Прощание с Петербургом (Глинка)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«Прощание с Петербургом» — вокальный цикл Михаила Глинки на слова Нестора Кукольника.





История создания

Все 12 романсов, входящие в цикл, были написаны Глинкой летом 1840 года. В своих «Записках» он вспоминает об этом следующим образом:

В день моих именин, то есть 21 мая, когда я шел из Ревельского подворья к Степанову, где провел большую часть того дня, мне пришла мелодия болеро «О дева чудная моя». Я попросил Кукольника написать мне стихи для этой новой мелодии, он согласился, а вместе с тем предложил мне несколько написанных им романсов. По этому, кажется, поводу пришла Платону мысль о двенадцати романсах, изданных потом П. И. Гурскалиным под именем «Прощания с Петербургом». У меня было несколько запасных мелодий, и работа шла весьма успешно[1].

Известно, что Глинка много путешествовал, и в 1840 г. он планировал очередной отъезд за границу[2]. Отъезд не состоялся, однако тема дороги и прощания с родиной — основная тема цикла.

Композиция

«Прощание с Петербургом» — первая в истории русской вокальной лирики группа романсов, объединённых общей темой и изданных под общим названием[3]. Каждый из 12 романсов по-своему отражает тему странствий и скитаний, рисуя перед слушателем картины русской природы и дальних стран — Испании, Италии, Палестины[3]. О. Е. Левашева условно делит романсы цикла на две основные группы: жанровые картины, отмеченные ярким национальным колоритом, и лирические романсы-монологи[4]. Каждый из них индивидуален по замыслу и имеет свой тип структуры: строфическую, трёхчастную, вариационную и др[5]. Все романсы посвящены близким и знакомым Глинки, в том числе и автору слов — поэту Нестору Кукольнику, с которым Глинка долгое время поддерживал тесные дружеские отношения.

Романсы

1. Кто она и где она
Романс написан на слова из поэмы Кукольника «Давид Риццио»[6]. Посвящён Н. Кукольнику. Имеет форму песни с четырьмя куплетами и насыщен излюбленными Глинкой секстовыми интервалами[7].

2. Еврейская песня

Романс написан на слова из трагедии Кукольника «Князь Холмский». Посвящён П. П. Каменскому [6]. В «Записках» Глинка относит создание этой мелодии к 1833-ему году, когда он проживал в Берлине:
Через несколько времени по приезде я встретился с учителем пения Тешнером, которого знал еще в Милане. Он познакомил меня с своей ученицей Марией. Ей было лет 17 или 18. <…> Я начал учить её пению, написал ей этюды (из одной из них впоследствии аранжировал «Еврейскую песню» для драмы Кукольника «Князь Холмский») [8].

По мнению Цезаря Кюи, «Еврейская песня отличается выразительностью мелодических фраз, силою и типичностью оригинальной гармонизации и вместе с тем замечательной простотою»[9].

3. Болеро («О дева чудная моя»)
Посвящено А. А. Скалону. Интерес Глинки к Испании и испанской музыке общеизвестен: на испанские мотивы им созданы такие шедевры, как «Арагонская хота» и «Летняя ночь в Мадриде». В испанских романсах Глинки национальный колорит проявляется, как отмечает Ц. Кюи, в «особенностях ритмических и гармонических, в крошечных завитушках, в частом окончании фраз на слабых частях такта, в синкопах».[10] «Болеро» пользовалось таким успехом, что вскоре после его появления было сделано оркестровое переложение, исполнявшееся, в частности, в Павловском вокзале[11].

4. Каватина («Давно ли роскошно ты розой цвела»)
Посвящена известному лирическому тенору А. П. Лодию. О. Е. Левашева характеризует эту каватину, наряду с романсом «Кто она и где она», как специфически теноровое произведение[12].

5. Колыбельная («Спи, мой ангел, почивай»)
Посвящена П. И. Гурскалину. Построена по принципу вариационно-куплетного развития, довольно редко встречающегося в романсах Глинки[13]. Основной выразительный эффект достигается в ней за счёт смены минорного лада мажорным во второй строфе[13], о котором Ц. Кюи писал, что он «баюкает и ласкает ухо»[14].

