Революции 1989 года

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Антикоммунистические перевороты 1989 г.
Страна

Соцлагерь

Дата

вторая половина 1989 года

Причина

Кризис социалистической системы, ослабление влияния СССР

Основная цель

Политические и экономические реформы

Итог

Переход к демократии в НСРА, НРБ, ВНР, ПНР, СРР, ЧССР, СФРЮ, СССР, рыночные реформы в КНР, СРВ, ЛНДР,

Организаторы

Демократические партии

Число участников

около 1 млн.человек

Противники

Соцлагерь

Погибло

неизвестно

Арестовано

Николае Чаушеску и др.

Антикоммунистические перевороты 1989 года, иногда называемые в западных странах «Осенью народов»[1], были волной смены власти в Центральной и Восточной Европе осенью 1989 г. За несколько месяцев были смещены просоветские коммунистические режимы, что на Западе называют аналогией «Весны народов» 1848 года.

Падение коммунистических режимов было связано с перестройкой в СССР и началось с Польской Народной Республики, за этим последовали массовые протесты, приведшие к смене власти в ГДР, Чехословацкой Социалистической Республике и Народной Республике Болгария, а также реформы, осуществлявшиеся по инициативе коммунистических властей в Венгерской Народной республике. Смена власти прошла ненасильственым путём.

Приход к власти Михаила Горбачёва в 1985 году привёл к победе доктрин «нового мышления», «общечеловеческих ценностей» и «мирного сосуществования двух систем». В 1987 году была объявлена политика «гласности», в 1989 году состоялись первые конкурентные выборы народных депутатов СССР. КПСС фактически отказалась от цензуры средств массовой информации, представители оппозиции стали появляться в журналах, газетах, на советском телевидении.

Политическая либерализация происходила на фоне нарастающего экономического кризиса и растущей зависимости советского руководства от западных кредитов.





С Востока на Запад

Реформы Михаила Горбачёва были скептически встречены такими коммунистическими лидерами, как Эрих Хонеккер (ГДР), Тодор Живков (Народная Республика Болгария), Густав Гусак (Чехословацкая Социалистическая Республика). Визит Михаила Горбачёва в Китайскую Народную Республику 15 мая 1989 года вызвал протесты на площади Тяньаньмэнь.

Вместе с тем, во время холодной войны страны Восточной Европы уже предпринимали три попытки начала реформ — Венгрия (1956, была пресечена войсками), Чехословакия (1968, подавлены Советской Армией), Польская Народная Республика (1980, выступления профсоюза «Солидарность» закончились введением Военного положения Войцехом Ярузельским).

Советский военный фактор играл достаточно большую роль в стабильности коммунистических правительств и после этих событий, однако по мере развития перестроечных процессов СССР начал постепенно отходить от «Доктрины Брежнева», а 23—25 октября 1989 года официально заявил об отказе от использования силы против своих сателлитов. Это стало поворотным моментом в советской внешней политике.

Новая политика СССР была неофициально названа в западных странах «Доктриной Синатры» по его песне «My Way»[2].

Польша

После объявления Войцехом Ярузельским военного положения в 1981 году профсоюз «Солидарность» продолжил свою деятельность нелегально. Значительную поддержку оказывала Католическая церковь. Важную роль для польского общественного мнения сыграло избрание папой Римским этнического поляка Кароля Войтылы (Иоанн Павел II, 16 октября 1978).

В 1988 году «Солидарность» сумела инициировать общенациональную забастовку и вынудить Войцеха Ярузельского сесть за стол переговоров. 9 марта 1989 обе стороны договариваются о парламентской реформе: польский парламент становится двухпалатным. Сейм превращается в нижнюю палату, верхняя палата (Сенат) формируется в ходе выборов.

В апреле 1989 «Солидарность» была вновь легализована, и приняла участие в парламентских выборах 4 и 18 июня 1989. Кандидаты «Солидарности» занимают 35 % мест в Сейме (65 % занимает Польская объединённая рабочая партия и другое союзные партии в соответствии с Соглашением круглого стола — договора между правительством и оппозицией), 99 из 100 мест в Сенате[3][4]. В сентябре 1989 формируется первое некоммунистическое правительство, к концу года приступившее к радикальным экономическим реформам. Ярузельский оставался президентом до декабря 1990 года, когда его сменил Лех Валенса. Трансформация политического строя в Польше была окончательно завершена в октябре 1991 года, когда на полностью свободных выборах был избран новый парламент.

