (вспомогательных механизмов). Корпус имел 4 внешних люка, из них 2 были приспособлены для шлюзования.[3] Межотсечные переборки плоские; прочность ниже, чем у обшивки прочного корпуса. Лодки типа U так и не перешли на полностью сварные корпуса, хотя с 1942 стали строиться лодки с клепаной обшивкой и сварным набором. Это позволило сэкономить вес набора и за счет него утолстить листы обшивки. В результате рабочую глубину довели до 91 м.

Радикальной для того времени была схема движения. Главные дизели работали только на электрический генератор. Винты всегда приводились в движение электромоторами. Это позволило избежать сложных передач и муфт для подключения/отключения дизелей и моторов, а значит отказаться от множества демпфирующих опор и фундаментов, и связанных с ними шумов и вибраций.

Аккумуляторные батареи размещались в двух соседних отсеках (III и IV) что снижало живучесть. Ограждение горизонтальных рулей отсутствовало, а ограждение вертикального руля было тросовым. Носовые горизонтальные рули (НГР) в нерабочем положении не убирались в надстройку, а складывались кверху, при этом их края выступали выше верхней палубы. Такая конструкция создавала опасность повреждения волной, но была проще и дешевле в исполнении. Однако среди гидроакустического и навигационного вооружения были гирокомпас, гидроакустическая станция ASDIC, прибор торпедной стрельбы (ТАС) и система беспузырной стрельбы. По мере поступления на флот радара, его получали лодки II и III групп.

Служба

Всего было построено 70 лодок типа U. Большинство из них вошли в состав Королевского флота. Помимо Великобритании, лодки типа U использовали Норвегия (6), Польша (2), Голландия (1), СССР (3), голлистская «Свободная Франция» (3), Дания (3) и Греция (6).

К началу войны только 3 лодки первой группы были полностью готовы. Все находились в метрополии. По мере вступления в строй новых единиц, они направлялись в основном в Средиземное море, и пополняли 10 флотилию с базой на Мальту. Часть оставалась в Северном море и Атлантике. На других театрах лодки данного типа не применялись.

Средиземное море

Именно в Средиземноморье лодки типа U проявили себя больше всего. Здесь добился своих 20 побед HMS Upholder (лейтенант-коммандер Ванклин, англ. Malcolm David Wanklyn). В их числе 2 надводных корабля и 3 подводные лодки. В заметных количествах лодки начали поступать на Мальту с начала 1941 года. В первые два месяца прибыли 10 лодок типа U, командование базой принял коммандер Симпсон (англ. G. W. G. «Shrimp» Simpson). Результаты не замедлили сказаться: в феврале HMS Upright единственной торпедой потопил итальянский крейсер «Армандо Диас». В марте военный кабинет расширил зону неограниченной подводной войны на весь путь ливийских конвоев, что улучшило условия для атак. 5 марта P31 (HMS Uproar) потопил 5000-тонный транспорт не пользуясь перископом, только по данным ASDIC. Поскольку атака была выполнена днем, при тихой погоде и гладком море, она считается уникальной.[1]

С началом немецкой кампании против Советского Союза бо́льшая часть немецкой авиации была переброшена на Восточный фронт. Кроме того, начала приносить плоды расшифровка немецкой радиосвязи. Все это способствовало успехам подводников. Но чтобы не раскрывать сверхсекретный источник, приходилось принимать особые меры. Так, каждый вскрытый конвой сначала облетала авиация, чтобы создать видимость обнаружения с воздуха.

Благодаря успехам разведки крупная победа выпала HMS Unique. В августе итальянцы собрали большой конвой на Триполи, но его состав, время выхода и курс стали известны. Несколько лодок были направлены на перехват. Конвой был хорошо защищен кораблями и с воздуха. Лейтенанту Кершоу (англ. John Bertram de Betham Kershaw) понадобилось немалое умение, чтобы проникнуть внутрь охранения и потопить войсковой транспорт Esperia (11 850 тонн). Во время атаки два корабля охранения прошли непосредственно над лодкой.

