Расейняй

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Город
Расейняй
лит. Raseiniai
Герб
Страна
Литва
Уезд
Каунасский
Район
Координаты
Первое упоминание
Прежние названия
Россиены
Город с
Население
11 824 человек (2010)
Часовой пояс

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Расе́йняй (лит. Raseiniai, жем. Raseinē, польск. Rosienie, рус. Россиены) — город в Расейнском районе Литвы, его центр. В Российской империи до 1917 года назывался Россиены.





География

Город расположен в 5 км от шоссе «Клайпеда-Каунас».

История

Великое Литовское Княжество

Расейняй является одним из древнейших общин в Литве — название населенного пункта упоминается впервые в 1253 году. Упоминается в летописях XIII и XIV века под разными названиями, в том числе Rushigen, Rossyen и Rasseyne. В 1253 году великий князь Миндовг уступил часть территории Жемайтии, в том числе некоторые территории вокруг Расейняй, Ливонскому ордену. В XIV—XVIII веках Расейняй был одним из наиболее важных городов в регионе Жемайтии; его староста, как представитель региона, принимал участие в подписании мирного договора в Кёнигсберге в 1390 году. В конце XV века Расейняй получил Магдебургское право.

В Речи Посполитой город продолжал быть региональным центром. Там были расположены государственные учреждения, и он служил торговым центром области. В 1580 году в городе встретились местные аристократ с целью выбрать своих представителей в Сейм Речи Посполитой в Варшаве. С 1585 в Расейняй находился жмудский сеймик.

После разделения Содружества

После Третьего раздела Речи Посполитой в 1795 году Расейняй был присоединен к Российской империи, и права города были аннулированы. В Российской империи город был центром административного округа с тем же названием.

Исторически сложилось, что главными предметами экспортной торговли были лес и зерно. Из-за своего географического положения и удаленности от железной дороги и основных автомагистралей, город был экономически изолирован. Пожар в 1865 году, который почти уничтожил город, также способствовал уменьшению города во второй половине 19 века.

В 1831 году в Расейняе началось восстание против царского гнета. 26 марта повстанцы взяли Расейняй и сформировали временное правительство округа. В течение нескольких дней восстание распространилось по всей стране и позже стало известно как Польское восстание (1830).

В течение основной части XIX века большую часть населения города составляли евреи. В 1842 году в городе было 7455 жителей, большинство из которых были евреями. В 1866 году в городе было 10579 жителей, из которых 8290 были евреями. В 1897 году население района, за исключением города, составило 221731, из них около 17 тысяч были евреями. Но после Первой мировой войны еврейская община сократилась. К 1926 году 2 226 евреев жили в Расейняе, а в 1939 — году примерно 2000 (40 % от общей численности населения).

В городе находятся ренессансный монастырь XVII—XVIII вв. и костёл Успения девы Марии (1782), остальные памятники архитектуры были разрушены во время Второй мировой войны. Город-побратим — Любартов, Польша.

Бой под Расейняем

В июне 1941 года в окрестностях города единственный оставшийся после советского контр-наступления танк КВ-1 на сутки прервал коммуникации боевой группы «Зекендорф» 6-й танковой дивизии из 4-й немецкой танковой группы генерал-полковника Гепнера с тылами[1][2][3].

С самого начала боя КВ-1 удалось расстрелять и раздавить своими гусеницами колонну из 12 грузовиков со снабжением, которая шла к немцам из захваченного города. Позже прицельными выстрелами была уничтожена артиллерийская батарея. Немцы вели ответный огонь, но безрезультатно — снаряды 50-миллиметровых дивизионных противотанковых пушек не могли пробить броню КВ-1. Спустя некоторое время противнику удалось обездвижить танк, взорвав заряд у него под гусеницей. Но к тому времени танку уже удалось занять стратегическую позицию на единственной дороге, проходившей через болота. Наконец, только к исходу второго дня сражения немцам удалось расстрелять танк из 88-миллиметровых зенитных орудий. Когда солдаты приблизились к подбитой машине, башня танка начала поворачиваться в их сторону — видимо, экипаж все еще был жив. И только брошенная в люк граната остановила танк.

