Покупка Гадсдена

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Покупка Гадсдена (англ. Gadsden Purchase) — приобретённая в 1853 году Соединёнными Штатами у Мексики территория площадью 120 тыс. км²[1]. Стоимость сделки — 10 миллионов долларов США. Приобретённые земли расположены южнее реки Гила и западнее Рио-Гранде. В настоящее время составляют часть штатов Аризона и Нью-Мексико. Это последнее по времени серьёзное расширение континентальной территории Соединённых штатов, окончательно сформировавшее их границу с Мексикой.

Основной причиной приобретения земель был разработанный проект трансокеанской железной дороги, которая должна была пройти в этих местах. Кроме того, сохранялись натянутые отношения с руководством Мексики, недовольным размером суммы, полученной от США по договору Гваделупе-Идальго. Джеймс Гадсден (англ. James Gadsden), имевший финансовые интересы в реализации железнодорожного проекта, по поручению президента США Франклина Пирса заключил с представителями Мексики эту сделку.

Сделка предполагала также строительство на мексиканской территории трансокеанического канала на Теуантепекском перешейке. Это условие так никогда и не было реализовано.

Первоначальные планы США предусматривали также покупку более обширных территорий, включающих полуостров Калифорния, пустыню Сонора и земли к югу от Рио-Гранде. Но это вызвало противодействие антирабовладельческих сенаторов в Конгрессе, которые боялись излишнего усиления Юга, так как колонизация Аризоны происходила в основном из рабовладельческих штатов.

Новая уступка земель положила начало закату карьеры мексиканского лидера Антонио Санта-Анны. Народ Мексики расценил сделку как предательство национальных интересов.

Напишите отзыв о статье "Покупка Гадсдена"



Примечания

  1. Гадсдена договор 1853 — статья из Большой советской энциклопедии.

См. также

Отрывок, характеризующий Покупка Гадсдена

С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.
В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорила, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous meme, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque ne Charon». [войдите сами в себя и в эту лодку и постарайтесь, чтобы эта лодка не сделалась для вас лодкой Харона.] Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места, и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить восемьсот тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на него.