1 сентября 1941 мальтийские лодки были сведены в 10-ю флотилию, её возглавил недавно произведенный в кэптены Симпсон. Флотилия стала самой знаменитой среди подводников, но она же понесла самые тяжелые потери. В сентябре, опять благодаря отличной работе разведки, был выявлен еще один большой конвой. Получив от авиации подтверждение о его выходе, Симпсон приказал HMS Upholder, HMS Upright, HMS Unbeaten и HMS Ursula образовать завесу. В конвой входили три крупных войсковых транспорта: Oceania, Neptunia, Vulcania. Охранение состояло из 6 эсминцев. Unbeaten первым обнаружил конвой и доложил о контакте по радио, затем начал маневрировать, пытаясь сблизиться. Лучше расположенный Upholder дал полный залп, и по одной торпеде попало в совместившиеся в прицеле Oceania и Neptunia. Первый остался без хода, второй затонул немедленно. Upholder перезарядил аппараты и добил Oceania, как раз когда с тем же намерением подошел Unbeaten. В это время Ursula с большой дистанции атаковала Vulcania, но промахнулась.

Подводники имели успехи и в борьбе с боевыми кораблями. В декабре HMS Urge повредил новейший итальянский линкор Vittorio Veneto. Четырехторпедный залп с дистанции 3000 ярдов дал одно попадание в районе первой башни. Линкор был выведен из строя более чем на 3 месяца.

Во второй половине 1941 года британцы потеряли на театре 6 лодок (в том числе 4 типа U). За это же время прибыли 13 новых, и общая численность дошла до 28. Весь 1941 год Средиземноморский театр поглощал большинство вступавших в строй лодок.

Они всерьез подорвали снабжение немецко-итальянской группировки в Северной Африке. К концу года немцы начали реагировать на потери. В сентябре в Средиземном море появились их лодки, начались бомбардировки Мальты и минные постановки вокруг острова. Результат сказался немедленно: в ноябре был потоплен HMS Ark Royal — единственный британский авианосец на театре, авиация на Мальте была разгромлена, потери подводных лодок выросли, крейсера и эсминцы покинули остров. Но сама реакция немцев говорит об успехах британских лодок.

В 1942 году немецкое сопротивление достигло высшей точки. В феврале на итальянские противолодочные корабли начали поступать гидроакустические станции (ГАС) немецкого производства, а Италия начала программу их массового строительства. Тогда же из Канала были переброшены по суше торпедные катера, которые вскоре выставили вокруг Мальты более 500 мин. Три британские лодки были повреждены бомбами в базе.

Но лодки продолжали действовать. 5 января 1942 снова отличился Upholder. На этот раз он последней торпедой потопил итальянскую лодку St. Bon. При этом выстрел был сделан без помощи ТАС, на глаз, в момент когда противник полным ходом сближался, ведя артиллерийской огонь. 12 января Unbeaten двумя попаданиями из четырехторпедного залпа потопил немецкую U-374. Кроме того, 6 транспортов были потоплены или повреждены. В январе же была потреяна на мине лодка типа Т. В феврале Upholder записал на счет два из шести потопленных транспортов. Но начала приносить плоды немецкая ГАС. Две лодки (в том числе P38) были потоплены, в обоих случаях участвовал вооруженный ею итальянский миноносец Circe.

В марте Upholder опять добился успеха, потопив свою третью подводную лодку, Tricheco. 1 апреля 1942 года в районе острова Стромболи Urge двумя торпедами с большой дистанции потопил итальянский лёгкий крейсер Giovanni delle Bande Nere. Но в апреле из своего 25-го похода не вернулся Upholder (вероятно, потоплен 14 апреля). Его потеря пришла в самое тяжелое время и стала ударом для подводников и всего флота.

В конечном счете минные поля и истощение ПВО, особенно авиации, сделали базирование подводных лодок на Мальту невозможным. После того, как были потоплены все тральщики, 10-й флотилии пришлось оставить остров. При отходе погибли на минах 2 лодки, в том числе 27 апреля Urge. Последней в мае ушла HMS Una.

Общая численность лодок в апреле упала до 12, хотя из метрополии прибыли 11 новых лодок типа U. Часть более старых вернулись для ремонта. При всем этом, подводные лодки (всех типов) смогли потопить транспорты суммарным тоннажом свыше 118 000 т, легкий крейсер, эсминец и 6 подводных лодок. Но для общей картины это было немного: всего 6 % грузов, предназначенных Африканскому корпусу, не достигали цели.