Венгрия

В 1988 году был смещён Генеральный секретарь Венгерской социалистической рабочей партии Янош Кадар. В том же году парламент принимает «демократический пакет» законов: плюрализм профсоюзов, свободу собраний, партий и прессы, новый закон о выборах, радикальный пересмотр конституции и др.

В октябре 1989 правящая партия собралась на свой последний съезд и переформировалась в Венгерскую социалистическую партию, существующую по сей день. На исторической сессии 16-20 октября парламент одобрил многопартийные парламентские выборы и прямые выборы президента. Страна была переименована из Венгерской Народной Республики в Венгерскую Республику.

ГДР

Когда в мае 1989 под влиянием перестройки в Советском Союзе партнёр ГДР по Варшавскому договору — Венгрия уничтожила укрепления на границе со своим западным соседом Австрией, руководство ГДР не собиралось следовать её примеру. Но вскоре оно потеряло контроль над стремительно разворачивавшимися событиями. Тысячи граждан ГДР потянулись в другие восточноевропейские страны в надежде попасть оттуда в Западную Германию. Уже в августе 1989 дипломатические представительства ФРГ в Берлине, Будапеште и Праге вынуждены были прекратить приём посетителей из-за наплыва жителей ГДР, добивавшихся въезда в западногерманское государство. Сотни восточных немцев бежали на Запад через Венгрию.

4 сентября 1989 года в Лейпциге после проповеди пасторов лютеранской церкви Святого Николая Христиана Фюрера (нем. Christian Führer) и Кристофа Вонеберга (нем. Christoph Wonneberger) 1200 человек, большая часть из которых не поместилась в здании церкви, провели шествие под лозунгом «Мы — народ!» (нем. «Wir sind das Volk!») с требованиями гражданских свобод и открытия границ ГДР[5]. Демонстрация, прошедшая через неделю, вызвала реакцию властей, аресту подверглось более 50 человек. Через месяц на центральную площадь Лейпцига вышло 70 000 человек. 16 октября демонстрация собрала 120 000 человек, а через неделю, по некоторым данным, около 320 000 человек, что составляло большую часть населения города. Введенные в город войска в целях избежания кровопролития были оставлены в казармах[6]. Параллельно демонстрации шли в других городах ГДР на улицы выходило от 300 до нескольких десятков тысяч человек. Ключевую, объединяющую роль в протестном движении играла церковь, недовольные происходящими в стране процессами граждане, ощутили всеобъемлющую поддержку как со стороны протестантской, так и католической церквей; по словам Маркуса Мекеля, министра иностранных дел ГДР в 1990 году, «это было единственное место для свободного общения и размышлений»[7].

Эти демонстрации оказали огромное влияния на политические процессы шедшие в ГДР, на них сформировались сначала как демократические объединения, а потом как партии такие организации как «Новый форум», «Социально демократическая партия», «Союз 90».

Когда 11 сентября 1989 венгерское правительство объявило об открытии границ, Берлинская стена потеряла свой смысл: в течение трёх дней ГДР покинули через территорию Венгрии 15 тысяч граждан.

В результате массовых протестов руководство СЕПГ ушло в отставку (24 октября — Эрих Хонеккер, 7 ноября — Вилли Штоф, 13 ноября — Хорст Зиндерман, Эгон Кренц, сменивший Эриха Хонеккера на постах генерального секретаря ЦК СЕПГ и председателя Государственного совета ГДР, также был смещён 3 декабря 1989 года). Председателем СЕПГ стал Григор Гизи, председателем Государственного совета ГДР — Манфред Герлах, председателем Совета министров — Ханс Модров.

4 ноября в Берлине состоялся массовый митинг с требованиями соблюдения свободы слова и свободы собраний, который был согласован с властями.

9 ноября 1989 в 19 часов 34 минуты, выступая на пресс-конференции, которая транслировалась по телевидению, представитель правительства ГДР Гюнтер Шабовски огласил новые правила выезда и въезда из страны. Согласно принятым решениям, со следующего дня граждане ГДР могли получить визы для немедленного посещения Западного Берлина и ФРГ. Сотни тысяч восточных немцев, не дожидаясь назначенного срока, устремились вечером 9 ноября к границе. Пограничники, не получившие приказов, пытались сперва оттеснить толпу, использовали водометы, но затем, уступая массовому напору, вынуждены были открыть границу. Встречать гостей с Востока вышли тысячи жителей Западного Берлина. Происходящее напоминало народный праздник. Ощущение счастья и братства смыло все государственные барьеры и преграды. Западноберлинцы, в свою очередь, стали переходить границу, прорываясь в восточную часть города.

