Похождения бравого солдата Швейка

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны
Osudy dobrého vojáka Švejka za světové války

Одно из первых изданий романа на немецком языке
Жанр:

Роман

Автор:

Ярослав Гашек

Язык оригинала:

чешский

Дата написания:

1921-1923

Дата первой публикации:

1921-1923

Текст произведения в Викитеке

«Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» (чеш. Osudy dobrého vojáka Švejka za světové války) — незаконченный сатирический роман чешского писателя Ярослава Гашека.





История создания

Впервые Швейк появляется в сборнике рассказов Гашека «Бравый солдат Швейк и другие удивительные истории»[1], вышедшем в 1912 году. Вновь к тому же герою Гашек вернулся спустя пять лет: в июне 1917 года в Киеве вышла повесть «Бравый солдат Швейк в русском плену»[2].

И после возвращения из России в Прагу писатель вновь возвращается к своему герою, теперь уже в монументальном романе в шести частях.

В период с 1920 по 1921 года Гашек пишет три части романа и начинает четвёртую, но не успевает её довести даже до середины. Писатель скончался 3 января 1923 года.

Продолжение

Продолжение романа — «Приключения бравого солдата Швейка в русском плену» — написал чешский журналист Карел Ванек (1923 г., первое русское издание — 1928 г.).

Сюжет

Йозеф Швейк, отставной пехотинец, а ныне торговец крадеными собаками в Праге, узнаёт о начале мировой войны. Несмотря на приступ ревматизма, он немедленно отправляется на призывной пункт, чтобы послужить императору и отчизне. Карикатурный патриотический порыв приводит Швейка последовательно в полицейский комиссариат, сумасшедший дом, где его признают полным идиотом, военный госпиталь, военную тюрьму, где его содержат как уклоняющегося от призыва симулянта и, наконец, на военную службу: сначала в тылу, а затем — в пути на фронт.

Действие романа представляет собой цепь едких сатирических новелл, описывающих жизнь Австро-Венгерской империи в последние годы её существования, и обрывается в момент, когда эшелон с маршевым батальоном, где служит Швейк, приближается к фронту; по замыслу Гашека, финалом должна была стать сдача всего батальона в плен к русским.

Будейовицкий анабасис Швейка

В пути Швейк совершает «будейовицкий анабасис» — пешее путешествие в поисках своего 91-го пехотного полка по замкнутому кругу: Табор — Милевско — Кветов — Враж — Мальчин — Чижова — Седлец — Гораждёвице — Радомышль — Путим — Штекно — Страконице — Дуб — Водняны — Противин — Путим — Писек — Будейовицы[3].


Персонажи

Часть из огромного количества персонажей романа имеет реальных прототипов, многим из своих героев Гашек даже не стал менять имена, хотя и меняет детали биографии. Так, многим из персонажей Гашек приписал детали собственной, весьма бурной биографии.

Йозеф Швейк

Главный герой романа. До войны занимался продажей краденых собак. Несколькими годами ранее был уволен с военной службы по причине признания медиками «полным идиотом». Страдает ревматизмом, однако с началом войны громогласно изъявляет желание идти на фронт. В результате попадает в полицию, сумасшедший дом и гарнизонную тюрьму как дезертир и симулянт. Его признают годным к военной службе. Швейк, впрочем, остается в Праге, успевает побывать денщиком у двух офицеров, и только нелепая случайность приводит его в действующую армию, в тот же 91-й пехотный полк, где Швейк проходил срочную службу. По дороге на фронт Швейк делает неожиданную карьеру — его назначают ротным ординарцем. Швейк воспринимает всё происходящее вокруг него с невозмутимым, доходящим до абсурда оптимизмом. Все приказания начальства он принимается выполнять с неудержимым рвением, а результат его деятельности, как правило, совершенно непредсказуем. Любое происшествие он всегда готов прокомментировать подходящим к случаю рассказом из своей жизни.

В последние годы появились сведения, что Йозеф Швейк не был придуман Гашеком, а существовал реально.[4] Йозеф Швейк (18921965) — пражский ремесленник, с которым Гашек познакомился в 1911 году. Вскоре появились первые рассказы с этим персонажем. Позднее Гашек ещё раз столкнулся с Швейком, но уже находясь в плену в России, где они оба служили в добровольческих чешских частях. Возможно, эта встреча и послужила поводом к появлению романа. Многочисленными, всем надоевшими историями из своей жизни был известен однополчанин Гашека по имени Франтишек Страшлипка, денщик реального поручика Лукаша. Ординарцем же в роте Лукаша был сам Гашек.

Пани Мюллер

Пани Мюллер (так в переводе П. Г. Богатырёва, в оригинальном тексте — Мюллерова, согласно правилам образования женских фамилий в чешском языке) — служанка Швейка, боязливая тихая старушка. Судя по тексту романа, она на самом деле не служанка, а квартирная хозяйка, у которой Швейк снимал комнату с пансионом. После того, как Швейк ушёл на войну, по приговору военного суда попала в концлагерь. Роман начинается с её фразы: «Убили, значит, Фердинанда-то нашего» (чеш. Tak nám zabili Ferdinanda). Известны две знакомые Гашека по фамилии Мюллерова, но ни одна из них тихой забитой старушкой не была.

