Померанц, Григорий Соломонович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Григорий Соломонович Померанц
Место рождения:

Вильна, Литва

Научная сфера:

философия, культурология, эссеистика

Место работы:

ИНИОН

Альма-матер:

ИФЛИ

Награды и премии:

Григо́рий Соломо́нович Помера́нц (13 марта 1918 года, Вильна — 16 февраля 2013 года, Москва[1]) — российский философ, культуролог, писатель, эссеист. Член Академии гуманитарных исследований.





Биография

Родился в Вильно в незадолго до того провозгласившей независимость Литве, в семье бухгалтера Шлойме (Соломона) Померанца и актрисы Полины Померанц (урождённой Гинзбург).[2] В доме говорили на идише, польском и русском языках.[3] Жил с матерью, пока в 1925 году семья не воссоединилась в Москве (отец бежал из Польши и поселился там ещё в 1922 году).[4]

С детства был дружен с одноклассником Владимиром Орловым, впоследствии журналистом. После развода родителей, жил с отцом; мать уехала в Харьков, где поступила актрисой в Харьковский государственный еврейский театр (Харьковский ГОСЕТ), а в 1934 году — в Киевский государственный еврейский театр (Киевский ГОСЕТ).[5][6][7]

В 1940 году окончил литературный факультет ИФЛИ. В 1940—1941-м учебном году читал лекции в Тульском педагогическом институте.

После начала войны подал заявление в военкомат добровольцем, но из-за ограничения по зрению его не призвали сразу. До призыва был в гражданской обороне — охранял обувную фабрику. [8] 16 октября 1941 года был принят в ополчение в Коммунистические батальоны, сформированные по дороге на Шереметьево у деревни Новые Луки.[2]

В середине января 1942 года в рядах 3-й Московской Коммунистической дивизии (добровольческой), ставшей к этому моменту 130-й стрелковой, был направлен на Северо-Западный фронт, под Старую Руссу. В первых числах февраля 1942 года был контужен и ранен в ногу при бомбёжке во время пребывания в медсанбате, где ему «обрабатывали царапину»[9].

Летом 1942 прибыл в 258-ю стрелковую дивизию (2-го формирования), где был зачислен в трофейную команду и, вследствие ранения оставшись хромым, прикомандирован к редакции дивизионной газеты в качестве литсотрудника[10]. Осенью 1942 года вступил в ВКП(б) и был назначен комсоргом управления дивизии (собирал членские взносы и писал рекомендации в партию от имени общего собрания)[11].

Как указывает в своих воспоминаниях Померанц, «практически никто мной не руководил. Раз в две недели я приезжал в редакцию (помыться в тыловой баньке)». Дивизия в это время воевала под Сталинградом — 4 мая 1943 года за проявленный героизм она стала 96-й гвардейской стрелковой дивизией. 5 мая 1943 года, в День печати, награждён медалью «За боевые заслуги». До весны 1944 года служил в редакции литературным сотрудником. Во время доформирования дивизии в Белоруссии формально зачисляется сержантом в 291-й гвардейский стрелковый полк, а затем переходит на лейтенантскую должность комсорга в стрелковый батальон и становится младшим лейтенантом — после Сталинграда партработникам не рекомендовалось поднимать цепи в атаку[12].

Летом, получив звание младшего лейтенанта, перешёл на должность парторга в 3-й батальон 291-го гвардейского стрелкового полка и вновь начал участвовать в боевых действиях. Дивизия в это время участвовала в освобождении Белоруссии, дойдя до Бреста и вступив на территорию Польши. 15 сентября 1944 28-ю армию, в состав которой входила 96-я гв. с. д., вывели в резерв Ставки ВГК, а 13 октября она была передана 3-му Белорусскому фронту, в составе которого участвовала в наступлении в Восточной Пруссии. В октябре 1944 года получил второе ранение в левую руку (осколки повредили палец и ладонь). Во время пребывания в госпитале был награждён орденом «Красной Звезды»[13]. Выписавшись из медсанбата был направлен литературным сотрудником дивизионной газеты в 61-ю стрелковую дивизию, где вскоре получил второй орден от начальника политотдела и звание лейтенанта. Описывая обстоятельства получения ордена в своей автобиографии, Г. С. Померанц приводит монолог начальника политотдела: «„Что ж тебе за три года ничего не дали?“ (глядя на мою пустую грудь, — медали „За боевые заслуги“ я не носил) и выписал мне орден».