…Прожекторы, толкотня, ликование. Группа людей уже ворвалась в коридор пограничного перехода, до первого решетчатого заграждения. За ним — пятеро смущённых пограничников, — вспоминала свидетельница происходившего — Мария Майстер из Западного Берлина. — Со сторожевых вышек, уже окружённых толпой, смотрят вниз солдаты. Аплодисменты каждому «Трабанту», каждой смущённо приближающейся группе пешеходов… Любопытство гонит нас вперёд, но присутствует и страх, что может произойти что-то ужасное. Сознают ли пограничники ГДР, что это сверхохраняемая граница сейчас нарушается?… Мы идём дальше… Ноги идут, разум предостерегает. Разрядка наступает только на перекрёстке… Мы просто в Восточном Берлине, люди помогают друг другу монетами на телефон. Лица смеются, язык отказывается повиноваться: безумие, безумие. Световое табло показывает время: 0 часов 55 минут, 6 градусов тепла.

Ночь с 9 на 10 ноября 1989. («Volkszeitung», 1989, 17 november. № 47). В течение последующих трёх дней Запад посетили более 3 миллионов человек. 22 декабря 1989 открылись для прохода Бранденбургские ворота, через которые была проведена граница между Восточным и Западным Берлином. Берлинская стена ещё стояла, но всего лишь как символ недавнего прошлого. Она была разбита, расписана многочисленными граффити, рисунками и надписями, берлинцы и посетители города старались унести на память кусочки, отбитые от некогда могущественного сооружения.

На выборах 18 марта 1990 года победил ХДС, Премьер-министром ГДР стал Лотар де Мезьер, Председателем Народной Палаты ГДР и и. о. Президента — Сабина Бергман-Поль. Новое правительство ГДР начало интенсивные переговоры с правительством ФРГ по вопросам германского объединения.

В октябре 1990 последовало вступление земель бывшей ГДР в ФРГ, и Берлинская стена была за несколько месяцев снесена. Лишь малые части её решено сохранить как памятник для последующих поколений.

Чехословакия

Чехи стали свидетелями падения так называемого железного занавеса, которое наступило с падением Берлинской стены. В ответ на события в Восточной Германии, и в отсутствие какой-либо реакции СССР, начались массовые митинги. 17 ноября 1989 начались столкновения студентов с полицией. 27 ноября в стране прошла общая двухчасовая забастовка, 20 ноября количество демонстрантов выросло с 200 тыс. до полумиллиона.

28 ноября Компартия Чехословакии объявила об отказе от монополии на власть, что было сформулировано, как «Польша — 10 лет, Венгрия — 10 месяцев, Восточная Германия — 10 недель, Чехословакия — 10 дней». (позднее добавлено — «Румыния — 10 часов»).

10 декабря лидер коммунистов Густав Гусак принял первое некоммунистическое правительство с 1948 года, и подал в отставку. Начался демонтаж укреплений на границе Чехословакии с Западной Германией.

28 декабря Александр Дубчек избран спикером парламента, 29 декабря Вацлав Гавел — президентом.

Болгария

10 ноября 1989 лидер Народной Республики Болгария Тодор Живков был смещён Политбюро ЦК Болгарской коммунистической партии, однако этого оказалось мало. В ноябре 1989 в Софии начинаются демонстрации под экологическими предлогами, быстро переросшие в требования политических реформ. Несмотря на смену Тодора Живкова на Петра Младенова, протесты продолжались.

В феврале 1990 Болгарская коммунистическая партия отказалась от монополии на власть, в июне 1990 прошли первые свободные выборы с 1931 года. Их выиграло умеренное крыло компартии, сформировавшее Болгарскую социалистическую партию (БСП). Хотя в 1991 году Тодор Живков был отдан под суд, он избежал судьбы Николае Чаушеску.

Румыния

В Румынии, в отличие от других стран Восточной Европы, не было даже ограниченной десталинизации. В ноябре 1989 года 71-летний Николае Чаушеску переизбрался на очередной 5-летний срок на пост лидера правящей Румынской коммунистической партии.

16 декабря «Секуритате» арестовала этнического венгра священника Ласло Тёкеша. В тот же день взбунтовался город Тимишоара. Николае Чаушеску, вернувшись в страну после официального визита в Исламскую Республику Иран, обратился к народу. Однако его выступление не оказало воздействия на недовольных. Западные радиостанции, вещание которых на территорию Румынии широко развернулось с территории Венгрии и других соседних стран, широко информировали о событиях в Тимишоаре.