Паливец

Пражский трактирщик, содержит пивную «У чаши», где Швейк — постоянный посетитель. Грубиян и сквернослов («каждое второе слово у него было „задница“ или „дерьмо“»), однако «весьма начитан», то есть знает, каким словом ответила англичанам наполеоновская Старая гвардия в битве при Ватерлоо. Всячески сторонился разговоров о политике («это Панкрацем[5] пахнет»), но тем не менее был осуждён на 10 лет за то, что портрет Франца-Иосифа в его трактире был загажен мухами. По свидетельству автора, «неуважение к императору и к приличным выражениям было у него в крови».
Хозяином существующей по сей день пражской пивной «У чаши» («U kalicha», улица На Боишти, 12) в 1910-е годы был некто Вацлав Шмид по прозвищу Грубиян. Помощником официанта у него служил Йозеф Паливец, тоже отъявленный сквернослов; по слухам, он считал себя прототипом гашекова Паливца и очень этим гордился[6]. Во времена ЧССР директором уже национализированного заведения некоторое время был человек по фамилии Паливец, и тоже попал в тюрьму, но за хозяйственное, а не политическое преступление.[7]

Бретшнейдер

Тайный агент полиции, постоянно пытающийся поймать окружающих на антимонархических высказываниях. Арестовал Швейка и Паливца. В ходе слежки за Швейком после освобождения последнего купил у того нескольких собак, которые его и загрызли от голода.
Предполагаемый прототип Бретшнейдера, сотрудник пражской полиции Шпанда-Бретшнейдер, в 1919 году уехал из Праги в Берлин, где служил в винном погребке.[7]

Фельдкурат Отто Кац

Католический армейский священник, еврей. Кац учился в пражском Коммерческом институте (который окончил и сам Гашек), успешно разорил фирму своего отца, поступил в армию вольноопределяющимся[8], ради карьеры крестился, сдал офицерский экзамен, но вместо военной академии спьяну поступил в семинарию и так стал фельдкуратом, то есть священником на военной службе. Неверующий, пьяница, развратник и игрок. Во время очередной службы в тюремной церкви увидел среди арестантов Швейка и выбрал его денщиком, но вскоре проиграл его в карты поручику Лукашу. Швейк рассказывал впоследствии, что фельдкурат «мог свой собственный нос пропить… Мы с ним пропили дароносицу и пропили бы, наверно, самого господа бога, если б нам под него сколько-нибудь одолжили». Кац, скорее всего, вымышленный, собирательный образ.

Поручик Индржих Лукаш

Офицер австро-венгерской армии, чех по национальности. Преподаватель школы вольноопределяющихся 73-го пехотного полка[9], после назначен командиром маршевой роты[10] 91-го полка и отправлен на фронт.

Единственный, кроме Швейка, персонаж, действующий во всех частях романа. Несмотря на ряд недостатков, в целом изображён положительно. По-доброму относился к солдатам, мог накричать, но никогда не грубил. Так как постоянно находился в сложных отношениях с начальством, то и очередное звание капитана ему задерживали. Свою принадлежность к чешскому народу рассматривал как членство в некой тайной организации («…в обществе он говорил по-немецки, писал по-немецки, но читал чешские книги, а когда преподавал в школе для вольноопределяющихся, состоящей сплошь из чехов, то говорил им конфиденциально: „Останемся чехами, но никто не должен об этом знать. Я — тоже чех…“»). Всё свободное от казарм, плаца и карт время посвящал женщинам, имел не меньше двух десятков любовниц.

Лукаш выиграл Швейка в карты у фельдкурата Каца, но скоро понял, что новый денщик приносит одни неприятности, исполняя все приказания абсолютно буквально. Все попытки отделаться от Швейка ни к чему не привели, а сменивший Швейка на посту денщика Балоун оказался ещё хуже. Несмотря на все неприятности, причинённые ему Швейком, в итоге начинает относиться к нему с некой симпатией.

Несомненный прототип — обер-лейтенант Рудольф Лукас, немец по национальности, командир роты 91-го полка, прямой начальник Гашека во время войны. К концу войны Лукас был капитаном, в армии Чехословацкой республики дослужился до майора. О Гашеке отзывался с уважением, как о храбром солдате и порядочном человеке. Гашек посвятил Лукашу несколько своих стихотворений.

За время службы в австро-венгерской армии Рудольф Лукас был награждён «Крестом заслуг 3-го класса» (Серебряным крестом заслуг с короной на военной ленте?), бронзовой и двумя серебряными «Медалями военных заслуг на ленте Креста военных заслуг» (то есть тремя медалями Signum laudis), а также «Войсковым крестом императора Карла» (Karltruppenkreuz).[9]

Полковник Фридрих Краус фон Циллергут

Командир 73-го пехотного полка. Редкостный болван, что признавали даже его офицеры. Отличался умением пускаться в долгие рассуждения о значениях всем известных вещей: «Дорога, по обеим сторонам которой тянутся канавы, называется шоссе». Глуп и бездарен, но благодаря покровительству некоторых влиятельных лиц быстро продвигался по службе. Мстителен: после того как приятель Швейка, по его просьбе, украл собаку полковника, удовлетворил ходатайство Лукаша и определил Лукаша и Швейка в маршевый батальон 91-го полка, отправляющийся на фронт.

Подпоручик Дуб

Офицер 91-го полка, призванный по мобилизации. По профессии — школьный учитель, по характеру — жестокий, мстительный дурак из тех, кого Швейк называл «идиотами в квадрате». Исповедует крайний патриотизм, страдает повышенной подозрительностью, слывет доносчиком и испытывает особую неприязнь к Швейку. Изо всех сил пытается казаться военным до мозга костей, но кадровые офицеры полка презирают Дуба и сторонятся его. Швейк, после долгих размышлений, награждает Дуба званием «полупердун»; до полного «пердуна», то есть старшего офицера, в высшей степени непорядочного, придирчивого и глупого, Дубу не хватало возраста и чина. Собирательный образ (во всяком случае, гашековедам не удалось установить определённого прототипа Дуба).