На случай возможного вторжения на Мальту с моря потребовалось слежение за итальянскими военно-морскими базами. Лодки стали патрулировать подходы к ним. В марте находившаяся в патруле P36, своевременно донесла о выходе линкоров из Таранто, что привело к бою в заливе Сырт.

Полагая что Мальта как оперативная база разгромлена, Люфтваффе в мае 1942 вернулась на Восточный фронт. Эта ошибка оказалась критической. С прибытием новых лодок, выходом из ремонта старых, пополнением авиации и ослаблением давления на остров лодки вернулись. После трехмесячного отсутствия к июлю их численность выросла до 23. Новые командиры показали себя заметно агрессивнее. HMS Vampire потопил свою первую жертву тараном, а Unbroken не раз применял палубное орудие.

Проводка конвоев снабжения на Мальту превратилась в боевую операцию. Привлекались и подводные лодки. Так, для прикрытия с севера пути следования «Пьедестала» были развернуты 9 лодок, включая 7 типа U. Unbroken перехватил возвращавшийся в Мессину крейсер Bolzano и добился попадания. В результате крейсер был вынужден выброситься на мель, и вышел из строя до конца войны.

В октябре 1942 г большинство лодок были отведены с позиций для подготовки высадки союзников в Северной Африке. Но оставшиеся в море показали некоторые успехи: 12 потопленных транспортов и эсминец ценой двух потерянных лодок, включая Unique. В ходе самой высадки лодки использовались очень интенсивно: они не только прикрывали участки высадки в Средиземном море (со стороны Атлантики действовали в основном американцы), но и блокировали базы итальянского флота плюс Тулон. В декабре ими было потоплено 16 транспортов, и еще несколько авиацией. За ноябрь-декабрь было потеряно 4 британских лодки, в том числе Unbeaten, Utmost и P48. Итальянцы сумели все же доставить 60 690 тонн грузов в Тунис.

Первая половина 1943 года знаменовала конец итальянских коммуникаций в Средиземноморье. Совместными действиями всех родов сил они были окончательно прерваны. Основную роль в этом сыграли лодки типов U и S. Они потопили 47 транспортов и много маломерных судов. Это составило 29 % потерь итальянцев в транспортном тоннаже. Были и победы над боевыми кораблями. Самой прмечательной стало потопление в январе в районе Маритимо эсминца Bombardieri подводной лодкой HMS United. После этого лодка выдержала 36-часовую атаку глубинными бомбами. Когда командир открыл люк после всплытия, у людей началась рвота от кислородного отравления.[1]

После капитуляции Италии пути снабжения через Средиземное море были обеспечены. Большинство лодок типа U были переброшены в Британию и нацелены на немецкие подводные лодки. Большие лодки, например типа Т, отправились на Дальний Восток.

Северное море

В 1940 году лодки типа U не показали многого. Unity, находясь в завесе у рифа Хорн, не обнаружила немецкие корабли, вышедшие для вторжения в Норвегию; она не вернулась из похода, так как затонула от столкновения с торговым судном. Вообще за 1940 предъявить им было практически нечего. Но и лодок к тому времени было еще мало.

Когда в 1944 году немецкие лодки лишились баз в Бискае, они переместились в Норвегию. На опушке норвежских шхер и охотились на них британские подводники. Здесь в феврале 1945 HMS Venturer потопил подводной атакой немецкую U-864.

Представители

Первая группа (I)

Название Спуск на воду Вступление в строй Вывод из состава флота Примечания
HMS Undine 5 октября 1937 21 августа 1938 7 января 1940 Повреждена немецкими кораблями, затоплена
командой у о. Гельголанд
HMS Unity 16 февраля 1938 5 октября 1938 29 апреля 1940 Затонула в результате столкновения с сухогрузом Atle Jarl на р. Тайн, 29 апреля 1940
HMS Ursula 16 февраля 1938 20 декабря 1938 26 июня 1944 Передана советскому ВМФ 26 июня 1944, переименована В-4, возвращена Великобритании в начале 1950, в строй не вводилась. Отправлена на слом в мае 1950