6. Попутная песня
Посвящена Н. Ф. Немировичу-Данченко. Одно из самых известных и исполняемых произведений цикла. Поводом к созданию «Попутной песни» послужило открытие в 1837 г. первой в России железной дороги[12]. Фортепьянная партия романса с её чётким и стремительным ритмом как бы передаёт быстрое движение поезда, стук колёс и мелькание сменяющих друг друга картин за окном[15]. «Скороговорку» в вокальной партии выразительно оттеняют лирические мотивы; жанровая картина слегка омрачается мечтательной грустью[12].

7. Фантазия («Стой, мой верный, бурный конь»)
Эта фантазия написана в свободной манере сквозного балладного развития[11]. Она не подчинена законам куплетной формы, по которым написаны остальные романсы Глинки, что делает её уникальной не только в музыкальном наследии самого композитора, но и во всей русской музыке, по крайней мере, до середины XIX столетия[11].

8. Баркарола («Уснули голубые»)
Посвящена Л. А. Гейденрейху. Гибкая, плавная мелодия образно передаёт здесь движение волн[16]. Музыка имеет тёплый и страстный южный колорит; экспрессия вокальной партии усилена распевами и вокализами, естественно вплетающимися в развитие мелодии[11].

9. «Virtus antiqua» («Старинная доблесть»)
Рыцарский романс на стихи из романа «Эвелина де Вальероль». Посвящён Ф. П. Толстому. Отличается воинственным, героическим характером; музыка дышит отвагой и готовностью к борьбе[17].

10. Жаворонок
Посвящён А. Н. Струговщикову. Один из самых известных романсов Глинки. Это «задушевная и задумчивая песня с легко льющейся и плавной мелодией, естественной и простой, окрашенной светлой печалью»[15]. Она неразрывно связана с традицией русской песенности; в ней отражён образ русской природы, её неброских пейзажей и бескрайних полей[13]. Перед вступлением певца в фортепьянном сопровождении слышатся трели жаворонка.

Борис Асафьев так писал об этом романсе:
Довольно часто у Глинки можно наблюдать выражение длящегося томительного душевного состояния, «охваченности аффектом», сосредоточенности внимания на каком-либо явлении выдержанным внутри тоном, вокруг которого сплетаются остальные голоса, повторами интонаций <…> или «опеванием» характерного для данной мелодии тона посредством около него расположенных или им притягиваемых звуков. В «Жаворонке» таким тоном является си — доминанта ми минора, выразительное вибрирование которого прекрасно соответствует впечатлению от звенящего над полем, высоко в небе, длительно-длительно, «неисходною струей», будто и без цезур, голоса этой птицы. Очень тонко, без всякого звукоподражания, Глинка «вибрирует» фортепианный наигрыш, предшествующий элегической мелодии жаворонка, и в целом рождается музыкально-поэтический образ — песнь надежды[18].

11. К Молли

Романс на стихи из романа «Бюргер». Посвящён Г. Я. Ломакину. Основой музыки этого романса стала не законченная Глинкой в 1839 г. фортепьянная пьеса[19]. Об этом композитор пишет в «Записках»:
"Для сестры Елисаветы Ивановны <…> написал я ноктюрн La séparation (f-moll) для фортепьяно. Принялся также за другой ноктюрн Le regret, но его не кончил, а тему употребил 1840 году для романса «Не требуй песен от певца» [20].

В отличие от большинства номеров цикла, в этом романсе присутствует эмоциональный контраст: после плавного фортепьянного вступления и распевной первой строфы во втором куплете появляется взволнованность и драматизм[11].

12. Прощальная песня
Нотное издание сопровождает следующий эпиграф: «Слова посвящены Михаилу Ивановичу Глинке. Музыку друзьям посвящает М. Глинка» [21]. В «Прощальной песне» Глинка продолжает традицию маршевых застольных песен эпохи Отечественной войны и декабризма[22].