Кадет Биглер по прозвищу «Крыло аиста с рыбьим хвостом»

Взводный командир в маршевой роте Лукаша, только что окончивший школу вольноопределяющихся[8] (в данном случае кадет — не курсант военного училища, а кандидат в офицеры, стажёр). Недалекий мальчишка, романтик и начётчик, «самый большой дурак в роте», мечтает сделать блистательную военную карьеру и написать обширные мемуары о войне, даже придумал заголовки для десятков своих будущих книг. В силу своей глупости постоянно попадает в нелепые ситуации. По дороге на фронт замарал честь мундира и сам мундир — объелся трубочек с кремом и обделался во сне. Во избежание ненужной огласки был объявлен заболевшим дизентерией, но попал в холерный барак военного госпиталя, где был в результате признан носителем холерных бацилл. «Сон кадета Биглера перед приездом в Будапешт», в котором рай выглядит точь-в-точь как увеличенные будеёвицкие казармы, а господь бог оказывается командиром маршевого батальона, — яркий образец Гашекова гротеска.

Реальный Ганс Биглер учился в школе вольноопределяющихся одновременно с Гашеком, прошёл всю войну, офицерский чин получил после первого же сражения, в котором участвовал. Он жил в Дрездене по крайней мере до 1955 года, на старости лет окончил медицинское училище, работал медбратом в больнице и даже мечтал стать врачом.

Заголовки книг, которые запланировал написать Гашеков Биглер, очень напоминают названия многочисленных трудов генерала Эмиля Войновича де Белобреска (1851—1927), директора Военного архива в Вене (сам генерал Войнович тоже упоминается в романе).

Сапёр Антонин Водичка

«Старый» солдат сапёрного подразделения 87-го пехотного полка — Infanterieregiment Freiherr von Succovaty Nr.87[11], необразованный и грубый, но верный товарищ, готовый кинуться за друга в любую свалку. Именно с ним Швейк договаривается встретиться «в шесть часов вечера после войны». Страстный чешский националист и ненавистник мадьяр; как самые сладостные моменты своей жизни вспоминает драки с венграми. Философское замечание Швейка «Иной мадьяр и не виноват, что он мадьяр…» вызывает у Водички бурю возмущения. Реальный человек, умер в 1950-х годах.

Балоун

Крестьянин («мельник из-под Чешского Крумлова»), призванный в солдаты, неуклюжий бородатый великан. Следующий за Швейком денщик Лукаша. Был выбран на эту должность старшим писарем Ванеком: «…из всей нашей маршевой роты Балоун показался мне самым порядочным солдатом. Это такая дубина, что до сих пор не может запомнить ни одного ружейного приёма, и дай ему винтовку, так он ещё бед натворит». Невероятно прожорлив, постоянно страдает от голода, набрасывается на любую еду, которую видит: от офицерского пайка своего патрона до сырого теста в чужом сельском доме, любит рассказывать, как, что и сколько он привык есть у себя дома в деревне. В остальном человек добрый и простодушный.

В романе вскользь упоминается еще один Балоун — солдат 87-го пехотного полка, сослуживец сапёра Водички, удавивший в Сербии палача-цыгана.

Вольноопределяющийся[8] Марек

Весёлый бунтарь, друг Швейка. На военной службе занимается в основном тем, что изобретает способы издеваться над начальством всех рангов; в дуэте со Швейком это у него получается особенно эффектно. Назначенный историографом батальона, тут же принялся сочинять «впрок» фантастические фронтовые подвиги своих сослуживцев и командиров, пародируя официальную пропаганду. На фронте собирается не столько воевать, сколько при первом же случае сдаться русским. Основным прототипом Марека считается сам автор. Многие эпизоды из биографии Марека Гашек взял из своей жизни. Это сам Гашек впервые явился в полк и встал в строй в штатской одежде и в цилиндре; в 1915 году Гашек обучался в школе вольноопределяющихся в Ческе Будейовице, и за сочинение крамольных стишков сидел на той самой гауптвахте, где Швейк знакомится с Мареком; как Марек, ходил в самоволку с липовой «Книгой заболевших» под мышкой. Уморительный вставной рассказ о том, как Марек редактировал зоологический журнал, тоже основан на факте из биографии Гашека. Имя Карел Марек носил один из знакомых Гашека и Й. Лады.

Капитан Сагнер

Командир маршевого батальона 91-го полка. Типичный имперский офицер — не блистающий умом вороватый солдафон и карьерист, но при этом не лишён чувства справедливости и собственного достоинства. Учился вместе с Лукашем в кадетской школе, но обошёл его по службе и стал непосредственным начальником. Едет на фронт второй раз. По словам Ванека, «Сагнер вздумал где-то в Черногории отличиться и гнал одну роту за другой на сербские позиции под обстрел пулемётов… А вчера он будто бы распространялся в собрании, что мечтает о фронте, готов потерять там весь маршевый батальон, но себя покажет и получит signum laudis[12]. За свою деятельность на сербском фронте он получил фигу с маслом, но теперь или ляжет костьми со всем маршевым батальоном, или будет произведён в подполковники, а маршевому батальону придётся туго».

Маршевым батальоном, с которым Я. Гашек в июне 1915 года отправился на фронт в роте Р. Лукаша, командовал обер-лейтенант Венцель, то есть офицер, равный по званию Лукашу. В третий полевой батальон 91-го полка, под командование капитана Сагнера, Лукаш и Гашек попали уже на фронте. Реальный Винцент Сагнер начал войну оберлейтенантом, согласно офицерским спискам 91-го пехотного полка 1914 года, получил несколько боевых наград (в том числе два «Знака доблести» — тех самых Signum Laudis)[9] , закончил жизнь трагически — в 1927 году умер в психиатрической больнице.