Чаушеску приказал применить силу, но 22 декабря военные неожиданно перешли на сторону демонстрантов. В стране прошли вооруженные столкновения регулярных войск с силами службы государственной безопасности «Секуритате». Вместе с армией, восставшие взяли здание ЦК РКП. Чаушеску вместе с женой Еленой пытался спастись на вертолёте, но был арестован, а затем через несколько часов — расстрелян.

К власти пришёл Фронт национального спасения во главе с Ионом Илиеску. Выборы были назначены на май 1990 года.

Албания

Албания не входила в просоветский блок и сохраняла относительно изолированное положение по отношению к другим странам, однако революции в Восточной Европе дали толчок к всплескам недовольства среди албанцев. Политические реформы и смена власти в Албании произошли в 1991 году.

Последствия

Приход к власти в странах Центральной и Восточной Европы прозападных сил привел к разрушению сферы влияния СССР и резкому изменению баланса сил в Европе и в мире. На саммите на Мальте 3 декабря 1989 года лидеры США и СССР объявили об окончании холодной войны. В июле 1990 года канцлер объединяющейся Германии Гельмут Коль обратился к Михаилу Горбачёву с предложениями снять возражения по вхождению объединённой Германии в НАТО в обмен на экономическую помощь. В ноябре 1990 года на саммите в Париже, фактически, было объявлено об окончании холодной войны[8].

1 июля 1991 года на встрече в Праге официально распущена Организация Варшавского договора. На саммите в тот же месяц Джордж Буш (старший) и Михаил Горбачёв объявили о советско-американском стратегическом партнёрстве. Президент США особенно отметил содействие СССР, оказанное во время войны в Персидском заливе.

Как впоследствии утверждал Михаил Горбачёв, согласие СССР на объединение Германии было дано в обмен на обещание, что страны Восточной Европы не будут включены в состав НАТО[9][10]. Западные державы отвергают факт такого обещания.

Аналогичные события

Напишите отзыв о статье "Революции 1989 года"

Примечания

  1. См. использование термина Autumn of Nations в [books.google.com/books?q=%22Autumn+of+Nations%22&btnG=Search+Books англоязычных публикациях], а также польского термина Jesień Ludów или Jesień Narodów в [www.google.com/search?tbs=bks%3A1&tbo=1&hl=pl&q=%22Jesie%F1+Lud%F3w%22+OR+%22Jesie%F1+Narod%F3w%22&btnG=Search+Books польскоязычных публикациях].
  2. [www.inopressa.ru/iht/2006/01/26/16:16:50/chill Иностранная пресса:]
  3. [polit.ru/article/2007/02/13/smolyar/ Александр Смоляр. Польские радикалы у власти. «Pro et Contra», Московский центр Карнеги, № 5-6, 2006]
  4. [historical-club.org.ua/vsesvitnya-istoriya/istoriya-polshhi/262-vnutrennie-faktory-polskoj-revolyucii-1989-g.html Международный исторический журнал № 7, 2000 г. Н.Бухарин. Внутренние факторы польской революции 1989 г.]
  5. [www.jugendopposition.de/index.php?id=638 Friedensgebete und Montagsdemonstrationen] auf jugendopposition.de (Bundeszentrale für politische Bildung / Robert-Havemann-Gesellschaft e.V.). 10 августа 2010
  6. Vgl. Bahrmann, Hannes; Links, Christoph: Chronik der Wende. Die DDR zwischen 7. Oktober und 18. Dezember 1989. Ch. Links Verlag, Berlin 1994, S. 32 und 47, dort wird die Anzahl der Besucher bei der zweiten Demonstration auf «über 300000» geschätzt.
  7. [www.theguardian.com/commentisfree/belief/2009/nov/10/religion-christianity Theguardian. Christianity ended the cold war peacefully]
  8. «[www.osce.org/ru/mc/39520?download=true Мы, Главы государств и правительств государств — участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, собрались в Париже в период глубоких перемен и исторических ожиданий. Эра конфронтации и раскола Европы закончилась. Мы заявляем, что отныне наши отношения будут основываться на взаимном уважении и сотрудничестве.]» / Парижская хартия
  9. [www.allrus.info/APL.php?h=/data/pressa/15/nz090699/nz969065.txt База данных «Современная Россия». Пресса]
  10. [www.politika.su/text/part/lebnato.html А.Лебедь. «России подбросили дохлую кошку»]

Видеохроника

Ссылки

  • [www.ilgabg.com/novosti/25-dimokratiya Начальный этап демократического обновления общества.]  (рус.)
  • [history.machaon.ru/all/number_11/analiti4/europe/korovitsina/part2/index.html Центральная Европа в поисках новой региональной идентичности: Регион «догоняющей» модернизации: коммунистический и либерально-демократический опыт: переход к либеральной модели модернизации]

Отрывок, характеризующий Революции 1989 года

Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры. люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет в куче по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимой звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, все таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев поместиться еще, солдаты бежали на улицу осматривать город и, по слуху о том, что все брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая себе коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские – изуверству французов. В сущности же, причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стоит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme feroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей – не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина и русским обвинять злодея Бонапарта или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба соли и ключей французам, а выехали из нее.


Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2 го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру.
Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и все, что он видел и слышал, происходило перед ним как во сне.
Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашнем состоянии, но в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, – а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел, облокотившись на руки, над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того неопределимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой – как он знал – народной защите Москвы. И с этой целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях), ему несколько раз смутно представлялось и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.
Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» – в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, что ему предопределено.
На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил с народом за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал, что то, что ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его с тем, чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.
Пьер знал все подробности покушении немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809 м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.
Два одинаково сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25 го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал, не раздеваясь, на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое – было то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устроивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
Это было то чувство, вследствие которого охотник рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стоить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.
С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, что уже было им сделано на этом пути. И его бегство из дома, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, – все потеряло бы не только смысл, но все это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен), ежели бы он после всего этого, так же как и другие, уехал из Москвы.
Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, наполовину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, – все это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству.

Был уже второй час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но, вместо того чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.
«Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть! – думал он. – Да, я подойду… и потом вдруг… Пистолетом или кинжалом? – думал Пьер. – Впрочем, все равно. Не я, а рука провидения казнит тебя, скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). Ну что ж, берите, казните меня», – говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.
В то время как Пьер, стоя посередине комнаты, рассуждал с собой таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися тонкими ногами вышел на середину комнаты.
– Они оробели, – сказал он хриплым, доверчивым голосом. – Я говорю: не сдамся, я говорю… так ли, господин? – Он задумался и вдруг, увидав пистолет на столе, неожиданно быстро схватил его и выбежал в коридор.
Герасим и дворник, шедшие следом за Макар Алексеичем, остановили его в сенях и стали отнимать пистолет. Пьер, выйдя в коридор, с жалостью и отвращением смотрел на этого полусумасшедшего старика. Макар Алексеич, морщась от усилий, удерживал пистолет и кричал хриплый голосом, видимо, себе воображая что то торжественное.
– К оружию! На абордаж! Врешь, не отнимешь! – кричал он.
– Будет, пожалуйста, будет. Сделайте милость, пожалуйста, оставьте. Ну, пожалуйста, барин… – говорил Герасим, осторожно за локти стараясь поворотить Макар Алексеича к двери.
– Ты кто? Бонапарт!.. – кричал Макар Алексеич.
– Это нехорошо, сударь. Вы пожалуйте в комнаты, вы отдохните. Пожалуйте пистолетик.
– Прочь, раб презренный! Не прикасайся! Видел? – кричал Макар Алексеич, потрясая пистолетом. – На абордаж!
– Берись, – шепнул Герасим дворнику.
Макара Алексеича схватили за руки и потащили к двери.
Сени наполнились безобразными звуками возни и пьяными хрипящими звуками запыхавшегося голоса.
Вдруг новый, пронзительный женский крик раздался от крыльца, и кухарка вбежала в сени.
– Они! Батюшки родимые!.. Ей богу, они. Четверо, конные!.. – кричала она.
Герасим и дворник выпустили из рук Макар Алексеича, и в затихшем коридоре ясно послышался стук нескольких рук во входную дверь.


Пьер, решивший сам с собою, что ему до исполнения своего намерения не надо было открывать ни своего звания, ни знания французского языка, стоял в полураскрытых дверях коридора, намереваясь тотчас же скрыться, как скоро войдут французы. Но французы вошли, и Пьер все не отходил от двери: непреодолимое любопытство удерживало его.
Их было двое. Один – офицер, высокий, бравый и красивый мужчина, другой – очевидно, солдат или денщик, приземистый, худой загорелый человек с ввалившимися щеками и тупым выражением лица. Офицер, опираясь на палку и прихрамывая, шел впереди. Сделав несколько шагов, офицер, как бы решив сам с собою, что квартира эта хороша, остановился, обернулся назад к стоявшим в дверях солдатам и громким начальническим голосом крикнул им, чтобы они вводили лошадей. Окончив это дело, офицер молодецким жестом, высоко подняв локоть руки, расправил усы и дотронулся рукой до шляпы.