Вторая группа (II)

Название Спуск на воду Вступление в строй Вывод из состава флота Примечания
HMS Umpire 30 декабря 1940 10 июля 1941 Затонула от столкновения с траулером Peter Hendriks в Северном море, 19 июля 1941
HMS Una 10 июня 1941 27 сентября 1941 ноябрь 1945 Продана на слом, 11 апреля 1949
HMS Unbeaten 9 июля 1940 10 ноября 1940 Потоплена по ошибке британской авиацией 11 ноября 1942, в Бискайском заливе
HMS Undaunted 20 августа 1940 30 декабря 1940 11 мая 1941 Потоплена, вероятно на мине в районе Триполи, в мае 1941
HMS Union 1 октября 1940 22 февраля 1941 22 июля 1941 Потоплена итальянским кораблем к северу от Триполи, 20 июля 1941
HMS Unique 6 июня 1940 27 сентября 1940 24 октября 1942 Потоплена, вероятно на мине в Бискайском заливе, около 10 октября 1942
HMS Upholder 8 июля 1940 31 октября 1940 Самая успешная британская лодка времен войны. Потоплена в Средиземном море, между 11 и 14 апреля 1942, вероятно надводными кораблями
HMS Upright 21 апреля 1940 3 сентября 1940 19 декабря 1945 Отправлена на слом, март 1946
HMS Urchin 30 сентября 1940 19 января 1941, повторно 3 августа 1946 декабрь 1948 Строилась как HMS Urchin, но после спуска передана польскому флоту. Вошла в строй 19 января 1941 как ORP Sokół. Возвращена Великобритании 27 июля 1945. Вошла в строй 3 августа 1946 как HMS Urchin. Выведена из состава флота в декабре 1948. Отправлена на слом в сентябре 1949
HMS Urge 19 августа 1940 12 декабря 1940 6 мая 1942 Потоплена итальянским самолетом в районе Рас-Халиль, 29 апреля 1942[4]
HMS Usk 7 июня 1940 11 октября 1940 3 мая 1941 Потоплена, вероятно на мине в районе мыса Бон, не ранее 25 апреля 1941
HMS Utmost 20 апреля 1940 17 августа 1940 Потоплена итальянским кораблем к западу от Сицилии, 25 ноября 1942

Третья группа (III)

Поскольку было построено множество лодок типа U, стало трудно подбирать названия на U. Вряд ли когда-нибудь еще будет, например, корабль с названием HMS Unbridled. Часть лодок стали получать названия, начинающиеся на V. Но и среди них случались «неудобные». Часть вообще имели только номера, пока специальным приказом Адмиралтейство не распорядилось наименовать их все. Но шесть были потеряны, так и не успев получить официальных названий.