Фельдфебель Ванек

Старший писарь 11-й роты. Считает себя ключевой фигурой в роте, поскольку ведёт весь финансовый и материальный учёт (при этом, само собой, не забывая о своих интересах). К моменту появления в романе успел уже трижды побывать на фронте, и потому несколько снисходительно относится даже к ротному командиру, позволяет себе уверенно рассуждать о вопросах тактики, и в конце концов раздражённый Лукаш бросает: «Только не воображайте, пожалуйста, что, когда начнётся бой, вы опять случайно очутитесь где-нибудь в обозе и будете получать ром и вино». Прототипом послужил приятель Гашека по военной службе Ян Ванек.

Реальный фельдфебель Ванек награждён двумя медалями «За храбрость» (Tapferkeitsmedaille) — бронзовой и малой серебряной.[9]

Полковник Шредер

Командир 91-го полка. По глупости и жестокости, в соответствии с чином, занимает промежуточное положение между капитаном Сагнером и изображёнными в романе генералами. В то же время обладает своеобразными понятиями об армейской чести: восхищается верностью Швейка, который на допросе сожрал письмо поручика Лукаша к госпоже Каконь, чтобы выгородить командира. По словам Марека, Шредер ничего так не боится, как фронта, хотя многие офицеры считают его настоящим фронтовиком. Именно Шредер назначил Швейка ординарцем к Лукашу в момент, когда Лукаш уже радовался, что навсегда избавился от бравого солдата.

Полковой повар Юрайда

Автор характеризует его как «повара-оккультиста»: до войны Юрайда издавал мистический журнал. Несмотря на любовь к книгам из серии «Загадки жизни и смерти», неистощим на кулинарные выдумки во фронтовой обстановке. На досуге писал сатирические письма жене, обыгрывая глупости быта офицеров.

Вахмистр Фландерка

Начальник жандармского отделения в городке Путиме. Воображает себя искусным следователем и тонким психологом. Мечтает о счастливом случае, который моментально вознесёт его по карьерной лестнице, а тем временем сочиняет липовые отчёты и пропивает казённые деньги из секретного фонда. Швейк попал к нему в руки во время своего «будейовицкого анабасиса»[13], и Фландерка тут же решил, что дождался желанной удачи — разоблачил русского офицера-шпиона. Это не мешает ему вдребезги напиться в компании Швейка и своего ефрейтора. В конце концов Швейку приходится будить своих незадачливых охранников.

Художественные особенности

«Похождения Швейка», по сути и по форме, роман-карикатура. Пародия, гротеск и гипербола — основные методы автора. Подчеркнуто реалистичные образы, приземленные бытовые ситуации у Гашека складываются в фантастическую, абсурдную картину всеобщей глупости и умопомешательства, на фоне которой «официальный идиот» Швейк выглядит чуть ли не самым здравомыслящим персонажем, по выражению чешского литературоведа Радко Пытлика, «клоуном, от которого отскакивает абсурд». Панегирики, которые Швейк то и дело провозглашает то тюремным порядкам, то царствующему дому, то романтике войны, оказываются куда более злой сатирой, чем любые колкости и разоблачения.

Роман содержит множество деталей и намёков, хорошо понятных современникам Гашека, жившим в Австро-Венгерской империи. Нынешнему читателю многие тонкости сюжета и значения реплик персонажей непонятны без обширных комментариев. Герои разговаривают языком «низов», чешской городской полукриминальной среды, крестьянства, имперской многонациональной армии. В переводах неизбежно теряется значительная часть языковой игры, на которой построены многие сцены романа. Например, имеет большое значение, как и когда персонажи смешивают чешские и немецкие слова и реплики, как употребляют диалектизмы и немецко-чешские дериваты. Так, Швейк не случайно обращается к Лукашу в одних ситуациях по-чешски «pane nadporučíku» («господин надпоручик»), а в других — на смеси чешского и немецкого «pane obrlajtnant» («господин обер-лейтенант»).

Другая яркая особенность романа — обилие обсценной лексики. Речь персонажей изобилует неприкрытыми крепкими ругательствами на чешском, немецком, венгерском, польском и сербском языках. Гашек особо обосновывает это в послесловии к первой части романа:

Жизнь — не школа для обучения светским манерам. Каждый говорит как умеет. Церемониймейстер доктор Гут говорит иначе, чем хозяин трактира «У чаши» Паливец. А наш роман не пособие о том, как держать себя в свете, и не научная книга о том, какие выражения допустимы в благородном обществе. Это — историческая картина определённой эпохи.

Если необходимо употребить сильное выражение, которое действительно было произнесено, я без всякого колебания привожу его здесь. Смягчать выражения или применять многоточие я считаю глупейшим лицемерием. Ведь эти слова употребляют и в парламенте.

Правильно было когда-то сказано, что хорошо воспитанный человек может читать всё. Осуждать то, что естественно, могут лишь люди духовно бесстыдные, изощрённые похабники, которые, придерживаясь гнусной лжеморали, не смотрят на содержание, а с гневом набрасываются на отдельные слова.

В русских переводах ругательства более или менее смягчены или оставлены в оригинальном начертании без конкретного перевода. Так, в главе 1 второй части в переводе П. Г. Богатырева — «Видать, наши в Сербии опять обделались», в оригинале — «Naši to zas někde v Srbsku prosrali»; в 3-й главе второй книги господин Каконь и у Гашека, и у Богатырева ругается по-венгерски «Baszom az anyat, baszom az istenet, baszom a Kristus Mariat, baszom az atyadot, baszom a vilagot!» (с примечанием «Венгерское площадное ругательство»), эта тирада в точности соответствует общеизвестному русскому обороту в отношении мамы, папы, господа бога, девы Марии и всего мира.

В романе упоминается множество реальных персон того времени — пражских полицейских, тюремных надзирателей, судей, врачей, священников, рестораторов, преступников, журналистов, проституток. Герои посещают существовавшие в действительности питейные заведения и публичные дома. Встречаются даже достоверные тексты газетных объявлений. Многим вымышленным персонажам Гашек дал имена своих знакомых.

Особый пласт романа составляют так называемые «истории по случаю», рассказываемые Швейком и другими персонажами (таких историй в романе около двухсот). В них часто встречаются комические повторы. Например, в 14 главе первой части Швейк представляется сыном «Яреша, того, что из Ражиц» (то есть деда самого Гашека), а во 2 главе второй части бродяга рассказывает якобы дезертировавшему Швейку, что сына Яреша из Ражиц расстреляли за дезертирство, «а перед расстрелом прогнали его сквозь строй и вкатили шестьсот ударов палками, так что смерть была ему только облегчением и искуплением».

Оценки и влияние

Несмотря на то, что вскоре после смерти Ярослава Гашека в акте, составленном издателем Шольцем и адвокатом Червинкой, по поводу «похождений Швейка» говорилось: «Через десять лет новому поколению содержание произведения будет уже неясным, и едва ли найдутся для него читатели», роман пережил отведённый ему недолгий срок. Помимо множества переизданий, он также оказал существенное влияние на развитие мировой литературы.

Так, многие литературные критики считают «Швейка» первым антивоенным романом, непосредственно предвосхищающим «На западном фронте без перемен» Ремарка. Известный американский писатель Джозеф Хеллер заявлял, что если бы он не прочитал Швейка, то никогда не написал свой антимилитаристский роман «Уловка 22».[14][15]

Анатолий Луначарский сказал о влиянии Швейка на Россию[16]

Швейк — победная фигура вашей литературы. Его образ необыкновенно популярен у нас. Как в комедии дель арте он стал стандартным, типовым персонажем в большевистских кабаре. Куплетисты с немыслимым именем «русский Швейк» поют в каждом небольшом кабаре

По мнению чешского прозаика Милана Кундеры роман Гашека «отражает ту же эстетическую тенденцию, что и романы Кафки… или Броха»[17]

Известный английский историк Эрик Хобсбаум поместил роман Гашека (назвав его «двусмысленной буффонадой») в ряд наиболее ярких произведений европейского авангардного искусства, порожденных Первой мировой войной и её революционными последствиями.[18]

Подражания и продолжения

Уже в 1923 году чешский писатель Карел Ванек, который по просьбе издателя заканчивал четвёртую часть оригинального романа Гашека (главы 3-6), выпустил книгу «Приключения бравого солдата Швейка в русском плену» (Osudy dobrého vojáka Švejka v ruském zajetí).

Сатира романа во многом была направлена против немецкого милитаризма, поэтому неудивительно, что в годы Второй мировой войны Швейк вновь стал чрезвычайно актуальным.

В разных странах Европы появлялись новые похождения Швейка, в которых находчивый герой водил за нос немецких офицеров или просто сражался против них. В СССР появлялись целые сериалы похождений Швейка.

На 16-й день после начала Великой отечественной войны в газете Черноморского флота капитан-лейтенант А. В. Баковиков начал публиковать главы «Новых похождений Швейка»[19]. Всего было опубликовано 13 глав, причём уже в первой из них Швейк пророчествует:

Этот идиот Гитлер объявил Советам войну. Не иначе как он решил покончить самоубийством. Живым он из этой войны не выйдет.

Главы Баковикова читались по московскому радио бойцам и офицерам Красной Армии в программе «Слушай, фронт!» и, весьма вероятно, оказали немалое влияние на количество подражаний. Вскоре после этих передач появляются в газетах рассказы о Швейке от писателя Л. И. Раковского[20], М. Р. Слободской за три года создал около 90 глав повести «Новые похождения Швейка», которые распространялись Прессбюро агитации и пропаганды Главпура Красной Армии для перепечатки во фронтовых и армейских газетах, а позднее даже издавались отдельными изданиями[21]. По этому же циклу была создана комедия-памфлет, которую поставил Театр сатиры в Москве и труппа Эстонского художественного ансамбля на Урале.

В 1944 году в Москве вышло два сборника юмористических рассказов под названием «Швейк 20 лет спустя», написанные на чешском языке. Рассказы транслировались на территорию оккупированной Чехословакии радиостанцией «За национальное освобождение».

Современный чешский писатель Мартин Петишка написал роман «Приключения бравого солдата Швейка после Второй мировой войны» (чеш. Osudy dobrého vojáka Švejka po druhé světové válce)[22]. Роман издан в 1993 году под псевдонимом Йозеф Ярослав Марек — автор якобы внук вольноопределяющегося Марека.

Иллюстрации

Классический образ Швейка и других персонажей романа создал друг Гашека художник Йозеф Лада. Несколько сотен иллюстраций (рисунков тушью) не только использовались в различных изданиях романа, но и издавались отдельными книгами.

Экранизации

Первая экранизация романа появилась уже спустя три года после смерти Гашека, в 1926 году. С тех пор похождения Швейка не раз становились основой для фильмов разных стран. Также существует целый ряд экранизаций по мотивам романа.

Кроме того, в 1941 году в СССР был снят «Боевой киносборник № 7», где одним из героев является Швейк. Примечательно, что в советских фильмах, снятых во Вторую мировую войну, было изменено имя Швейка: вместо оригинального «Йозеф» используется имя «Иосиф».

Переводы

«Похождения Швейка» — самый популярный чешский роман в мире. Он издавался на русском, словацком, украинском, белорусском, сербскохорватском, болгарском, словенском, польском, немецком, английском, французском, итальянском, греческом, венгерском, финском, румынском, армянском, шведском, датском, исландском, арабском, персидском, грузинском, монгольском, китайском и японском языках, а также на идише, иврите и эсперанто.

Первый русский перевод был сделан с немецкого языка. («Приключения бравого солдата Швейка», чч. 1-4, перевод Зуккау Г. А.. — Л.: «Прибой», 1926—1928).

В 1929 году появился перевод частей 1-2, сделанный с чешского П. Г. Богатырёвым. Издание было дополнено предисловием В. А. Антонова-Овсеенко и проиллюстрировано Ж. Гроссом (Ярослав Гашек. Похождения бравого солдата Швейка, ч. 1. — М.-Л.: ГИЗ, 1929, «Дешёвая библиотека госиздата»). Примечательно, что многие «скабрёзные» места романа не были отцензурированы — использованы первые буквы непечатных выражений.[24]

В 1934 году Гослитиздатом выпущен перевод с чешского П. Г. Богатырёва (чч. 1-2) в соавторстве с Г. А. Зуккау (чч. 3-4 и продолжение К. Ванека). Скабрёзные места романа подвергнуты цензуре, сглаживанию.[25]
В Викитеке есть оригинал текста по этой теме.

В 1937 году выпущен перевод «Похождений Швейка» В. Чернобаева (чч. 3-4), отличающийся весьма низким качеством и тенденцией «борьбы с натурализмом».[26]

В настоящее время Сергеем Солоухом осуществляется постраничный уточнённый перевод с комментированием[27].

Напишите отзыв о статье "Похождения бравого солдата Швейка"

Примечания

  1. Я. Гашек. [hasek.org/bravyi-soldat-shveik Бравый солдат Швейк] (1911).
  2. Я. Гашек. [hasek.org/bravyi-soldat-shveik-v-plenu Бравый солдат Швейк в плену] (1917).
  3. Переименованные города Чехии
  4. С. В. Никольский. [www.gashek.org.ru/razdel-ar-at-179/ Творчество Ярослава Гашека и Россия]. gashek.org.ru. Проверено 19 июня 2009. [www.webcitation.org/61AAc4z5W Архивировано из первоисточника 24 августа 2011].
  5. То есть тюрьмой в пражском районе Панкрац.
  6. Рассказывают, что этот Паливец однажды ответил на расспросы некой почитательницы Гашека: «Уважаемая, теперь кто угодно может поцеловать меня в задницу! Я мировая знаменитость!» (чеш. Milostivá, mně dneska muže každej vylízat prdel! Já 'sem prostě světoznámej!)
  7. 1 2 www.serak.cz/Svejk/b2_rus.htm В ПИВНОЙ «У ЧАШИ»
  8. 1 2 3 В австро-венгерской армии вольноопределяющийся (чеш. jednoroční dobrovolník, нем. einjährig Freiwilliger — доброволец-одногодичник) — военнослужащий с законченным средним образованием (гимназическим или реальным), добровольно явившийся на службу, не дожидаясь призыва (призывной возраст был 21 год). Одногодичники проходили обучение в особых командах и могли жить вне казармы за свой счет. После года службы вольноопределяющийся получал право держать экзамен на офицерский чин. Студентов призывали на одногодичную службу до достижения 24 лет, причем они могли сами выбирать год призыва. Те, кто еще не окончил гражданское образование, проходили военное обучение в свободное от занятий время. Такая система подготовки офицеров была аналогом военных кафедр в советских вузах. Для обычных призывников срок действительной службы в сухопутных войсках составлял 2 или 3 года в зависимости от рода оружия.
  9. 1 2 3 4 [mox141407.livejournal.com/14672.html Иллюстрации к Швейку] (17.10.2012).
  10. Маршевые батальоны и роты создавались на время движения от места постоянного расположения полка до фронтовой зоны. По прибытии они расформировывались и распределялись по боевым подразделениям.
  11. [mox141407.livejournal.com/#post-mox141407-77535 Иллюстрации к Швейку] (04.12.2014).
  12. Signum Laudis — «Знак доблести», австро-венгерская медаль за боевые заслуги, весьма почетная.
  13. [militera.lib.ru/prose/foreign/hasek/17.html Глава II. Будейовицкий анабасис Швейка]
  14. [www.zenny.com/Heller.html A personal testimony by Arnošt Lustig]. Проверено 4 июня 2008. [www.webcitation.org/65lfgoeL8 Архивировано из первоисточника 27 февраля 2012].
  15. Lustig Arnošt. 3x18 (portréty a postřehy). — Nakladatelství Andrej Šťastný, 2003. — P. 271. — ISBN 80-903116-8-7.
  16. Hoffmejster А. Rozmluva s A.V.Lunacarskim // Literami noviny. — Прага, 1931. — С. 14.
  17. [www.litmir.co/br/?b=170193&p=11 Милан Кундера. Занавес]
  18. Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914—1991). — М.: Издательство «Независимая Газета», 2004, с. 200
  19. А. В. Баковиков. Похождения бравого солдата Швейка // Красный черноморец : газета. — 1941-1942.
  20. Л. И. Раковский. Новые похождения бравого солдата Швейка // На защиту Ленинграда : газета. — Ленинград, 1941. — № 58, 61, 63, 65, 72, 75.
  21. М. Р. Слободской. Новые похождения бравого солдата Швейка; сначала в газете «Красноармейская правда», а затем несколькими отдельными изданиями: ч. 1 — М.: Молодая гвардия, 1942; М.: Военмориздат, 1943; ч. 2 — [М.]: Молодая гвардия, 1943; сокращённая публикация обеих частей: М.: Воениздат, 1943; Куйбышев: Воениздат, 1943.
  22. [aleph.nkp.cz/F/438RQDMJ4LK5HGCM55II9BPDF5V7J36I6J96AJRFQLAITKDY33-28986?func=find-b&find_code=WTL&request=Osudy+dobr%C3%A9ho+voj%C3%A1ka+%C5%A0vejka+po+druh%C3%A9+sv%C4%9Btov%C3%A9+v%C3%A1lce&filter_code_1=WTP&filter_request_1=&filter_code_2=WLN&adjacent=N&x=49&y=9 Marek, Josef Jaroslav. A derék Švejk kalandjai a második világháború után / Josef Jaroslav Marek ; Fordította Körtvélyessy Klára ; Josef Lada rajzainak szellemében a borítót Jiří Pěkný tervezte és rájzolta. — Budapest : Holnap kiadó, 1993, ISBN 963-346-024-7]
  23. При отсутствии официального русского перевода в списке приведены и названия на языке оригинала
  24. [mox141407.livejournal.com/12480.html Иллюстрации к Швейку] (17.09.2012).
  25. [mox141407.livejournal.com/#post-mox141407-78235 Иллюстрации к Швейку] (19.12.2014).
  26. [mox141407.livejournal.com/60909.html Иллюстрации к Швейку] (23.03.2014).
  27. [ukh.livejournal.com/?skip=20&tag=комментарии Комментирование текста романа Сергеем Солоухом]

Литература

  • Пытлик Р. Швейк завоевывает мир. — М.:«Книга», 1983
  • С. В. Никольский. [hasek.org/nikolskii-sv-istoriya-obraza-shveika-novoe-o-yaroslave-gasheke-i-ego-geroe История образа Швейка. Новое о Ярославе Гашеке и его герое]. — Москва: Индрик, 1997. — 176 с. — (Библиотека Института славяноведения и балканистики РАН). — ISBN 5-85759-049-3.

Ссылки

  • Содержание (список глав) в Русской Викитеке
  • [www.lulu.com/shop/сергей-солоух/гашек-швейк-комментарии-к-русском-переводу/paperback/product-20728155.html Сергей Солоух. Комментарии к русскому переводу Швейка. Книга. 607 страниц]
  • [ukh.livejournal.com/?skip=20&tag=комментарии Комментирование текста романа Сергеем Солоухом]
  • [kaiser_schweik.livejournal.com/ kaiser_schweik] — сообщество «Похождения бравого солдата Швейка» в «Живом Журнале».
  • [forumishka.net/klassika/16922-nemnogo-illustratsii-k-shveiku.html Иллюстрации к Швейку]  
  • [honsi.org/literature/svejk/ About Svejk — О Швейке. Jomar Hønsi (Йомар Хонси)]
  • С. В. Никольский. [www.gashek.org.ru/razdel-ar-at-179/ Творчество Ярослава Гашека и Россия]. gashek.org.ru. Проверено 24 июня 2009. [www.webcitation.org/61AAc4z5W Архивировано из первоисточника 24 августа 2011].
  • [www.svejkmuseum.cz Virtuální muzeum Jaroslava Haška & Josefa Švejka] (чешск.)

Отрывок, характеризующий Похождения бравого солдата Швейка

– Я тебе говог'ю, – закричал Денисов, – он малый славный.
– Так то лучше, граф, – повторил штаб ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. – Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да с.
– Господа, всё сделаю, никто от меня слова не услышит, – умоляющим голосом проговорил Ростов, – но извиняться не могу, ей Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?
Денисов засмеялся.
– Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, – сказал Кирстен.
– Ей Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу…
– Ну, ваша воля, – сказал штаб ротмистр. – Что ж, мерзавец то этот куда делся? – спросил он у Денисова.
– Сказался больным, завтг'а велено пг'иказом исключить, – проговорил Денисов.
– Это болезнь, иначе нельзя объяснить, – сказал штаб ротмистр.
– Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза – убью! – кровожадно прокричал Денисов.
В комнату вошел Жерков.
– Ты как? – обратились вдруг офицеры к вошедшему.
– Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.
– Врешь!
– Сам видел.
– Как? Мака живого видел? с руками, с ногами?
– Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?
– Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийской генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака…Ты что, Ростов, точно из бани?
– Тут, брат, у нас, такая каша второй день.
Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.
– Поход, господа!
– Ну, и слава Богу, засиделись.


Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23 го октября .русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста.
День был теплый, осенний и дождливый. Пространная перспектива, раскрывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи, защищавшие мост, то вдруг затягивалась кисейным занавесом косого дождя, то вдруг расширялась, и при свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, точно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с своими белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого, толпясь, лилися массы русских войск. Виднелись на повороте Дуная суда, и остров, и замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай, виднелся левый скалистый и покрытый сосновым лесом берег Дуная с таинственною далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Виднелись башни монастыря, выдававшегося из за соснового, казавшегося нетронутым, дикого леса; далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля.
Между орудиями, на высоте, стояли спереди начальник ариергарда генерал с свитским офицером, рассматривая в трубу местность. Несколько позади сидел на хоботе орудия Несвицкий, посланный от главнокомандующего к ариергарду.
Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по турецки на мокрой траве.
– Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? – говорил Несвицкий.
– Покорно благодарю, князь, – отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. – Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!
– Посмотрите, князь, – сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, – посмотрите ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащут что то. .Они проберут этот дворец, – сказал он с видимым одобрением.
– И то, и то, – сказал Несвицкий. – Нет, а чего бы я желал, – прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, – так это вон туда забраться.
Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.
– А ведь хорошо бы, господа!
Офицеры засмеялись.
– Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!
– Им ведь и скучно, – смеясь, сказал офицер, который был посмелее.
Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку.
– Ну, так и есть, так и есть, – сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, – так и есть, станут бить по переправе. И что они там мешкают?
На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и видно было, как наши войска заспешили на переправе.
Несвицкий, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу.
– Не угодно ли закусить вашему превосходительству? – сказал он.
– Нехорошо дело, – сказал генерал, не отвечая ему, – замешкались наши.
– Не съездить ли, ваше превосходительство? – сказал Несвицкий.
– Да, съездите, пожалуйста, – сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, – и скажите гусарам, чтобы они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.
– Очень хорошо, – отвечал Несвицкий.
Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.
– Право, заеду к монашенкам, – сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.
– Нут ка, куда донесет, капитан, хватите ка! – сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. – Позабавьтесь от скуки.
– Прислуга к орудиям! – скомандовал офицер.
И через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.


Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий.
Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его.
Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
– Экой ты, братец, мой! – говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся v самых колес и лошадей пехоту, – экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: – Эй! землячки! держись влево, постой! – Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался между солдатами офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.
– Вишь, их, как плотину, прорвало, – безнадежно останавливаясь, говорил казак. – Много ль вас еще там?
– Мелион без одного! – подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
– Как он (он – неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, – говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, – забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.
– Видали, брат!
– Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.
Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.
– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и – неизвестность страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.
– Кто там кланяется? Юнкег' Миг'онов! Hexoг'oшo, на меня смотг'ите! – закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтоб осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного.
– Да что? – сказал он Денисову, – не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.
– Чог'т их знает, что делают – проворчал Денисов. – А! Г'остов! – крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. – Ну, дождался.
И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера.
Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.
– Ваше пг'евосходительство! позвольте атаковать! я их опг'окину.
– Какие тут атаки, – сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. – И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон.
Эскадрон перешел мост и вышел из под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим, пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтоб испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
Знакомая павлоградцам, с высокоподнятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
– Полковник, – сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, – велено остановиться, мост зажечь.
– Кто велено? – угрюмо спросил полковник.
– Уж я и не знаю, полковник, кто велено , – серьезно отвечал корнет, – но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост».
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
– Как же, полковник, – кричал он еще на езде, – я вам говорил мост зажечь, а теперь кто то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.
Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:
– Вы мне говорили про горючие вещества, – сказал он, – а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.
– Да как же, батюшка, – заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлой рукой мокрые от пота волосы, – как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?
– Я вам не «батюшка», господин штаб офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт…
– Ну, вот всегда так, – махнув рукой, сказал Несвицкий. – Ты как здесь? – обратился он к Жеркову.
– Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
– Вы сказали, господин штаб офицер, – продолжал полковник обиженным тоном…
– Полковник, – перебил свитский офицер, – надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб офицера, на Жеркова и нахмурился.
– Я буду мост зажигайт, – сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё таки сделает то, что должно.
Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед к 2 му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.
«Ну, так и есть, – подумал Ростов, – он хочет испытать меня! – Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. – Пускай посмотрит, трус ли я» – подумал он.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
– Живо! Живо! – проговорило около него несколько голосов.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, – ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
– Носилки! – крикнул чей то голос сзади.
Ростов не подумал о том, что значит требование носилок: он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
– По обоий сторона, ротмистр, – послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
– Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! – сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
– Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, – сказал полковник.
– Э! виноватого найдет, – отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле.

Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
– Ох! достанется гусарам! – говорил Несвицкий, – не дальше картечного выстрела теперь.
– Напрасно он так много людей повел, – сказал свитский офицер.
– И в самом деле, – сказал Несвицкий. – Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
– Ах, ваше сиятельство, – вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, что он говорит, или нет. – Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам то кто же Владимира с бантом даст? А так то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
– Ну, – сказал свитский офицер, – это картечь!
Он показывал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука, один за другим, и третий.
– О, ох! – охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. – Посмотрите, упал один, упал, упал!
– Два, кажется?
– Был бы я царь, никогда бы не воевал, – сказал Несвицкий, отворачиваясь.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
– Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов побежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.
– Оооо!… Бросьте, ради Христа, – закричал раненый; но его всё таки подняли и положили.
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… там тихо, счастливо… «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, – думал Ростов. – Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что то, и опять все побежали куда то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье – и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»…
В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – всё слилось в одно болезненно тревожное впечатление.
«Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.
– Что, бг'ат, понюхал пог'оху?… – прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова.
«Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться.
– Что это было, картечь? – спросил он у Денисова.
– Да еще какая! – прокричал Денисов. – Молодцами г'аботали! А г'абота сквег'ная! Атака – любезное дело, г'убай в песи, а тут, чог'т знает что, бьют как в мишень.
И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.
«Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.
– Вот вам реляция и будет, – сказал Жерков, – глядишь, и меня в подпоручики произведут.
– Доложите князу, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.
– А коли про потерю спросят?
– Пустячок! – пробасил полковник, – два гусара ранено, и один наповал , – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал .


Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки – стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
28 го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30 го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, – несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый(несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.
Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал… После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.
На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. «Позавчера на Дунаю», отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.
– На всех, – прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. – Поправляйтесь, ребята, – обратился он к солдатам, – еще дела много.
– Что, г. адъютант, какие новости? – спросил офицер, видимо желая разговориться.
– Хорошие! Вперед, – крикнул он ямщику и поскакал далее.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.