Ревуненкова, Елена Владимировна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Елена Владимировна Ревуненкова

Елена Владимировна Ревуненкова
Дата рождения:

1 февраля 1939(1939-02-01) (85 лет)

Место рождения:

Ленинград

Страна:

СССР, Россия

Научная сфера:

этнография, востоковедение

Место работы:

Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого Российской академии наук (МАЭ РАН)

Учёная степень:

доктор исторических наук

Альма-матер:

Ленинградский государственный университет

Научный руководитель:

Е. А. Серебряков

Известен как:

ведущий российский востоковед по проблемам этнографии Индонезии и Малайзии

Награды и премии:

Премия индонезийско-российской компании «Прима Коменсиндо» (1995)

Ревуненкова, Елена Владимировна (1 февраля 1939, Ленинград) — советский и российский востоковед-этнограф, специалист по традиционной культуре Индонезии и Малайзии, включая шаманизм.





Краткая биография

В 1961 г. окончила отделение индонезийской филологии Восточного факультета Ленинградского государственного университета. Её учителями были индонезийский профессор Усман Эффенди и известный востоковед Г. И. Прокофьев. После окончания университета продолжила обучение в аспирантуре Восточного факультета ЛГУ под руководством литературоведа-синолога Е. А. Серебрякова[1].

Научно-исследовательская деятельность

После окончания аспирантуры в 1965 г. стала работать научно-техническим сотрудником ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, ныне Музей антропологии и этнографии (МАЭ) РАН/ Кунсткамера.

В 1970 г. защитила кандидатскую диссертацию «Седжарах Мелаю (Малайская история) — историко-культурный памятник малайского средневековья». Основой диссертации был комментированный перевод важнейшего памятника малайской традиционной словесности, представляющего по своему жанру историко-мифологический эпос. Через 40 лет она вернулась к этому памятнику, список которого был привезён И. Ф. Крузенштерном из путешествия в Юго-Восточную Азию на английском фрегате «Oiseau» в 1799 г. и хранится в архиве Института восточных рукописей в Петербурге. Она издала факсимиле рукописи и её перевод на русский язык с комментариями (2008)[2]. Это была третья книга Е. В. Ревуненковой. Первые две — «Народы Малайзии и Западной Индонезии (некоторые аспекты духовной культуры)» (1980, в основном посвящена шаманизму в традициях народов названных стран)[3] и «Миф-обряд-религия (некоторые аспекты проблемы на материале народов Индонезии)» (1992, рассматриваются обряды и мифы, связанные с рисоводством, ритуальные аспекты традиционного театра и др.)[4]. По теме второй книги Е. В. Ревуненкова защитила докторскую диссертацию. Подготовлена четвёртая книга «Очерки батакской культуры» — итог многолетнего исследования ученым батакской коллекции МАЭ РАН и полевых работ у батаков в 1999 г., которые финансировались голландским Фондом Г. В. Лохера. Полевую работу она проводила также на Алтае.

Как исследователю Е. В. Ревуненковой свойственны яркость мысли, широкая эрудиция в проблемах этнографии, средневековой словесности, театроведения, серьезное внимание к работам предшественников, доступность и литературность изложения.

В течение ряда лет она занимала должность руководителя отдела Австралии, Океании и Индонезии в МАЭ РАН. Участвовала в подготовке нового собрания сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая. К 70-летнему юбилею учёного издан сборник её статей «Индонезия и Малайзия — перекрёсток культур» (2010)[5]. Всего ею опубликовано более 180 работ на русском, английском, малайском, китайском языках.

Е. В. Ревуненкова разработала и много лет вела курсы лекций по истории малайской и индонезийской литературы и по этнографии Индонезии и Малайзии для студентов Восточного факультета Ленинградского/ Санкт-Петербургского университета. Она постоянно выступает в качестве оппонента и рецензента диссертаций и студенческих работ в Университете и Академии Наук, редактирует и рецензирует научные сборники МАЭ РАН / Кунсткамеры.

Е. В. Ревуненкова является членом Общества Нусантара (Москва), Euroseas, Folklore Fellows. Участница международных конференций и семинаров с докладами по вопросам традиционной культуры Индонезии и Малайзии и теории шаманизма как религиозного феномена.

Семья

Мать Фрида Давыдовна Гуревич — археолог. Отец Владимир Георгиевич Ревуненков — исследователь истории Франции и Германии. Муж — Леонард Георгиевич Герценберг (1934—2012), лингвист-компаративист, дочери Анна и Ксения.

Награды

  • Премия индонезийско-российской компании «Прима Комексиндо» (1995)

Напишите отзыв о статье "Ревуненкова, Елена Владимировна"

Примечания

  1. М. В. Станюкович. Теория и внимание к деталям. — Е. В. Ревуненкова. Индонезия и Малайзия — перекрёсток культур. Маклаевский сборник. Выпуск 2. СПб: МАЕ РАН, 2010, с. VI—VII
  2. Е. В. Ревуненкова. Сулалат-ус-салатин: малайская рукопись Крузенштерна и её культурно-историческое значение. СПб, 2008
  3. Е. В. Ревуненкова. Народы Малайзии и Западной Индонезии (некоторые аспекты духовной культуры). М., 1980
  4. Е. В. Ревуненкова. Миф-обряд-религия (некоторые аспекты проблемы на материале народов Индонезии). М., 1992
  5. Е. В. Ревуненкова. Индонезия и Малайзия — перекрёсток культур. Маклаевский сборник. Выпуск 2. СПб: МАЕ РАН, 2010

Отрывок, характеризующий Ревуненкова, Елена Владимировна

– Ну, всё таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, – всё рассеется. Пир горой будет.
На другой день, 3 го марта, во 2 м часу по полудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как то: граф Ростопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, кн. Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пшебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы – были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве, и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.
– Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l'inventer, [надо бы изобрести его.] – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром. По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всex сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил 5 ть французов, тот один заряжал 5 ть пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену и чудака отца.


3 го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудренные, в чулках и башмаках ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей – преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё таки за нами будущность.
Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянной презрительностью обращался с ними.
По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому.
Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Ростопчина, Валуева и Нарышкина. Ростопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.
Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.