Название Спуск на воду Вступление в строй Вывод из состава флота Примечания
HMS Uproar 27 ноября 1940 2 апреля 1941 Исходно называлась P31, переименована в Ullswater в феврале 1943 , затем в HMS Uproar в апреле 1943. Продана на слом, 13 февраля 1946
HMS P32 15 декабря 1940 3 мая 1941 Потоплена на мине в 15 милях к ENE от Триполи, 18 августа 1941. 2 человека спаслись
HMS P33 28 января 1941 30 мая 1941 20 августа 1941 Потоплена итальянскими кораблями 18 августа (по другим данным, 23 августа) 1941
HMS P36 28 апреля 1941 24 сентября 1941 Повреждена бомбежкой и села на грунт в гавани Валетты, 1 апреля 1942. Поднята 7 августа 1958. Затоплена в районе Мальты 22 августа 1958.
HMS P38 9 июля 1941 17 октября 1941 Потоплена итальянскими кораблями к востоку от Триполи 23 февраля 1942
HMS P39 23 августа 1941 16 ноября 1941 Повреждена авиацией в базе на Мальте; высажена на мель в Калькаре и закамуфлирована; уничтожена повторным налетом 26 марта 1942
HMS P47 / HNLMS Dolfijn 27 июля 1942 не вводилась Передана Нидерландам 23 сентября 1942. Вошла в строй как HNLMS Dolfijn 8 октября 1942; исключена из списков в декабре 1946; отправлена на слом в мае 1952
HMS P48 15 апреля 1942 18 июня 1942 5 января 1943 Потоплена итальянскими кораблями в Тунисском заливе 25 декабря 1942
HMS Ultimatum 11 февраля 1941 29 июля 1941 Продана на слом 23 декабря 1949, разобрана в 1950
HMS Umbra 15 марта 1941 2 сентября 1941 9 июля 1946 Продана на слом 9 июля 1946, разобрана в Блайте
HMS Unbending 12 мая 1941 5 ноября 1941 Отправлена на слом в мае 1950
HMS P41 24 августа 1941 не вводилась Передана Норвегии 7 декабря 1941. Вошла в строй 12 декабря 1941 как KNM Uredd; Потоплена на мине в районе Будё 24 февраля 1943
HMS Unbroken 4 ноября 1941 29 января 1942, повторно 1949 26 июня 1944, повторно 9 мая 1950 Передана советскому ВМФ 26 июня 1944, переименована В-2, возвращена Королевскому флоту в 1949, вошла в строй как HMS Unbroken. Списана и отправлена на слом 9 мая 1950
HMS Unison 5 ноября 1941 19 февраля 1942 26 июня 1944 Передана советскому ВМФ 26 июня 1944, переименована В-3, возвращена Великобритании в 1949, в строй не вводилась. Отправлена на слом в мае 1950
HMS United 18 декабря 1941 2 апреля 1942 Отправлена на слом 12 февраля 1946
HMS Unrivalled 16 февраля 1942 3 мая 1942 Отправлена на слом 22 января 1946
HMS Unruffled 19 декабря 1941 9 апреля 1942 Отправлена на слом в январе 1946
HMS Unruly 28 июля 1942 3 ноября 1942 Отправлена на слом в феврале 1946
HMS Unseen 16 апреля 1942 2 июля 1942 Отправлена на слом в сентябре 1949
HMS P52 11 октября 1942 не вводилась Передана Польше. Вошла в строй 16 декабря 1942 как ORP Dzik; служила до 25 июля 1947. Возвращена Великобритании, передана Дании. Вошла в строй в июле 1947 как U 1; переименована в Springeren в 1950. Возвращена Великобритании в 1957, отправлена на слом в апреле 1958
HMS Ultor 12 октября 1942 31 декабря 1942 Отправлена на слом 22 января 1946
HMS Unshaken 17 февраля 1942 21 мая 1942 Отправлена на слом в марте 1946
HMS Unsparing 28 июля 1942 29 ноября 1942 Отправлена на слом в 1946
HMS Usurper 24 сентября 1942 2 февраля 1943 12 октября 1943 Потоплена, вероятно немецким кораблем 3 октября 1943 в Лигурийском море
HMS Universal 10 ноября 1942 8 марта 1943 Отправлена на слом в феврале 1946, разобрана в июне в Милфорд Хейвен
HMS Untamed / HMS Vitality 8 декабря 1942 14 апреля 1943, повторно июль 1943 30 мая 1943, повторно 13 февраля 1946 Затонула во время тренировочного погружения 30 мая 1943 в устье Клайда; поднята 5 июля 1943, введена в строй в июле как HMS Vitality; продана на слом 13 февраля 1946
HMS Untiring 20 января 1943 9 июня 1943 25 июля 1945 Передана Греции в 1945. Вошла в строй 25 июля 1945 как Ξιφίας («Ксифиас»),[5] по другим данным Αμφιτρίτη («Амфитрит»).[6] Возвращена Королевскому флоту 29 мая 1952; в строй не вводилась; потоплена в качестве подводной мишени 25 июля 1957
HMS Varangian 4 апреля 1943 10 июля 1943 Отправлена на слом 1 июня 1949
HMS Uther 3 апреля 1943 15 августа 1943 февраль 1950 Отправлена на слом в апреле 1950