В «Записках» композитор вспоминает о собственном исполнении этого романса в 1840 г.:
10 августа Кукольники устроили для меня прощальный вечер, на который, кроме искренних приятелей и домашних, пригласили и некоторых артистов и литераторов. Я пел с необыкновенным одушевлением прощальную песню, хор пела братия наша, и кроме фортепьяно, был квартет с контрабасом… 11 августа я выехал из Петербурга[23].

Исполнители

Романсы из цикла «Прощание с Петербургом» исполняли Иван Козловский, Сергей Лемешев, Георгий Нэлепп, Марк Рейзен, Зара Долуханова, Нина Дорлиак и др. Сам Глинка, по воспоминаниям Анны Керн, был прекрасным исполнителем собственных романсов:
Когда он, бывало, пел эти романсы, то брал так сильно за душу, что делал с нами, что хотел: мы и плакали и смеялись по воле его. У него был очень небольшой голос, но он умел ему придавать чрезвычайную выразительность и сопровождал таким аккомпанементом, что мы его заслушивались. В его романсах слышалось и близкое искусное подражание звукам природы, и говор нежной страсти, и меланхолия, и грусть, и милое, неуловимое, необъяснимое, но понятное сердцу[24].

Напишите отзыв о статье "Прощание с Петербургом (Глинка)"

Примечания

  1. Глинка, «Записки», 1988, с. 96.
  2. Васина-Гроссман, 1979, с. 64.
  3. 1 2 Левашева, 1979, с. 70.
  4. Левашева, 1979, с. 70-71.
  5. Левашева, 1979, с. 71.
  6. 1 2 Глинка, «Романсы и песни», 1979, с. 6.
  7. Левашева, 1979, с. 74.
  8. Глинка, «Записки», 1988, с. 59.
  9. Ц. А. Кюи. Русский романс. Очерк его развития. — С.-Петербург: Издание Н. Ф. Финдейзена, 1896. — С. 19.
  10. Ц. А. Кюи. Русский романс. Очерк его развития. — С.-Петербург: Издание Н. Ф. Финдейзена, 1896. — С. 13.
  11. 1 2 3 4 5 А. Майкапар.
  12. 1 2 3 Левашева, 1979, с. 73.
  13. 1 2 3 Левашева, 1979, с. 75.
  14. Ц. А. Кюи. Русский романс. Очерк его развития. — С.-Петербург: Издание Н. Ф. Финдейзена, 1896. — С. 18.
  15. 1 2 Смирнова Э. Русская музыкальная литература: Для VI—VII кл. ДМШ. — М., Музыка, 2002. — С. 32.
  16. Левашева, 1979, с. 72.
  17. Васина-Гроссман, 1979, с. 65.
  18. Асафьев, 1978, с. 251.
  19. Глинка, «Романсы и песни», 1979, с. 7.
  20. Глинка, «Записки», 1988, с. 92.
  21. Глинка, «Романсы и песни», 1979, с. 90.
  22. Левашева, 1979, с. 76.
  23. Глинка, «Записки», 1988, с. 97.
  24. А. П. Керн. Воспоминания о Пушкине. — М.: Сов. Россия, 1988. — С. 97.

Литература

  • Асафьев Б.В. Воображаемое предисловие к романсам Глинки // М.И. Глинка. — Ленинград: «Музыка» (Ленинградское отделение), 1978. — P. 247-257. — 311 p. — 15 000 экз.
  • Васина-Гроссман В.А. Михаил Иванович Глинка. — Москва: Музыка, 1979. — С. 64-65. — 102 с.
  • Глинка М.И. Записки. — Москва: Музыка, 1988. — С. 64-65. — 222 с.
  • М. Глинка. Романсы и песни (для голоса в сопровождении фортепьяно). — Москва: Музыка, 1979. — 160 с.
  • Левашева О.Е. Михаил Иванович Глинка: Монография. В 2-х кн. Кн. 2. — Москва: Музыка, 1988. — С. 41-42, 70-77. — 352 с. — ISBN S-7140-0077-3.

