Поляков, Дмитрий Фёдорович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
Дмитрий Федорович Поляков
Имя при рождении:

Дмитрий Фёдорович Поляков

Род деятельности:

разведчик, педагог, двойной агент

Место рождения:

Старобельск, Ворошиловградская область, Украинская ССР

Место смерти:

Москва, СССР

Награды и премии:

ордена Отечественной войны и Красной Звезды; в 1988 лишён всех государственных наград

Дми́трий Фёдорович Поляко́в (1921—1988) — советский разведчик и военный педагог. Генерал-майор (по другим данным генерал-лейтенант[1]) ГРУ. На протяжении более 20 лет являлся тайным агентом американской разведки. Расстрелян 15 марта 1988 года.





Биография

Родился в 1921 году на Украине. После окончания средней школы в 1939 году поступил в артиллерийское училище. Участник Великой Отечественной войны с 22.06.1941 года, воевал на 3-м Украинском, Карельском и Западном фронтах. За мужество и героизм награждён орденами Отечественной войны 2-й степени [2] и Красной Звезды[3] за уничтожение 1 ПТО, 3 арт.батарей, 1 минометной батареи и 60 солдат противника. Войну закончил в звании майора и в должности старшего помощника начальника разведотделения штаба артиллерии 26-й армии.

Член ВКП(б) с 1942 года.

В послевоенные годы закончил Академию имени Фрунзе, курсы Генштаба и был направлен в Главное разведывательное управление (ГРУ). C мая 1951 по июль 1956 года в звании подполковника работал в США под прикрытием должности офицера для поручений при представительстве СССР в Военно-штабном комитете ООН. В те годы у Полякова родился сын, который через три месяца заболел трудноизлечимой болезнью. Для спасения ребёнка была нужна сложная операция стоимостью 400 долларов. Денег у Полякова не хватало, и он обратился за материальной помощью к резиденту ГРУ генерал-майору И. А. Склярову. Тот сделал запрос в Центр, но руководство ГРУ отказало в этой просьбе. Сын вскоре умер.

В 1959 году вернулся в Нью-Йорк в звании полковника под прикрытием должности начальника секретариата представительства СССР при Военно-штабном комитете ООН (реальная должность — заместитель резидента ГРУ по нелегальной работе в США).

8 ноября 1961 года по собственной инициативе предложил сотрудничество ФБР, назвав на первой встрече шесть фамилий шифровальщиков, работавших в советских загранпредствительствах в США. Позднее объяснял свой поступок идеологическим несогласием с политическим режимом в СССР. На одном из допросов заявил, что хотел «помочь западной демократии избежать натиска хрущёвской военной и внешнеполитической доктрины»[4]. ФБР присвоило Д. Ф. Полякову оперативный псевдоним «Топхэт» (от англ. tophat — цилиндр). На второй встрече с фэбээровцами 26 ноября 1961 г. назвал 47 фамилий советских разведчиков ГРУ и КГБ, работавших в то время в США. На встрече 19 декабря 1961 г. сообщил данные о нелегалах ГРУ и офицерах, поддерживавших с ними связь. На встрече 24 января 1962 г. выдал американских агентов ГРУ, остальных советских нелегалов, о которых он умолчал на предыдущей встрече, работавших с ними офицеров нью-йоркской резидентуры ГРУ, дал наводки на некоторых офицеров на предмет их возможной вербовки. На встрече 29 марта 1962 г. опознал на фотографиях советских дипломатов и сотрудников советских представительств в США, показанных агентами ФБР, известных ему разведчиков ГРУ и КГБ. На последней встрече 7 июня 1962 г. выдал нелегалку Мэйси (капитан ГРУ М. Д. Доброва) и передал ФБР переснятый секретный документ ГРУ «Введение к организации и проведению секретной работы», позднее включённый в учебное пособие ФБР по подготовке контрразведчиков в качестве отдельного раздела. Дал согласие на сотрудничество в Москве уже с ЦРУ США, где ему присвоили оперативный псевдоним «Бурбон». 9 июня 1962 г. Поляков отплыл в Европу на борту «Куин Элизабет».

Вскоре по возвращении в Москву был назначен на должность старшего офицера третьего управления ГРУ. Ему поручили с позиций Центра курировать деятельность разведаппаратов ГРУ в Нью-Йорке и Вашингтоне. Планировался в третью командировку в США на должность старшего помощника военного атташе при посольстве СССР в Вашингтоне. Провёл в Москве несколько тайниковых операций, передавая ЦРУ секретную информацию (в частности, переснял и передал телефонные справочники Генерального штаба Вооружённых Сил СССР и ГРУ).

После упоминания фамилии Полякова в газете «Лос-Анджелес таймс» в отчёте о судебном процессе над выданными им нелегалами Саниными, руководством ГРУ было признано невозможным дальнейшее использование Полякова по американской линии. Поляков был переведён в управление ГРУ, которое занималось разведкой в странах Азии, Африки и Ближнего Востока. В 1965 году был назначен на должность военного атташе при посольстве СССР (резидента ГРУ) в Бирме. В августе 1969 года вернулся в Москву, где в декабре был назначен исполняющим обязанности начальника направления, которое занималось организацией разведработы в КНР и подготовкой нелегалов для заброски в эту страну. Затем стал начальником этого направления.

В 1973 году был направлен в качестве резидента в Индию, в 1974 году получил звание генерал-майора. В октябре 1976 вернулся в Москву, где был назначен на должность начальника третьего разведывательного факультета Военно-дипломатической академии, оставшись при этом в резерве назначения на должности военного атташе и резидента ГРУ. В середине декабря 1979 года вновь выехал в Индию на прежнюю должность военного атташе при посольстве СССР (старшего оперативного начальника разведаппаратов ГРУ Генштаба в Бомбее и Дели, отвечающего за стратегическую военную разведку в Юго-Восточном регионе).

Служил в должности начальника факультета Военной академии Советской Армии[5].

В 1980 году по состоянию здоровья вышел в отставку. После ухода на пенсию генерал Поляков стал работать вольнонаёмным в управлении кадров ГРУ, получив доступ к личным делам всех сотрудников[6].

На неоднократные предложения переехать в США Поляков отвечал отказом: «Не ждите меня. Я никогда не приеду в США. Я делаю это не для вас. Я делаю это для своей страны. Я родился русским и умру русским».[7]

Был арестован 7 июля 1986 года. 27 ноября 1987 года Военной коллегией Верховного суда СССР был приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 15 марта 1988 года. Официальная информация о приговоре и его исполнении появилась в советской печати лишь в 1990 году. А в мае 1988 президент США Рональд Рейган во время переговоров с М. С. Горбачёвым озвучил предложение американской стороны помиловать Д. Полякова, либо обменять его на кого-либо из арестованных в США советских разведчиков, но просьба запоздала[8][9].

По основной версии, причиной разоблачения Полякова стала информация тогдашних сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса или сотрудника ФБР Роберта Ханссена, сотрудничавших с КГБ СССР[10].

По имеющейся в открытых источниках информации за время сотрудничества передал ЦРУ информацию о девятнадцати советских разведчиках-нелегалах, действовавших в западных странах, о ста пятидесяти иностранцах, сотрудничавших с разведслужбами СССР и о примерно 1500 действующих сотрудников разведслужб СССР. В сумме — 25 ящиков секретных документов в период с 1961 по 1986 год.

В искусстве

См. также

Напишите отзыв о статье "Поляков, Дмитрий Фёдорович"

Литература

  • Дегтярёв К. «СМЕРШ». — М.: Яуза, Эксмо, 2009. — С. 630-632. — 736 с. — (Энциклопедия спецслужб). — 4000 экз. — ISBN 978-5-699-36775-7.
  • Лемехов О. И., Прохоров Д. П. Перебежчики. Заочно расстреляны. — М.: Вече, АРИА-АиФ, 2001. — (Особый архив). — 464 с. — ISBN 5-7838-0838-5 («Вече»), ISBN 5-93229-120-6 (ЗАО «АРИА-АиФ»).

Примечания

  1. Военно-исторический журнал, 2005, № 9, с. 52
  2. [pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhdenie42534925/ Память народа :: Документ о награде :: Поляков Дмитрий Федорович, Орден Отечественной войны II степени]. pamyat-naroda.ru. Проверено 24 ноября 2015.
  3. [pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhdenie21663277/ Память народа :: Документ о награде :: Поляков Дмитрий Федорович, Орден Красной Звезды]. pamyat-naroda.ru. Проверено 24 ноября 2015.
  4. [zn.ua/SOCIETY/shpion,_za_kotorym_ohotilis_chetvert_veka-23984.html Шпион, за которым охотились четверть века] // Зеркало недели. — № 12. — 24 марта 2001.
  5. [aravidze.narod.ru/s8/bezr3335.htm Владимир Безрученко. Разведчик — предателю: «Честь имею!»]
  6. [zn.ua/ARCHIVE/krotov_i_pidzhakov_gotovyat_v_konservatorii-12279.html «Кротов» и «пиджаков» готовят в «консерватории»] // Зеркало недели. — № 29. — 18 июля 1998.
  7. О. И. Лемехов, Д. П. Прохоров «Перебежчики. Заочно расстреляны». — серия Особый архив. — Москва: Вече; АРИА-АиФ, 2001 г. — 464 с.
  8. [www.fssb.su/history/history-traitors/10-dose-predateli-perebezhchiki-i-izmenniki.html Досье: предатели, перебежчики и изменники]
  9. [www.vesti.ru/videos?vid=489786 Вести. Ру — Найти и обезвредить. Кроты. (видео)]
  10. [www.svobodanews.ru/content/article/24193248.html Об Эдварде Ли Ховарде]

Ссылки

  • [nvo.ng.ru/spforces/2003-04-18/7_gulev.html В единоборстве с «кротом»] (рус.)
  • [www.time.com/time/magazine/article/0,9171,164863,00.html Death of The Perfect Spy] (англ.)
  • [www.gwu.edu/~nsarchiv/coldwar/interviews/episode-21/grimes1.html Интервью с Сенди Граймс] (англ.)
  • [web.archive.org/web/20081109081547/www.zn.ua/3000/3150/30497/ Шпион, за которым охотились четверть века // Владимир Галайко]

К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

  • pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhdenie21663277/

Отрывок, характеризующий Поляков, Дмитрий Фёдорович

Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и ее большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, что этот солдат с резким голосом, и эта то вся история и этот то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и все в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраняться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо. Оно бы не болело, оно было бы здорово, ежели б они не тянули его; но нельзя было избавиться от них.
Он открыл глаза и поглядел вверх. Черный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел свое худое желтое тело.
«Никому не нужен я! – думал Ростов. – Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда то дома, сильный, веселый, любимый». – Он вздохнул и со вздохом невольно застонал.
– Ай болит что? – спросил солдатик, встряхивая свою рубаху над огнем, и, не дожидаясь ответа, крякнув, прибавил: – Мало ли за день народу попортили – страсть!
Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с теплым, светлым домом, пушистою шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» думал он.
На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова.



Князь Василий не обдумывал своих планов. Он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не один и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались. Он не говорил себе, например: «Этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне 40 тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было.
Пьер был у него под рукою в Москве, и князь Василий устроил для него назначение в камер юнкеры, что тогда равнялось чину статского советника, и настоял на том, чтобы молодой человек с ним вместе ехал в Петербург и остановился в его доме. Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненной уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал всё, что было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери. Ежели бы князь Василий обдумывал вперед свои планы, он не мог бы иметь такой естественности в обращении и такой простоты и фамильярности в сношении со всеми людьми, выше и ниже себя поставленными. Что то влекло его постоянно к людям сильнее или богаче его, и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми.
Пьер, сделавшись неожиданно богачом и графом Безухим, после недавнего одиночества и беззаботности, почувствовал себя до такой степени окруженным, занятым, что ему только в постели удавалось остаться одному с самим собою. Ему нужно было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем то главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть. Все эти разнообразные лица – деловые, родственники, знакомые – все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашей необыкновенной добротой» или «при вашем прекрасном сердце», или «вы сами так чисты, граф…» или «ежели бы он был так умен, как вы» и т. п., так что он искренно начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более, что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен. Даже люди, прежде бывшие злыми и очевидно враждебными, делались с ним нежными и любящими. Столь сердитая старшая из княжен, с длинной талией, с приглаженными, как у куклы, волосами, после похорон пришла в комнату Пьера. Опуская глаза и беспрестанно вспыхивая, она сказала ему, что очень жалеет о бывших между ними недоразумениях и что теперь не чувствует себя вправе ничего просить, разве только позволения, после постигшего ее удара, остаться на несколько недель в доме, который она так любила и где столько принесла жертв. Она не могла удержаться и заплакала при этих словах. Растроганный тем, что эта статуеобразная княжна могла так измениться, Пьер взял ее за руку и просил извинения, сам не зная, за что. С этого дня княжна начала вязать полосатый шарф для Пьера и совершенно изменилась к нему.
– Сделай это для нее, mon cher; всё таки она много пострадала от покойника, – сказал ему князь Василий, давая подписать какую то бумагу в пользу княжны.
Князь Василий решил, что эту кость, вексель в 30 т., надо было всё таки бросить бедной княжне с тем, чтобы ей не могло притти в голову толковать об участии князя Василия в деле мозаикового портфеля. Пьер подписал вексель, и с тех пор княжна стала еще добрее. Младшие сестры стали также ласковы к нему, в особенности самая младшая, хорошенькая, с родинкой, часто смущала Пьера своими улыбками и смущением при виде его.
Пьеру так естественно казалось, что все его любят, так казалось бы неестественно, ежели бы кто нибудь не полюбил его, что он не мог не верить в искренность людей, окружавших его. Притом ему не было времени спрашивать себя об искренности или неискренности этих людей. Ему постоянно было некогда, он постоянно чувствовал себя в состоянии кроткого и веселого опьянения. Он чувствовал себя центром какого то важного общего движения; чувствовал, что от него что то постоянно ожидается; что, не сделай он того, он огорчит многих и лишит их ожидаемого, а сделай то то и то то, всё будет хорошо, – и он делал то, что требовали от него, но это что то хорошее всё оставалось впереди.
Более всех других в это первое время как делами Пьера, так и им самим овладел князь Василий. Со смерти графа Безухого он не выпускал из рук Пьера. Князь Василий имел вид человека, отягченного делами, усталого, измученного, но из сострадания не могущего, наконец, бросить на произвол судьбы и плутов этого беспомощного юношу, сына его друга, apres tout, [в конце концов,] и с таким огромным состоянием. В те несколько дней, которые он пробыл в Москве после смерти графа Безухого, он призывал к себе Пьера или сам приходил к нему и предписывал ему то, что нужно было делать, таким тоном усталости и уверенности, как будто он всякий раз приговаривал:
«Vous savez, que je suis accable d'affaires et que ce n'est que par pure charite, que je m'occupe de vous, et puis vous savez bien, que ce que je vous propose est la seule chose faisable». [Ты знаешь, я завален делами; но было бы безжалостно покинуть тебя так; разумеется, что я тебе говорю, есть единственно возможное.]
– Ну, мой друг, завтра мы едем, наконец, – сказал он ему однажды, закрывая глаза, перебирая пальцами его локоть и таким тоном, как будто то, что он говорил, было давным давно решено между ними и не могло быть решено иначе.
– Завтра мы едем, я тебе даю место в своей коляске. Я очень рад. Здесь у нас всё важное покончено. А мне уж давно бы надо. Вот я получил от канцлера. Я его просил о тебе, и ты зачислен в дипломатический корпус и сделан камер юнкером. Теперь дипломатическая дорога тебе открыта.
Несмотря на всю силу тона усталости и уверенности, с которой произнесены были эти слова, Пьер, так долго думавший о своей карьере, хотел было возражать. Но князь Василий перебил его тем воркующим, басистым тоном, который исключал возможность перебить его речь и который употреблялся им в случае необходимости крайнего убеждения.
– Mais, mon cher, [Но, мой милый,] я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего. Никогда никто не жаловался, что его слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты всё сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. – Князь Василий вздохнул. – Так так, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет. Ах да, я было и забыл, – прибавил еще князь Василий, – ты знаешь, mon cher, что у нас были счеты с покойным, так с рязанского я получил и оставлю: тебе не нужно. Мы с тобою сочтемся.
То, что князь Василий называл с «рязанского», было несколько тысяч оброка, которые князь Василий оставил у себя.
В Петербурге, так же как и в Москве, атмосфера нежных, любящих людей окружила Пьера. Он не мог отказаться от места или, скорее, звания (потому что он ничего не делал), которое доставил ему князь Василий, а знакомств, зовов и общественных занятий было столько, что Пьер еще больше, чем в Москве, испытывал чувство отуманенности, торопливости и всё наступающего, но не совершающегося какого то блага.
Из прежнего его холостого общества многих не было в Петербурге. Гвардия ушла в поход. Долохов был разжалован, Анатоль находился в армии, в провинции, князь Андрей был за границей, и потому Пьеру не удавалось ни проводить ночей, как он прежде любил проводить их, ни отводить изредка душу в дружеской беседе с старшим уважаемым другом. Всё время его проходило на обедах, балах и преимущественно у князя Василия – в обществе толстой княгини, его жены, и красавицы Элен.