HMS Unswerving 19 июля 1943 3 октября 1943 10 июля 1946 Отправлена на слом в июле 1949
HMS Vandal 19 июля 1943 20 февраля 1943 Строилась как HMS Unbridled. Переименована перед вступлением в строй. Затонула во время тренировочного выхода 24 февраля 1943 от неизвестных причин. Обнаружена в июне 1994 на глубине 100 м.
HMS Upstart 24 ноября 1942 3 апреля 1943 25 июля 1945 Передана Греции в 1945. Вошла в строй 25 июля 1945 как Αμφιτρίτη («Амфитрит»). Возвращена Королевскому флоту в 1952; в строй не вводилась; потоплена в качестве подводной мишени 29 июля 1959
HMS Varne / KNM Ula 22 января 1943 не вводилась Строилась как HMS Varne. Передана Норвегии в апреле 1943. Вошла в строй 3 апреля 1943 как KNM Ula. Продана на слом в декабре 1965; разобрана в 1966 в Гамбурге
HMS Vox / FFL Curie 23 января 1943 повторно, июль 1946 Передана «Свободной Франции» после спуска. Вошла в строй 2 мая 1943 как Curie; Возвращена Королевскому флоту в июле 1946; восстановлена как HMS Vox. Отправлена на слом в мае 1949
HMS Venturer 4 мая 1943 19 августа 1943 1946 9 февраля 1945 подводной атакой потопила немецкую U-864. Продана Норвегии в 1946. Вошла в строй как KNM Utstein; исключена из списков в январе 1964; отправлена на слом
HMS Viking 3 мая 1943 30 августа 1943 1946 Продана Норвегии в 1946. Вошла в строй как KNM Utvær
HMS Vampire 20 июля 1943 13 ноября 1943 Отправлена на слом в марте 1950
HMS Veldt / RHS Pipinos 19 июля 1943 не вводилась Передана Греции; вошла в строй 1 ноября 1943 как Πιπίνος («Пипинос»). Возвращена Королевскому флоту 10 декабря 1957; отправлена на слом 23 февраля 1958
HMS Vox (P73) 28 сентября 1943 30 декабря 1943 Отправлена на слом 19 мая 1946 в Кочине, Индия
HMS Vigorous 15 октября 1943 13 января 1944 Продана на слом 23 декабря 1949
HMS Virtue 29 ноября 1943 29 февраля 1944 Отправлена на слом 19 мая 1946 в Кочине, Индия
HMS Visigoth 30 ноября 1943 9 марта 1944 Продана на слом в марте 1949. Разобрана в апреле 1950
HMS Vivid 15 сентября 1943 19 января 1944 Отправлена на слом в октябре 1950
HMS Voracious 11 ноября 1943 13 апреля 1944 Отправлена на слом 19 мая 1946 в Кочине, Индия
HMS Vulpine 28 декабря 1943 2 июня 1944 1947 Передана Дании; вошла в строй в 1947 как Storen. Возвращена Королевскому флоту в 1958; отправлена на слом в июне 1959
HMS Upshot 24 марта 1944 13 мая 1944 Отправлена на слом 22 ноября 1949
HMS Urtica 23 марта 1944 20 июня 1944 На октябрь 1945 в активном составе не числилась. Отправлена на слом в марте 1950.
HMS Vineyard / FFL Doris 8 мая 1944 1 августа 1944 Передана «Свободной Франции» после достройки. Вошла в строй как Doris. Возвращена Королевскому флоту 18 ноября 1947. Отправлена на слом в июне 1950
HMS Variance / KNM Utsira 22 мая 1944 24 августа 1944 Передана Норвегии 24 августа 1944. Вошла в строй как KNM Utsira; Отправлена на слом в Гамбурге в 1956
HMS Vengeful 20 июля 1944 16 октября 1944 Передана Греции в 1945 . Возвращена Королевскому флоту в 1957; отправлена на слом 22 марта 1958
HMS Vineyard / FFL Morse 19 августа 1944 1 декабря 1944 Передана «Свободной Франции» после достройки. Вошла в строй как Morse. Возвращена Королевскому флоту 17 сентября 1946. Передана Дании в 1947, вошла в строй как Saelen. Возвращена Королевскому флоту 16 января 1958. Отправлена на слом в августе 1958
HMS Virulent 23 мая 1944 1 октября 1944 Передана Греции; Вошла в строй в мае 1946 как Αργοναύτης («Аргонавтос»). Формально возвращена Королевскому флоту 3 октября 1958. Во время буксировки с Мальты в Тайн 15 декабря 1958 оборвала буксир; подобрана испанскими рыбаками и отбуксирована в Пасахес 6 января 1959. Продана на слом в Испании и разобрана в апреле 1961
HMS Volatile 20 июня 1944 4 ноября 1944 май 1946 Передана Греции. Вошла в строй в мае 1946 как Τρίαινα («Триаина»). Возвращена Королевскому флоту 3 октября 1958. Отправлена на слом 23 декабря 1958
HMS Votary 21 августа 1944 13 декабря 1944 июль 1946 Передана Норвегии в июле 1946. Вошла в строй как KNM Uthaug
HMS Vagabond 19 сентября 1944 27 февраля 1945 Продана на слом в 1949. Разобрана 26 января 1950