После войны

В декабре 1945 года был исключён из партии за «антисоветские разговоры», демобилизован и возвратился в Москву, где работал в «Союзпечати». В 1949 году арестован по обвинению в антисоветской деятельности, осуждён на 5 лет.[4] В лагере до 1953 года, после освобождения три года работал учителем в станице Шкуринской в Краснодарском крае, а после реабилитации в 1956 году (так и не восстановившись в партии) — библиографом в отделе стран Азии и Африки в ИНИОН РАН.

Участник диссидентского движения. Как публицист Померанц стал заметен в диссидентских кругах после его антисталинистского доклада «[www.igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/pomerants/publ/vchk-cat-names-pomer-moral_image.html Нравственный облик исторической личности]», прочитанного в Институте философии 3 декабря 1965 г.; впрочем, доклад, из цензурных соображений, был по выражению автора намеренно составлен «на марксистском языке»; позднее Померанц считал его устаревшимК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4890 дней].

Впоследствии Померанц вёл многолетнюю заочную полемику с Солженицыным, отстаивая ценности либерализма и духовной автономии личности против того, что он считает «почвенническим утопизмом» и национализмом писателя. Было замечено и его распространявшееся в списках эссе [www.igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/pomerants/publ/vchk-cat-names-pomer-publ-qadrial.html Квадрильон]. Как философ, Померанц считал религию и глубинную философию основами человеческого бытия. Путём выхода из духовных и политических кризисов современности он полагал «отказ от наукообразных и мифологизирующих идеологий, „самостоянье“ личности в религии и культуре, путь вглубь себя взамен растворения в массе»[14]. Вместе со второй женой Зинаидой Миркиной вёл собственный религиозно-философский семинар в Москве.

Умер 16 февраля 2013 года в Москве, на 95-м году жизни.[15]

Семья

Диссертации

Первая кандидатская диссертация (курсовая работа) была написана Г. С. Померанцем ещё до начала Великой Отечественной войны; в ней рассматривались произведения Ф. М. Достоевского. Но в 1949 году, после ареста по обвинению в антисоветской деятельности, диссертация была ликвидирована «как документ, не относящийся к делу»[17].

Вторая кандидатская диссертация «Некоторые течения религиозного нигилизма» была написана Померанцем в 1968 году. На 500 страницах текста рассматривалась по большей части буддийская школа дзэн. Диссертация стала первым советским научным текстом, описывающим данную школу настолько подробно. Но перед самым началом защиты в Институте востоковедения Академии наук Померанц поставил свою подпись в защиту участников демонстрации 25 августа 1968 года против введения в Чехословакию войск СССР, состоявшейся на Красной площади. После этого защита не состоялась по формальной причине «отсутствия кворума в Учёном совете», фактической причиной стал «приказ сверху». Автореферат диссертации, однако, был уже опубликован и позднее его активно использовал Андрей Тарковский при работе над «Сталкером»[17][18].

В дальнейшем Померанц отказался от новых попыток написания диссертаций.

Награды

Библиография

  • Некоторые вопросы восточного религиозного нигилизма. Автореферат диссертации на соискание звания кандидата философских наук. М., 1968.
  • Неопубликованное. Мюнхен: Посев, 1972.
  • Открытость бездне: этюды о Достоевском. Нью-Йорк, 1989.
  • Померанц Г. С. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. — М.: Советский писатель, 1990. — 384 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-265-01527-2.
  • Г. Померанц. Выход из транса. — Юрист., 1995. — С. 576. — 11 000 экз. — ISBN 5-7357-0028-5.
  • Зинаида Миркина, Григорий Померанц. Великие религии мира. — Рипол., 1995. — С. 406. — ISBN 5-87907-016-6.
  • Григорий Померанц. Страстная односторонность и бесстрастие духа. — Университетская книга., 1998. — С. 618. — ISBN 5-7914-0035-7.
  • Григорий Померанц. Записки гадкого утёнка. — Российская политическая энциклопедия., 2003. — С. 464. — ISBN 5-8243-0430-0.
  • Григорий Померанц. Следствие ведет каторжанка. — ПИК., 2004. — С. 288. — ISBN 5-7358-0270-4.
  • Померанц Г. С. [library.khpg.org/files/docs/1424334409.pdf Некоторые течения восточного религиозного нигилизма: Дисс.] / под общ. ред. М. А. Блюменкранца. — Харьков: Права человека, 2015. — 312 с. — ISBN 978-617-7266-11-1.

Биографические очерки и мемуары:

  • [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_book340d.html?id=86776&aid=55 Записки гадкого утёнка (автобиография).] — М.: Московский рабочий, 1995; 2-е издание. — М.: Росспэн, 2003.

Статьи

  • [www.delphis.ru/journal/article/odinoko-procherchennyi-put Одиноко прочерченный путь] // Дельфис № 29(1/2002)
  • Басё и Мандельштам // Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Востока. М., 1970. С. 195—202.
  • [www.delphis.ru/journal/article/dialog-religioznykh-kultur-ili-k-chitatelyam-nashei-knigi Диалог религиозных культур, или к читателям нашей книги] // Дельфис № 11(3/1997)
  • Дзэн // Дебитор — Евкалипт. — М. : Советская энциклопедия, 1972. — (Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров ; 1969—1978, т. 8).</span>
  • Дзэн и его наследие // Народы Азии и Африки, 1964, № 4.
  • [elibrary.ru/item.asp?id=9936537 Европейское наследие в становлении глобального диалога культур] // Актуальные проблемы Европы. — Институт научной информации по общественным наукам РАН, 2000. — № 2. — С. 15—35. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0235-5620&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0235-5620].
  • Парадоксы дзен (О течении буддизма) // Наука и религия. — 1989. — № 5.
  • Традиция и непосредственность в буддизме чань (дзэн). // Роль традиций в истории и культуре Китая. М., 1972.

Напишите отзыв о статье "Померанц, Григорий Соломонович"

Примечания

  1. [www.pravmir.ru/skonchalsya-filosof-grigorij-pomeranc/ Скончался философ Григорий Померанц]. «Православие и мир» (16 февраля 2013). Проверено 16 февраля 2013. [www.webcitation.org/6Ej6kglGm Архивировано из первоисточника 26 февраля 2013].
  2. 1 2 [magazines.russ.ru/vestnik/2008/22/po2.html Григорию Соломоновичу Померанцу исполняется 90 лет]
  3. [magazines.russ.ru/znamia/2004/8/pom11.html Григорий Померанц «Живучесть древних основ»]
  4. 1 2 [almanah-dialog.ru/authors/authors_rus/gp Диалог: Григорий Померанц]
  5. [www.jewukr.org/observer/eo2003/page_show_ru.php?id=466 Киевский государственный еврейский театр: Полина Померанц]
  6. [klezmer.com.ua/news1/news19.php Моисей Лоев «Воспоминания о Киевском Государственном Еврейском Театре имени Шолом-Алейхема: Поля Померанц»]
  7. [www.proza.ru/2012/11/25/1747 Эмиль Каганов «Еврейские театры»]
  8. «Записки гадкого утёнка»: «В райвоенкомате мне предложили ждать повестки (рядовой необученный, ограниченно годный по зрению). Я пошёл в комсомольский комитет ИФЛИ, попросил взять меня снова на учёт (накануне войны я снялся и прикрепился по месту жительства, как все лица без постоянной работы). Меня послали сперва подсобным рабочим на 24-й завод — там что-то строили, потом охранять обувную фабрику».
  9. «Записки гадкого утёнка»: «Наконец, хлопнуло по заду, как бы палкой. Я встал и пошел на перевязку. На медпункте залепили царапину. Вдруг раздался ужасный грохот, одна из потолочных балок рухнула, голову моего напарника сразу залило кровью, он дико закричал; а меня стукнуло по обеим рукам и по ноге. И вот теперь навалился страх. Показалось, что сейчас непременно крыша обрушится на голову. Судорожным рывком, как обезглавленная курица, я выскочил из избы, схватился за столбик крыльца и больше не мог сделать ни шагу. Онемела раненая нога».
  10. «Записки гадкого утёнка»: «Беребисский задумался; видимо, перед его умственным взором развернулось штатное расписание. Потом в глазах мелькнуло „эврика“: „Я вас прикомандирую к редакции с зачислением в трофейную команду“».
  11. «Записки гадкого утёнка»: «В это самое тягостное для меня время помначполитотдела по комсомолу, высокий красивый юноша, весь в блестящих ремнях, вдоль, поперек и крест-накрест, предложил мне стать комсоргом управления дивизии. Новые обязанности мои были несложны: один раз в месяц собрать членские взносы и иногда написать рекомендацию в партию от имени общего собрания (которое я ни разу не собирал). За взносами я заходил в штаб дивизии (комсомолец-переводчик), в прокуратуру (комсомолец-следователь)».
  12. «Записки гадкого утёнка»: «Незадолго до этого Черемисину кто-то указал, что человек ниоткуда, нигде не числящийся, в армии невозможен, и меня оформили сержантом, командиром отделения 291 гв. с. п. Сержант с наганом — это не хуже, чем младший лейтенант с автоматом (Ванька-взводный). Вполне гожусь на офицерскую должность… я пошёл в политотдел и написал заранее обдуманный текст: „Прошу направить меня комсоргом стрелкового батальона“. Уже по лицу писаря я увидел, что дело мое в шляпе. Комсоргов стрелковых батальонов всегда не хватало. Должность эта была некадровая. Кадры имели звание старший лейтенант (бывшие политруки) или капитан (бывшие старшие политруки). А комсорг стрелкового батальона — только лейтенант. После Сталинграда политработникам не велено было подымать стрелковые цепи».
  13. «Записки гадкого утёнка»: «Из госпиталя я съездил в штаб армии, предъявил справку о награждении орденом Красной Звезды и получил знак. Одной здоровой рукой трудно было прикрепить звездочку к гимнастерке. Я положил её под подушку, пошёл обедать, и больше своего ордена не видел. Его украли».
