Попытка реставрации династии Цин

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Монархический путч 1917 года в Китае был вызван попыткой генерала Чжан Сюня вернуть Цинскую династию к власти. Цинская реставрация длилась 11 дней, после чего войска Чжан Сюня были разбиты верным республике генералом Дуань Цижуем, а сам мятежный генерал бежал из страны. Президент Ли Юаньхун в результате событий утратил свою должность, и новым президентом стал Фэн Гочжан, а премьер-министром снова Дуань Цижуй.





Ход событий

Республика после смерти Юань Шикая

После смерти Юань Шикая президентом республики стал Ли Юаньхун, а премьер-министром — Дуань Цижуй. Была восстановлена Временная конституция и созван парламент. Президент и премьер-министр часто спорили, и самым большим их конфликтом стала возможность Китая вступить в Первую мировую войну. С самого начала войны Китай сохранял нейтралитет, пока Соединённые Штаты не призвали все нейтральные страны вступать в войну на стороне Антанты, чтобы осудить неограниченную подводную войну.

Кризис в правительстве и отставка Дуань Цижуя

Дуань Цижуй был заинтересован во вступлении в войну, потому что тогда он мог бы брать у Японии кредиты под залог, чтобы создать армию для Аньхойской клики. Парламентские фракции вели яростные дебаты по этому вопросу, и в мае 1917 года Ли Юаньхун отправил Дуань Цижуя в отставку.

Отставка Дуаня заставила верных ему местных военных губернаторов провозгласить независимосить и потребовать у Ли Юаньхуна сложения полномочий президента.[1]

Миссия Чжан Сюня

Ли Юаньхун передал Чжан Сюню полномочия на посреднические действия, чтобы разобраться с ситуацией. До того Чжан Сюнь был цинским генералом, а при республике стал губернатором провинции Аньхой. Его целью было восстановление Пу И на престоле. Немецкая дипломатическая миссия, желавшая, чтобы Китай оставался нейтральным, снабжала Чжана деньгами и оружием.

Восстановление монархии

Утром 1 июля 1917 году Чжан Сюнь вошел в Пекин вместе с Кан Ювэем. Он объявил о реставрации Цинской монархии, вернул на трон Пу И и потребовал у Ли Юаньхуна сложений полномочий, на что тот сразу ответил отказом.[2][1]

Вооружённое столкновение в Пекине и восстановление республики

Дуань Цижуй повёл свои войска на Пекин и разбил армию Чжан Сюня. Один из самолётов Дуаня бомбил Запретный город, что, возможно, стало первой бомбардировкой в Восточной Азии. 12 июля войска Чжана разбежались, и Дуань вернулся в Пекин.

После событий

В течение беспорядков вице-президент Фэн Гочжан, бэйянский генерал, занял пост исполняющего обязанности президента и принял присягу в Нанкине. Дуань Цижуй вновь получил пост премьер-министра. Чжилийская клика Фэн Гочжана и Аньхойская клика Дуань Цижуя стали самыми могущественными объединениями после путча.

Победа Дуаня сделала его самым уважаемым генералом Китая. Он распустил парламент и 13 августа 1917 года объявил войну Германии и Австро-Венгрии. Немецкие и австрийские подданные были арестованы, а их имущество конфисковано. 175 000 китайских рабочих пошли сражаться за деньги. Их послали на Западный фронт, в германскую Восточную Африку и в Месопотамский регион. Также они служили на кораблях снабжения. Погибло примерно 10 000 человек; 500 из них — из-за атак немецких подлодок. Позже китайские солдаты участвовали в Сибирской интервенции под командованием японского генерала Кикудзо Отани.

Напишите отзыв о статье "Попытка реставрации династии Цин"

Литература

  • Andrew J. Nathan. Peking Politics 1918-1923: Factionalism and the Failure of Constitutionalism. — Center for Chinese Studies, 1998. — 320 p. — ISBN 9780892641314.
  • Bertram L. Putnam Weale. [www.archive.org/details/fightforrepublic00putn The fight for the republic in China]. — Dodd, Mead and Company, 1917. — 490 p.

См. также

Примечания

  1. 1 2 Nathan (1998), p. 91
  2. Putnam Weale (1917), p. 355


Отрывок, характеризующий Попытка реставрации династии Цин

Он стал вспоминать, не сделал ли он еще каких нибудь глупостей. И, перебирая воспоминания нынешнего дня, воспоминание о французе барабанщике представилось ему. «Нам то отлично, а ему каково? Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?» – подумал он. Но заметив, что он заврался о кремнях, он теперь боялся.
«Спросить бы можно, – думал он, – да скажут: сам мальчик и мальчика пожалел. Я им покажу завтра, какой я мальчик! Стыдно будет, если я спрошу? – думал Петя. – Ну, да все равно!» – и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах насмешки, он сказал:
– А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен? дать ему чего нибудь поесть… может…
– Да, жалкий мальчишка, – сказал Денисов, видимо, не найдя ничего стыдного в этом напоминании. – Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать.
– Я позову, – сказал Петя.
– Позови, позови. Жалкий мальчишка, – повторил Денисов.
Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.
– Позвольте вас поцеловать, голубчик, – сказал он. – Ах, как отлично! как хорошо! – И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.
– Bosse! Vincent! – прокричал Петя, остановясь у двери.
– Вам кого, сударь, надо? – сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.
– А! Весеннего? – сказал казак.
Имя его Vincent уже переделали: казаки – в Весеннего, а мужики и солдаты – в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.
– Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
– А мальчонок шустрый, – сказал гусар, стоявший подле Пети. – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
– Ah, c'est vous! – сказал Петя. – Voulez vous manger? N'ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, – прибавил он, робко и ласково дотрогиваясь до его руки. – Entrez, entrez. [Ах, это вы! Хотите есть? Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите.]
– Merci, monsieur, [Благодарю, господин.] – отвечал барабанщик дрожащим, почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
– Entrez, entrez, – повторил он только нежным шепотом.
«Ах, что бы мне ему сделать!» – проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.
Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненье, не стыдно ли будет дать их барабанщику.


От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки, баранины и которого Денисов велел одеть в русский кафтан, с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами, и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и все больше подбадривался, подергивая поднятой головой, с тем чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.
Наружность Долохова странно поразила Петю своей простотой.
Денисов одевался в чекмень, носил бороду и на груди образ Николая чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, напротив, прежде, в Москве, носивший персидский костюм, теперь имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице и в прямо надетой простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал все, что он знал про положение французского отряда.
– Это так, но надо знать, какие и сколько войск, – сказал Долохов, – надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать. Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня мундиры с собою.
– Я, я… я поеду с вами! – вскрикнул Петя.
– Совсем и тебе не нужно ездить, – сказал Денисов, обращаясь к Долохову, – а уж его я ни за что не пущу.