Ссылки

  • А. Майкапар. [files.school-collection.edu.ru/dlrstore/554c0acb-db47-9536-688b-62ac4faf2f63/Glinka_Proscanie_%20s_%20Peterburgom_Opisanie.htm М.И. Глинка. «Прощание с Петербургом»]. Проверено 5 января 2015.
  • [rusklarom.narod.ru/glinka.htm Аудиозаписи романсов на сайте «Русский классический романс»]. Проверено 5 января 2015.

Отрывок, характеризующий Прощание с Петербургом (Глинка)

До такой степени капитан был наивно и добродушно весел, и целен, и доволен собой, что Пьер чуть чуть сам не подмигнул, весело глядя на него. Вероятно, слово «galant» навело капитана на мысль о положении Москвы.
– A propos, dites, donc, est ce vrai que toutes les femmes ont quitte Moscou? Une drole d'idee! Qu'avaient elles a craindre? [Кстати, скажите, пожалуйста, правда ли, что все женщины уехали из Москвы? Странная мысль, чего они боялись?]
– Est ce que les dames francaises ne quitteraient pas Paris si les Russes y entraient? [Разве французские дамы не уехали бы из Парижа, если бы русские вошли в него?] – сказал Пьер.
– Ah, ah, ah!.. – Француз весело, сангвинически расхохотался, трепля по плечу Пьера. – Ah! elle est forte celle la, – проговорил он. – Paris? Mais Paris Paris… [Ха, ха, ха!.. А вот сказал штуку. Париж?.. Но Париж… Париж…]
– Paris la capitale du monde… [Париж – столица мира…] – сказал Пьер, доканчивая его речь.
Капитан посмотрел на Пьера. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально смеющимися, ласковыми глазами.
– Eh bien, si vous ne m'aviez pas dit que vous etes Russe, j'aurai parie que vous etes Parisien. Vous avez ce je ne sais, quoi, ce… [Ну, если б вы мне не сказали, что вы русский, я бы побился об заклад, что вы парижанин. В вас что то есть, эта…] – и, сказав этот комплимент, он опять молча посмотрел.
– J'ai ete a Paris, j'y ai passe des annees, [Я был в Париже, я провел там целые годы,] – сказал Пьер.
– Oh ca se voit bien. Paris!.. Un homme qui ne connait pas Paris, est un sauvage. Un Parisien, ca se sent a deux lieux. Paris, s'est Talma, la Duschenois, Potier, la Sorbonne, les boulevards, – и заметив, что заключение слабее предыдущего, он поспешно прибавил: – Il n'y a qu'un Paris au monde. Vous avez ete a Paris et vous etes reste Busse. Eh bien, je ne vous en estime pas moins. [О, это видно. Париж!.. Человек, который не знает Парижа, – дикарь. Парижанина узнаешь за две мили. Париж – это Тальма, Дюшенуа, Потье, Сорбонна, бульвары… Во всем мире один Париж. Вы были в Париже и остались русским. Ну что же, я вас за то не менее уважаю.]
Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении с своими мрачными мыслями, Пьер испытывал невольное удовольствие в разговоре с этим веселым и добродушным человеком.
– Pour en revenir a vos dames, on les dit bien belles. Quelle fichue idee d'aller s'enterrer dans les steppes, quand l'armee francaise est a Moscou. Quelle chance elles ont manque celles la. Vos moujiks c'est autre chose, mais voua autres gens civilises vous devriez nous connaitre mieux que ca. Nous avons pris Vienne, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Varsovie, toutes les capitales du monde… On nous craint, mais on nous aime. Nous sommes bons a connaitre. Et puis l'Empereur! [Но воротимся к вашим дамам: говорят, что они очень красивы. Что за дурацкая мысль поехать зарыться в степи, когда французская армия в Москве! Они пропустили чудесный случай. Ваши мужики, я понимаю, но вы – люди образованные – должны бы были знать нас лучше этого. Мы брали Вену, Берлин, Мадрид, Неаполь, Рим, Варшаву, все столицы мира. Нас боятся, но нас любят. Не вредно знать нас поближе. И потом император…] – начал он, но Пьер перебил его.
– L'Empereur, – повторил Пьер, и лицо его вдруг привяло грустное и сконфуженное выражение. – Est ce que l'Empereur?.. [Император… Что император?..]