  14. [pomeranz.ru/p/index.html см. на pomeranz.ru]
  15. [www.svoboda.org/content/article/24904413.html Не стало Григория Померанца] // Радио «Свобода», 17.02.2013
  16. [lenta.ru/articles/2013/02/19/pomerants/ «Он показал нам, как можно не лгать» Памяти Григория Померанца]. «Lenta.ru» (19 февраля 2013). Проверено 4 июля 2013. [www.webcitation.org/6HufkOPSj Архивировано из первоисточника 6 июля 2013].
  17. 1 2 В. Ойвин. [www.portal-credo.ru/site/?act=rating&id=36 Померанц Григорий Соломонович — философ, культуролог и писатель]. Портал-Credo.ru (30 мая 2011). Проверено 19 ноября 2012. [www.webcitation.org/6CIBHOYdz Архивировано из первоисточника 19 ноября 2012].
  18. Е. Ямбург. [www.ogoniok.com/5038/11/ «Я был счастлив…»]. Огонёк (№ 11, 10—16 марта 2008 года). Проверено 19 ноября 2012. [www.webcitation.org/6CIBMF0GI Архивировано из первоисточника 19 ноября 2012].

Ссылки

Отрывок, характеризующий Померанц, Григорий Соломонович

– Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч или ваше сиятельство, – говорил он. – Обезлошадничал вовсе, на ярманку ехать уж ссудите, что можете.
И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему по тысяче и по две рублей.
Балага был русый, с красным лицом и в особенности красной, толстой шеей, приземистый, курносый мужик, лет двадцати семи, с блестящими маленькими глазами и маленькой бородкой. Он был одет в тонком синем кафтане на шелковой подкладке, надетом на полушубке.
Он перекрестился на передний угол и подошел к Долохову, протягивая черную, небольшую руку.
– Федору Ивановичу! – сказал он, кланяясь.
– Здорово, брат. – Ну вот и он.
– Здравствуй, ваше сиятельство, – сказал он входившему Анатолю и тоже протянул руку.
– Я тебе говорю, Балага, – сказал Анатоль, кладя ему руки на плечи, – любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи… На каких приехал? А?
– Как посол приказал, на ваших на зверьях, – сказал Балага.
– Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать. А?
– Как зарежешь, на чем поедем? – сказал Балага, подмигивая.
– Ну, я тебе морду разобью, ты не шути! – вдруг, выкатив глаза, крикнул Анатоль.
– Что ж шутить, – посмеиваясь сказал ямщик. – Разве я для своих господ пожалею? Что мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем.
– А! – сказал Анатоль. – Ну садись.
– Что ж, садись! – сказал Долохов.
– Постою, Федор Иванович.
– Садись, врешь, пей, – сказал Анатоль и налил ему большой стакан мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке.
– Что ж, когда ехать то, ваше сиятельство?
– Да вот… (Анатоль посмотрел на часы) сейчас и ехать. Смотри же, Балага. А? Поспеешь?
– Да как выезд – счастлив ли будет, а то отчего же не поспеть? – сказал Балага. – Доставляли же в Тверь, в семь часов поспевали. Помнишь небось, ваше сиятельство.
– Ты знаешь ли, на Рожество из Твери я раз ехал, – сказал Анатоль с улыбкой воспоминания, обращаясь к Макарину, который во все глаза умиленно смотрел на Курагина. – Ты веришь ли, Макарка, что дух захватывало, как мы летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А?
– Уж лошади ж были! – продолжал рассказ Балага. – Я тогда молодых пристяжных к каурому запрег, – обратился он к Долохову, – так веришь ли, Федор Иваныч, 60 верст звери летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз был. Бросил вожжи, держи, мол, ваше сиятельство, сам, так в сани и повалился. Так ведь не то что погонять, до места держать нельзя. В три часа донесли черти. Издохла левая только.


Анатоль вышел из комнаты и через несколько минут вернулся в подпоясанной серебряным ремнем шубке и собольей шапке, молодцовато надетой на бекрень и очень шедшей к его красивому лицу. Поглядевшись в зеркало и в той самой позе, которую он взял перед зеркалом, став перед Долоховым, он взял стакан вина.
– Ну, Федя, прощай, спасибо за всё, прощай, – сказал Анатоль. – Ну, товарищи, друзья… он задумался… – молодости… моей, прощайте, – обратился он к Макарину и другим.
Несмотря на то, что все они ехали с ним, Анатоль видимо хотел сделать что то трогательное и торжественное из этого обращения к товарищам. Он говорил медленным, громким голосом и выставив грудь покачивал одной ногой. – Все возьмите стаканы; и ты, Балага. Ну, товарищи, друзья молодости моей, покутили мы, пожили, покутили. А? Теперь, когда свидимся? за границу уеду. Пожили, прощай, ребята. За здоровье! Ура!.. – сказал он, выпил свой стакан и хлопнул его об землю.
– Будь здоров, – сказал Балага, тоже выпив свой стакан и обтираясь платком. Макарин со слезами на глазах обнимал Анатоля. – Эх, князь, уж как грустно мне с тобой расстаться, – проговорил он.
– Ехать, ехать! – закричал Анатоль.
Балага было пошел из комнаты.
– Нет, стой, – сказал Анатоль. – Затвори двери, сесть надо. Вот так. – Затворили двери, и все сели.
– Ну, теперь марш, ребята! – сказал Анатоль вставая.
Лакей Joseph подал Анатолю сумку и саблю, и все вышли в переднюю.
– А шуба где? – сказал Долохов. – Эй, Игнатка! Поди к Матрене Матвеевне, спроси шубу, салоп соболий. Я слыхал, как увозят, – сказал Долохов, подмигнув. – Ведь она выскочит ни жива, ни мертва, в чем дома сидела; чуть замешкаешься, тут и слезы, и папаша, и мамаша, и сейчас озябла и назад, – а ты в шубу принимай сразу и неси в сани.
Лакей принес женский лисий салоп.
– Дурак, я тебе сказал соболий. Эй, Матрешка, соболий! – крикнул он так, что далеко по комнатам раздался его голос.
Красивая, худая и бледная цыганка, с блестящими, черными глазами и с черными, курчавыми сизого отлива волосами, в красной шали, выбежала с собольим салопом на руке.
– Что ж, мне не жаль, ты возьми, – сказала она, видимо робея перед своим господином и жалея салопа.
Долохов, не отвечая ей, взял шубу, накинул ее на Матрешу и закутал ее.
– Вот так, – сказал Долохов. – И потом вот так, – сказал он, и поднял ей около головы воротник, оставляя его только перед лицом немного открытым. – Потом вот так, видишь? – и он придвинул голову Анатоля к отверстию, оставленному воротником, из которого виднелась блестящая улыбка Матреши.
– Ну прощай, Матреша, – сказал Анатоль, целуя ее. – Эх, кончена моя гульба здесь! Стешке кланяйся. Ну, прощай! Прощай, Матреша; ты мне пожелай счастья.
– Ну, дай то вам Бог, князь, счастья большого, – сказала Матреша, с своим цыганским акцентом.
У крыльца стояли две тройки, двое молодцов ямщиков держали их. Балага сел на переднюю тройку, и, высоко поднимая локти, неторопливо разобрал вожжи. Анатоль и Долохов сели к нему. Макарин, Хвостиков и лакей сели в другую тройку.
– Готовы, что ль? – спросил Балага.
– Пущай! – крикнул он, заматывая вокруг рук вожжи, и тройка понесла бить вниз по Никитскому бульвару.
– Тпрру! Поди, эй!… Тпрру, – только слышался крик Балаги и молодца, сидевшего на козлах. На Арбатской площади тройка зацепила карету, что то затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.
Дав два конца по Подновинскому Балага стал сдерживать и, вернувшись назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.
Молодец соскочил держать под уздцы лошадей, Анатоль с Долоховым пошли по тротуару. Подходя к воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался ему и вслед за тем выбежала горничная.
– На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, – сказала она.
Долохов остался у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил за угол и вбежал на крыльцо.
Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.
– К барыне пожалуйте, – басом сказал лакей, загораживая дорогу от двери.
– К какой барыне? Да ты кто? – запыхавшимся шопотом спрашивал Анатоль.
– Пожалуйте, приказано привесть.
– Курагин! назад, – кричал Долохов. – Измена! Назад!
Долохов у калитки, у которой он остановился, боролся с дворником, пытавшимся запереть за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием оттолкнул дворника и схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке.


Марья Дмитриевна, застав заплаканную Соню в коридоре, заставила ее во всем признаться. Перехватив записку Наташи и прочтя ее, Марья Дмитриевна с запиской в руке взошла к Наташе.
– Мерзавка, бесстыдница, – сказала она ей. – Слышать ничего не хочу! – Оттолкнув удивленными, но сухими глазами глядящую на нее Наташу, она заперла ее на ключ и приказав дворнику пропустить в ворота тех людей, которые придут нынче вечером, но не выпускать их, а лакею приказав привести этих людей к себе, села в гостиной, ожидая похитителей.
Когда Гаврило пришел доложить Марье Дмитриевне, что приходившие люди убежали, она нахмурившись встала и заложив назад руки, долго ходила по комнатам, обдумывая то, что ей делать. В 12 часу ночи она, ощупав ключ в кармане, пошла к комнате Наташи. Соня, рыдая, сидела в коридоре.
– Марья Дмитриевна, пустите меня к ней ради Бога! – сказала она. Марья Дмитриевна, не отвечая ей, отперла дверь и вошла. «Гадко, скверно… В моем доме… Мерзавка, девчонка… Только отца жалко!» думала Марья Дмитриевна, стараясь утолить свой гнев. «Как ни трудно, уж велю всем молчать и скрою от графа». Марья Дмитриевна решительными шагами вошла в комнату. Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в том самом положении, в котором оставила ее Марья Дмитриевна.
– Хороша, очень хороша! – сказала Марья Дмитриевна. – В моем доме любовникам свидания назначать! Притворяться то нечего. Ты слушай, когда я с тобой говорю. – Марья Дмитриевна тронула ее за руку. – Ты слушай, когда я говорю. Ты себя осрамила, как девка самая последняя. Я бы с тобой то сделала, да мне отца твоего жалко. Я скрою. – Наташа не переменила положения, но только всё тело ее стало вскидываться от беззвучных, судорожных рыданий, которые душили ее. Марья Дмитриевна оглянулась на Соню и присела на диване подле Наташи.
– Счастье его, что он от меня ушел; да я найду его, – сказала она своим грубым голосом; – слышишь ты что ли, что я говорю? – Она поддела своей большой рукой под лицо Наташи и повернула ее к себе. И Марья Дмитриевна, и Соня удивились, увидав лицо Наташи. Глаза ее были блестящи и сухи, губы поджаты, щеки опустились.
– Оставь… те… что мне… я… умру… – проговорила она, злым усилием вырвалась от Марьи Дмитриевны и легла в свое прежнее положение.
– Наталья!… – сказала Марья Дмитриевна. – Я тебе добра желаю. Ты лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай… Я не стану говорить, как ты виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу ему? А?
Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.
– Ну узнает он, ну брат твой, жених!
– У меня нет жениха, я отказала, – прокричала Наташа.
– Всё равно, – продолжала Марья Дмитриевна. – Ну они узнают, что ж они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он, если его на дуэль вызовет, хорошо это будет? А?
– Ах, оставьте меня, зачем вы всему помешали! Зачем? зачем? кто вас просил? – кричала Наташа, приподнявшись на диване и злобно глядя на Марью Дмитриевну.
– Да чего ж ты хотела? – вскрикнула опять горячась Марья Дмитриевна, – что ж тебя запирали что ль? Ну кто ж ему мешал в дом ездить? Зачем же тебя, как цыганку какую, увозить?… Ну увез бы он тебя, что ж ты думаешь, его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених. А он мерзавец, негодяй, вот что!
– Он лучше всех вас, – вскрикнула Наташа, приподнимаясь. – Если бы вы не мешали… Ах, Боже мой, что это, что это! Соня, за что? Уйдите!… – И она зарыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной. Марья Дмитриевна начала было опять говорить; но Наташа закричала: – Уйдите, уйдите, вы все меня ненавидите, презираете. – И опять бросилась на диван.
Марья Дмитриевна продолжала еще несколько времени усовещивать Наташу и внушать ей, что всё это надо скрыть от графа, что никто не узнает ничего, ежели только Наташа возьмет на себя всё забыть и не показывать ни перед кем вида, что что нибудь случилось. Наташа не отвечала. Она и не рыдала больше, но с ней сделались озноб и дрожь. Марья Дмитриевна подложила ей подушку, накрыла ее двумя одеялами и сама принесла ей липового цвета, но Наташа не откликнулась ей. – Ну пускай спит, – сказала Марья Дмитриевна, уходя из комнаты, думая, что она спит. Но Наташа не спала и остановившимися раскрытыми глазами из бледного лица прямо смотрела перед собою. Всю эту ночь Наташа не спала, и не плакала, и не говорила с Соней, несколько раз встававшей и подходившей к ней.
На другой день к завтраку, как и обещал граф Илья Андреич, он приехал из Подмосковной. Он был очень весел: дело с покупщиком ладилось и ничто уже не задерживало его теперь в Москве и в разлуке с графиней, по которой он соскучился. Марья Дмитриевна встретила его и объявила ему, что Наташа сделалась очень нездорова вчера, что посылали за доктором, но что теперь ей лучше. Наташа в это утро не выходила из своей комнаты. С поджатыми растрескавшимися губами, сухими остановившимися глазами, она сидела у окна и беспокойно вглядывалась в проезжающих по улице и торопливо оглядывалась на входивших в комнату. Она очевидно ждала известий об нем, ждала, что он сам приедет или напишет ей.
Когда граф взошел к ней, она беспокойно оборотилась на звук его мужских шагов, и лицо ее приняло прежнее холодное и даже злое выражение. Она даже не поднялась на встречу ему.
– Что с тобой, мой ангел, больна? – спросил граф. Наташа помолчала.
– Да, больна, – отвечала она.
На беспокойные расспросы графа о том, почему она такая убитая и не случилось ли чего нибудь с женихом, она уверяла его, что ничего, и просила его не беспокоиться. Марья Дмитриевна подтвердила графу уверения Наташи, что ничего не случилось. Граф, судя по мнимой болезни, по расстройству дочери, по сконфуженным лицам Сони и Марьи Дмитриевны, ясно видел, что в его отсутствие должно было что нибудь случиться: но ему так страшно было думать, что что нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню.


Со дня приезда своей жены в Москву Пьер сбирался уехать куда нибудь, только чтобы не быть с ней. Вскоре после приезда Ростовых в Москву, впечатление, которое производила на него Наташа, заставило его поторопиться исполнить свое намерение. Он поехал в Тверь ко вдове Иосифа Алексеевича, которая обещала давно передать ему бумаги покойного.
Когда Пьер вернулся в Москву, ему подали письмо от Марьи Дмитриевны, которая звала его к себе по весьма важному делу, касающемуся Андрея Болконского и его невесты. Пьер избегал Наташи. Ему казалось, что он имел к ней чувство более сильное, чем то, которое должен был иметь женатый человек к невесте своего друга. И какая то судьба постоянно сводила его с нею.
«Что такое случилось? И какое им до меня дело? думал он, одеваясь, чтобы ехать к Марье Дмитриевне. Поскорее бы приехал князь Андрей и женился бы на ней!» думал Пьер дорогой к Ахросимовой.
На Тверском бульваре кто то окликнул его.
– Пьер! Давно приехал? – прокричал ему знакомый голос. Пьер поднял голову. В парных санях, на двух серых рысаках, закидывающих снегом головашки саней, промелькнул Анатоль с своим всегдашним товарищем Макариным. Анатоль сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав низ лица бобровым воротником и немного пригнув голову. Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета на бок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы.
«И право, вот настоящий мудрец! подумал Пьер, ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен. Что бы я дал, чтобы быть таким как он!» с завистью подумал Пьер.
В передней Ахросимовой лакей, снимая с Пьера его шубу, сказал, что Марья Дмитриевна просят к себе в спальню.
Отворив дверь в залу, Пьер увидал Наташу, сидевшую у окна с худым, бледным и злым лицом. Она оглянулась на него, нахмурилась и с выражением холодного достоинства вышла из комнаты.
– Что случилось? – спросил Пьер, входя к Марье Дмитриевне.
– Хорошие дела, – отвечала Марья Дмитриевна: – пятьдесят восемь лет прожила на свете, такого сраму не видала. – И взяв с Пьера честное слово молчать обо всем, что он узнает, Марья Дмитриевна сообщила ему, что Наташа отказала своему жениху без ведома родителей, что причиной этого отказа был Анатоль Курагин, с которым сводила ее жена Пьера, и с которым она хотела бежать в отсутствие своего отца, с тем, чтобы тайно обвенчаться.
Пьер приподняв плечи и разинув рот слушал то, что говорила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам. Невесте князя Андрея, так сильно любимой, этой прежде милой Наташе Ростовой, променять Болконского на дурака Анатоля, уже женатого (Пьер знал тайну его женитьбы), и так влюбиться в него, чтобы согласиться бежать с ним! – Этого Пьер не мог понять и не мог себе представить.
Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости. Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», сказал он сам себе, думая, что не ему одному достался печальный удел быть связанным с гадкой женщиной. Но ему всё таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и даже отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения, и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость.
– Да как обвенчаться! – проговорил Пьер на слова Марьи Дмитриевны. – Он не мог обвенчаться: он женат.
– Час от часу не легче, – проговорила Марья Дмитриевна. – Хорош мальчик! То то мерзавец! А она ждет, второй день ждет. По крайней мере ждать перестанет, надо сказать ей.
Узнав от Пьера подробности женитьбы Анатоля, излив свой гнев на него ругательными словами, Марья Дмитриевна сообщила ему то, для чего она вызвала его. Марья Дмитриевна боялась, чтобы граф или Болконский, который мог всякую минуту приехать, узнав дело, которое она намерена была скрыть от них, не вызвали на дуэль Курагина, и потому просила его приказать от ее имени его шурину уехать из Москвы и не сметь показываться ей на глаза. Пьер обещал ей исполнить ее желание, только теперь поняв опасность, которая угрожала и старому графу, и Николаю, и князю Андрею. Кратко и точно изложив ему свои требования, она выпустила его в гостиную. – Смотри же, граф ничего не знает. Ты делай, как будто ничего не знаешь, – сказала она ему. – А я пойду сказать ей, что ждать нечего! Да оставайся обедать, коли хочешь, – крикнула Марья Дмитриевна Пьеру.
Пьер встретил старого графа. Он был смущен и расстроен. В это утро Наташа сказала ему, что она отказала Болконскому.
– Беда, беда, mon cher, – говорил он Пьеру, – беда с этими девками без матери; уж я так тужу, что приехал. Я с вами откровенен буду. Слышали, отказала жениху, ни у кого не спросивши ничего. Оно, положим, я никогда этому браку очень не радовался. Положим, он хороший человек, но что ж, против воли отца счастья бы не было, и Наташа без женихов не останется. Да всё таки долго уже так продолжалось, да и как же это без отца, без матери, такой шаг! А теперь больна, и Бог знает, что! Плохо, граф, плохо с дочерьми без матери… – Пьер видел, что граф был очень расстроен, старался перевести разговор на другой предмет, но граф опять возвращался к своему горю.