Кроме того, 4 лодки были отменены и разобраны на стапеле:

  • HMS Veto (P88),
  • HMS Virile (P89),
  • HMS Upas (P92).

Еще 17 лодок отменены и не закладывались:

  • HMS Visitant (P91),
  • HMS Ulex (P93),
  • HMS Utopia (P94),
  • HMS Vantage,
  • HMS Vehement (P25),
  • HMS Venom (P27),
  • HMS Verve (P28),
  • HMS Unbridled (P11),
  • HMS Upward (P16),

и 8 единиц, не получивших названия.

Напишите отзыв о статье "Подводные лодки типа U"

Ссылки

  • [www.uboat.net/allies/warships/class.html?ID=50 U class]
  • [wunderwaffe.narod.ru/WeaponBook/U_V/index.htm Титушкин С. И. Английские подводные лодки типов «U» и «V»]

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Innes McCartney. British Submarines 1939−1945. Osprey Pub., Oxford-New York, 2006. ISBN 1-84603-007-2
  2. 1 2 [uboat.net/allies/warships/class.html?ID=50 U class Submarines]
  3. 1 2 3 [wunderwaffe.narod.ru/WeaponBook/U_V/01.htm Английские подводные лодки типов «U» и «V»]
  4. [www.rnsubmus.co.uk/general/losses.htm#urge Submarine losses 1904 to present day]
  5. [www.uboat.net/allies/warships/ship/3564.html HMS Untiring]
  6. [archive.is/20120708200926/home.cogeco.ca/~gchalcraft/sm/page29.html British submarines of World War II. Untiring to Urge.]

Отрывок, характеризующий Подводные лодки типа U

– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Через неделю в Москве уже было пятнадцать тысяч жителей, через две было двадцать пять тысяч и т. д. Все возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12 го года.
Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, что делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтобы увозить по деревням все, что было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, что могли, в свои ставки; хозяева домов забирали все то, что они находили и других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.
Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.
Французы застали Москву хотя и пустою, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесел, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары – большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец все слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.
Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял он богатство Москвы и правильную жизнь города.
Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый – кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, – домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики – с разных сторон, как кровь к сердцу, – приливали к Москве.
Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждаемы к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые, чинились погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службу во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дома те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.


В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву, и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; все кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, что он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем нибудь. Он на все вопросы, которые ему делали, – важные или самые ничтожные, – отвечал одинаково неопределенно; спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? – он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.
О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.
На третий день своего приезда в Москву он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея часто занимали Пьера и теперь с новой живостью пришли ему в голову. Узнав за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем не сгоревшем доме на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.
Дорогой к княжне Марье Пьер не переставая думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.
«Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» – думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных и вместе с тем столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.
В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволили пройти в свои комнаты и принимают по воскресеньям.
– Доложи; может быть, примут, – сказал Пьер.
– Слушаю с, – отвечал официант, – пожалуйте в портретную.
Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.
В невысокой комнатке, освещенной одной свечой, сидела княжна и еще кто то с нею, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки. Кто такие и какие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», – подумал он, взглянув на даму в черном платье.
Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.
– Да, – сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо, после того как он поцеловал ее руку, – вот как мы с вами встречаемся. Он и последнее время часто говорил про вас, – сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.
– Я так была рада, узнав о вашем спасенье. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. – Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что то сказать; но Пьер перебил ее.
– Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, – сказал он. – Я считал его убитым. Все, что я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым… Какая судьба!
Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласково любопытный взгляд, устремленный на него, и, как это часто бывает во время разговора, он почему то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье – милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.
Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала:
– Вы не узнаете разве?
Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз.
«Но нет, это не может быть, – подумал он. – Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавелая дверь, – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.
В первую же минуту Пьер невольно и ей, и княжне Марье, и, главное, самому себе сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее – яснее, чем самыми определенными словами, – он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.
«Нет, это так, от неожиданности», – подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.
Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемой: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые и печально вопросительные.
Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим все ее лицо.