– L'Empereur? C'est la generosite, la clemence, la justice, l'ordre, le genie, voila l'Empereur! C'est moi, Ram ball, qui vous le dit. Tel que vous me voyez, j'etais son ennemi il y a encore huit ans. Mon pere a ete comte emigre… Mais il m'a vaincu, cet homme. Il m'a empoigne. Je n'ai pas pu resister au spectacle de grandeur et de gloire dont il couvrait la France. Quand j'ai compris ce qu'il voulait, quand j'ai vu qu'il nous faisait une litiere de lauriers, voyez vous, je me suis dit: voila un souverain, et je me suis donne a lui. Eh voila! Oh, oui, mon cher, c'est le plus grand homme des siecles passes et a venir. [Император? Это великодушие, милосердие, справедливость, порядок, гений – вот что такое император! Это я, Рамбаль, говорю вам. Таким, каким вы меня видите, я был его врагом тому назад восемь лет. Мой отец был граф и эмигрант. Но он победил меня, этот человек. Он завладел мною. Я не мог устоять перед зрелищем величия и славы, которым он покрывал Францию. Когда я понял, чего он хотел, когда я увидал, что он готовит для нас ложе лавров, я сказал себе: вот государь, и я отдался ему. И вот! О да, мой милый, это самый великий человек прошедших и будущих веков.]
– Est il a Moscou? [Что, он в Москве?] – замявшись и с преступным лицом сказал Пьер.
Француз посмотрел на преступное лицо Пьера и усмехнулся.
– Non, il fera son entree demain, [Нет, он сделает свой въезд завтра,] – сказал он и продолжал свои рассказы.
Разговор их был прерван криком нескольких голосов у ворот и приходом Мореля, который пришел объявить капитану, что приехали виртембергские гусары и хотят ставить лошадей на тот же двор, на котором стояли лошади капитана. Затруднение происходило преимущественно оттого, что гусары не понимали того, что им говорили.
Капитан велел позвать к себе старшего унтер офицера в строгим голосом спросил у него, к какому полку он принадлежит, кто их начальник и на каком основании он позволяет себе занимать квартиру, которая уже занята. На первые два вопроса немец, плохо понимавший по французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка и что ему ведено от начальника занимать все дома подряд, Пьер, знавший по немецки, перевел капитану то, что говорил немец, и ответ капитана передал по немецки виртембергскому гусару. Поняв то, что ему говорили, немец сдался и увел своих людей. Капитан вышел на крыльцо, громким голосом отдавая какие то приказания.
Когда он вернулся назад в комнату, Пьер сидел на том же месте, где он сидел прежде, опустив руки на голову. Лицо его выражало страдание. Он действительно страдал в эту минуту. Когда капитан вышел и Пьер остался один, он вдруг опомнился и сознал то положение, в котором находился. Не то, что Москва была взята, и не то, что эти счастливые победители хозяйничали в ней и покровительствовали ему, – как ни тяжело чувствовал это Пьер, не это мучило его в настоящую минуту. Его мучило сознание своей слабости. Несколько стаканов выпитого вина, разговор с этим добродушным человеком уничтожили сосредоточенно мрачное расположение духа, в котором жил Пьер эти последние дни и которое было необходимо для исполнения его намерения. Пистолет, и кинжал, и армяк были готовы, Наполеон въезжал завтра. Пьер точно так же считал полезным и достойным убить злодея; но он чувствовал, что теперь он не сделает этого. Почему? – он не знал, но предчувствовал как будто, что он не исполнит своего намерения. Он боролся против сознания своей слабости, но смутно чувствовал, что ему не одолеть ее, что прежний мрачный строй мыслей о мщенье, убийстве и самопожертвовании разлетелся, как прах, при прикосновении первого человека.
Капитан, слегка прихрамывая и насвистывая что то, вошел в комнату.
Забавлявшая прежде Пьера болтовня француза теперь показалась ему противна. И насвистываемая песенка, и походка, и жест покручиванья усов – все казалось теперь оскорбительным Пьеру.
«Я сейчас уйду, я ни слова больше не скажу с ним», – думал Пьер. Он думал это, а между тем сидел все на том же месте. Какое то странное чувство слабости приковало его к своему месту: он хотел и не мог встать и уйти.
Капитан, напротив, казался очень весел. Он прошелся два раза по комнате. Глаза его блестели, и усы слегка подергивались, как будто он улыбался сам с собой какой то забавной выдумке.
– Charmant, – сказал он вдруг, – le colonel de ces Wurtembourgeois! C'est un Allemand; mais brave garcon, s'il en fut. Mais Allemand. [Прелестно, полковник этих вюртембергцев! Он немец; но славный малый, несмотря на это. Но немец.]
Он сел против Пьера.
– A propos, vous savez donc l'allemand, vous? [Кстати, вы, стало быть, знаете по немецки?]
Пьер смотрел на него молча.
– Comment dites vous asile en allemand? [Как по немецки убежище?]
– Asile? – повторил Пьер. – Asile en allemand – Unterkunft. [Убежище? Убежище – по немецки – Unterkunft.]
– Comment dites vous? [Как вы говорите?] – недоверчиво и быстро переспросил капитан.
– Unterkunft, – повторил Пьер.
– Onterkoff, – сказал капитан и несколько секунд смеющимися глазами смотрел на Пьера. – Les Allemands sont de fieres betes. N'est ce pas, monsieur Pierre? [Экие дурни эти немцы. Не правда ли, мосье Пьер?] – заключил он.
– Eh bien, encore une bouteille de ce Bordeau Moscovite, n'est ce pas? Morel, va nous chauffer encore une pelilo bouteille. Morel! [Ну, еще бутылочку этого московского Бордо, не правда ли? Морель согреет нам еще бутылочку. Морель!] – весело крикнул капитан.
Морель подал свечи и бутылку вина. Капитан посмотрел на Пьера при освещении, и его, видимо, поразило расстроенное лицо его собеседника. Рамбаль с искренним огорчением и участием в лице подошел к Пьеру и нагнулся над ним.
– Eh bien, nous sommes tristes, [Что же это, мы грустны?] – сказал он, трогая Пьера за руку. – Vous aurai je fait de la peine? Non, vrai, avez vous quelque chose contre moi, – переспрашивал он. – Peut etre rapport a la situation? [Может, я огорчил вас? Нет, в самом деле, не имеете ли вы что нибудь против меня? Может быть, касательно положения?]
Пьер ничего не отвечал, но ласково смотрел в глаза французу. Это выражение участия было приятно ему.
– Parole d'honneur, sans parler de ce que je vous dois, j'ai de l'amitie pour vous. Puis je faire quelque chose pour vous? Disposez de moi. C'est a la vie et a la mort. C'est la main sur le c?ur que je vous le dis, [Честное слово, не говоря уже про то, чем я вам обязан, я чувствую к вам дружбу. Не могу ли я сделать для вас что нибудь? Располагайте мною. Это на жизнь и на смерть. Я говорю вам это, кладя руку на сердце,] – сказал он, ударяя себя в грудь.
– Merci, – сказал Пьер. Капитан посмотрел пристально на Пьера так же, как он смотрел, когда узнал, как убежище называлось по немецки, и лицо его вдруг просияло.
– Ah! dans ce cas je bois a notre amitie! [А, в таком случае пью за вашу дружбу!] – весело крикнул он, наливая два стакана вина. Пьер взял налитой стакан и выпил его. Рамбаль выпил свой, пожал еще раз руку Пьера и в задумчиво меланхолической позе облокотился на стол.
– Oui, mon cher ami, voila les caprices de la fortune, – начал он. – Qui m'aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l'appellions jadis. Et cependant me voila a Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, – продолжал он грустным я мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, – que notre nom est l'un des plus anciens de la France. [Да, мой друг, вот колесо фортуны. Кто сказал бы мне, что я буду солдатом и капитаном драгунов на службе у Бонапарта, как мы его, бывало, называли. Однако же вот я в Москве с ним. Надо вам сказать, мой милый… что имя наше одно из самых древних во Франции.]