Этот бой был описан в 1965 году в литовской «Крестьянской газете» («Валстечю лайкраштис», в номере от 8 октября 1965, автор статьи — И. Лаурайтис). В той же статье упоминаются и имена бойцов, выясненные по их личным вещам, найденным при перезахоронении братской могилы (перевод с литовского):

Откопав, нашли личные вещи танкистов. Но они говорят очень мало. Две фляжки и три авторучки без надписей или знаков. Два ремня показывают, что в танке было два офицера. Более красноречивыми оказались ложки. На одной из них вырезана фамилия: Смирнов В.А. На второй – три буквы: Ш.Н.А. Видимо, это первые буквы фамилии, имени и отчества солдата. Самая ценная находка, устанавливающая личность героев - портсигар и в нем комсомольский билет, порядочно испорченный временем. Внутренние листки билета склеились с каким-то другим документом. На первой странице можно прочитать только последние цифры номера билета - ...1573. Ясная фамилия и неполное имя: Ершов Пав... Самой информативной оказалась квитанция. На ней можно прочесть все записи. Из неё узнаем фамилию одного из танкистов, место его жительства. Квитанция говорит: Паспорт, серия ЛУ 289759, выдан 8 октября 1935 г. Псковским отделом милиции Ершову Павлу Егоровичу, сдан 11 февраля 1940 г.

В пригороде Расейняя, у деревни Дайняй, там, где проходил бой, установлен воинский мемориал.

Напишите отзыв о статье "Расейняй"

Примечания

  1. [www.rimv.ru/aeroport/46/raseinyi_46_.htm Расейняй — героический экипаж КВ]
  2. [www.mk.ru/social/2015/04/29/odin-den-iz-zhizni-klimenta-voroshilova.html Один день из жизни «Климента Ворошилова»]
  3. [www.volk59.narod.ru/Raseynyay.htm Расейняй — героический экипаж КВ.]

Ссылки


Отрывок, характеризующий Расейняй

– Я очень рада, что вы пришли, – начала княжна Марья, не поднимая глаз и чувствуя, как быстро и сильно билось ее сердце. – Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что уже опасно здесь и неприятель близко… потому что… Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. – Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.
– Я не от себя делаю это, – продолжала княжна, – я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и его сына.
Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.
– Горе наше общее, и будем делить всё пополам. Все, что мое, то ваше, – сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
Все глаза смотрели на нее с одинаковым выражением, значения которого она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность, или испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.
– Много довольны вашей милостью, только нам брать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.
– Отчего же вы не хотите? – спросила она опять.
Никто не отвечал.
Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей нибудь взгляд.
– Отчего вы не говорите? – обратилась княжна к старому старику, который, облокотившись на палку, стоял перед ней. – Скажи, ежели ты думаешь, что еще что нибудь нужно. Я все сделаю, – сказала она, уловив его взгляд. Но он, как бы рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:
– Чего соглашаться то, не нужно нам хлеба.
– Что ж, нам все бросить то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, а нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон. И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость иди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же! Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе.
Княжна Марья, опустив голову, вышла из круга и пошла в дом. Повторив Дрону приказание о том, чтобы завтра были лошади для отъезда, она ушла в свою комнату и осталась одна с своими мыслями.


Долго эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна в своей комнате, прислушиваясь к звукам говора мужиков, доносившегося с деревни, но она не думала о них. Она чувствовала, что, сколько бы она ни думала о них, она не могла бы понять их. Она думала все об одном – о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В двенадцатом часу голоса стали затихать, пропел петух, из за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.
Одна за другой представлялись ей картины близкого прошедшего – болезни и последних минут отца. И с грустной радостью она теперь останавливалась на этих образах, отгоняя от себя с ужасом только одно последнее представление его смерти, которое – она чувствовала – она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такой ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.
То ей живо представлялась та минута, когда с ним сделался удар и его из сада в Лысых Горах волокли под руки и он бормотал что то бессильным языком, дергал седыми бровями и беспокойно и робко смотрел на нее.
«Он и тогда хотел сказать мне то, что он сказал мне в день своей смерти, – думала она. – Он всегда думал то, что он сказал мне». И вот ей со всеми подробностями вспомнилась та ночь в Лысых Горах накануне сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что то с Тихоном. Ему, видно, хотелось поговорить. «И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона? – думала тогда и теперь княжна Марья. – Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, что было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил все, что ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату? – думала она. – Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, – он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: „Дурак“. Ему тяжело было. Я слышала из за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: „Бог мой!Отчего я не взошла тогда? Что ж бы он сделал мне? Что бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово“. И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду ше нь ка! – повторила княжна Марья это слово и зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видела издалека; а то лицо – робкое и слабое, которое она в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, что он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.