– Она приехала гостить ко мне, – сказала княжна Марья. – Граф и графиня будут на днях. Графиня в ужасном положении. Но Наташе самой нужно было видеть доктора. Ее насильно отослали со мной.
– Да, есть ли семья без своего горя? – сказал Пьер, обращаясь к Наташе. – Вы знаете, что это было в тот самый день, как нас освободили. Я видел его. Какой был прелестный мальчик.
Наташа смотрела на него, и в ответ на его слова только больше открылись и засветились ее глаза.
– Что можно сказать или подумать в утешенье? – сказал Пьер. – Ничего. Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?
– Да, в наше время трудно жить бы было без веры… – сказала княжна Марья.
– Да, да. Вот это истинная правда, – поспешно перебил Пьер.
– Отчего? – спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру.
– Как отчего? – сказала княжна Марья. – Одна мысль о том, что ждет там…
Наташа, не дослушав княжны Марьи, опять вопросительно поглядела на Пьера.
– И оттого, – продолжал Пьер, – что только тот человек, который верит в то, что есть бог, управляющий нами, может перенести такую потерю, как ее и… ваша, – сказал Пьер.
Наташа раскрыла уже рот, желая сказать что то, но вдруг остановилась. Пьер поспешил отвернуться от нее и обратился опять к княжне Марье с вопросом о последних днях жизни своего друга. Смущение Пьера теперь почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя.
Княжна Марья неохотно, как это всегда бывает, начала рассказывать про то положение, в котором она застала князя Андрея. Но вопросы Пьера, его оживленно беспокойный взгляд, его дрожащее от волнения лицо понемногу заставили ее вдаться в подробности, которые она боялась для самой себя возобновлять в воображенье.
– Да, да, так, так… – говорил Пьер, нагнувшись вперед всем телом над княжной Марьей и жадно вслушиваясь в ее рассказ. – Да, да; так он успокоился? смягчился? Он так всеми силами души всегда искал одного; быть вполне хорошим, что он не мог бояться смерти. Недостатки, которые были в нем, – если они были, – происходили не от него. Так он смягчился? – говорил Пьер. – Какое счастье, что он свиделся с вами, – сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами.
Лицо Наташи вздрогнуло. Она нахмурилась и на мгновенье опустила глаза. С минуту она колебалась: говорить или не говорить?
– Да, это было счастье, – сказала она тихим грудным голосом, – для меня наверное это было счастье. – Она помолчала. – И он… он… он говорил, что он желал этого, в ту минуту, как я пришла к нему… – Голос Наташи оборвался. Она покраснела, сжала руки на коленах и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить:
– Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, – говорила она, дрожа и задыхаясь. И, не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: все то, что она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославль.
Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.
Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.
Этот мучительный и радостный рассказ, видимо, был необходим для Наташи.
Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.
За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.
– Да вот и все, все… – сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и с стоном не то боли, не то печали вырвалась из комнаты.
Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг один остался во всем мире.
Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.
Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.
– Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста, посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.
Прежде чем Пьер вышел, княжна сказала ему:
– Это в первый раз она так говорила о нем.


Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках – совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе, очевидно, в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что, кроме горя, есть и радости.
– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.
Наташа улыбнулась и хотела что то сказать.
– Нам рассказывали, – перебила ее княжна Марья, – что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?
– А я стал втрое богаче, – сказал Пьер. Пьер, несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его дела, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.
– Что я выиграл несомненно, – сказал он, – так это свободу… – начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.
– А вы строитесь?
– Да, Савельич велит.
– Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.
– Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.
– Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья.
Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.
– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья.
Пьер засмеялся.
– Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе.
Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.
– Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?
Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.
Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.
Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом:
– Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги…
Пьер покраснел и замялся.
– Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня.