Резня в Гленко

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Резня в Гленко

Место резни в Гленко (пейзаж эдвардианской эпохи)
Место

Гленко, Шотландия

Мотив

Политические репрессии

Дата

13.2.1692

Время

5:00

Нападавшие

Солдаты английской армии под командой Р. Кэмпбелла

Убитые

38

Резня в Гленко 13 февраля 1692 года (англ. Glencoe Massacre) — эпизод шотландской истории, массовое убийство членов ветви клана Макдональд из деревни Гленко по приказу секретаря по делам Шотландии Джона Далримпла. Макдональды из Гленко были истреблены «в назидание» другим горским кланам как пример кары за нелояльность Оранской династии вскоре после Славной революции.





Предыстория

В 1688 году в Англии произошла Славная революция — государственный переворот, окончившийся бегством короля Англии и Шотландии Якова II Стюарта и воцарением его дочери Марии вместе с мужем, представителем Оранской династии Вильгельмом III. Значительная часть населения, однако, сохранила верность низложенному королю. Эти приверженцы-«якобиты» подняли вооружённое восстание с целью вернуть трон Якову II. Основной силой восставших были преданные династии Стюартов горские кланы Шотландии. Силы восставших были разбиты правительственными войсками в Шотландии уже в 1689 году, а на следующий год якобиты потерпели решительное поражение в битве на реке Бойн в Ирландии, результатом которой стало окончательное бегство Якова II во Францию.

После военной победы Вильгельму III было необходимо привести католиков Шотландии к покорности. 27 августа 1691 года был оглашён королевский эдикт, дарующий прощение тем кланам, вожди которых принесут ему присягу верности до конца года. Горцы колебались, обратившись к Якову за разрешением на такую присягу. Низложенный король долго тянул с ответом, но всё же к концу осени смирился и дал согласие, известие о котором достигло Шотландии лишь к середине декабря. После этого у вождей оставалось совсем немного времени на подчинение указу Вильгельма. Так, Алистер Макиан, глава Макдональдов из Гленко — одной из ветвей клана Макдональд, — лишь 31 декабря сумел добраться до Форт-Уильяма, где попытался принести присягу военному губернатору — полковнику Джону Хиллу. Хилл, не уполномоченный принимать присягу, отправил Макиана дальше — в Инверари к шерифу Аргайла Колину Кэмпбеллу. Хилл дал Макиану бумагу, удостоверяющую, что тот прибыл для принесения присяги к установленному эдиктом сроку.

Макиан провёл в дороге в Инверари три дня и ещё трое суток прождал аудиенции у шерифа Аргайла. 6 января 1692 года Кэмпбелл принял у него присягу, и Макиан, уверенный в том, что вассальный долг выполнен и его клан в безопасности, отбыл в обратный путь, Кэмпбелл же отправил его бумаги, включая сопроводительное письмо Хилла, в Эдинбург.

Резня

Начальство Колина Кэмпбелла в Эдинбурге, однако, решило присягу Макиана не принимать без особого монаршего соизволения. При этом бумаги не были отосланы королю; вместо этого было принято решение устроить показательную карательную акцию и избавиться от проблематичного клана раз и навсегда. Автором идеи, по-видимому, был государственный секретарь по делам Шотландии Джон Далримпл, виконт Стэр, известный своей ненавистью к горцам. План акции он разработал сообща с командующим войсками в Шотландии Томасом Ливингстоном, получив предварительно согласие короля на меры против кланов, не принесших присягу.

В конце января в Гленко были направлены две роты солдат из пехотного полка графа Аргайлского. Командиром отряда был назначен Роберт Кэмпбелл из Гленлайона, чьи владения были разграблены Макдональдами из Гленко и Гленгарри в 1689 году после битвы при Данкелде. Рассчитывая на личную ненависть Кэмпбелла к этим семействам, организаторы акции, однако, не сразу передали ему приказ о ней, и по прибытии в Гленко его солдаты были без эксцессов там расквартированы. Макиан принял Кэмпбелла радушно, а тот вместе со своими солдатами также вёл себя вежливо. Только через две недели, 12 февраля 1692 года, Кэмпбелл получил новые инструкции, подписанные майором Данкансоном и предписывавшие ему атаковать «мятежников, Макдональдов из Гленко», и предать мечу всех людей моложе 70 лет. Кэмпбелл, как и ожидалось, ухватился за возможность отомстить обидчикам.

Нападение началось в пять часов утра 13 февраля, перед рассветом. Не все солдаты в равной мере участвовали в бойне — некоторые предупредили о нём хозяев домов, где они были расквартированы, а двое офицеров отказались от участия в вероломном нападении и сломали свои шпаги в знак протеста. Тем не менее, 38 представителей клана Макдональд, включая Алистера Макиана, были убиты, а деревня предана огню. Среди уцелевших жителей, которым удалось бежать, были жена и сыновья Макиана. Позже около сорока человек из числа бежавших умерли от холода.

Последствия

Когда известия о резне дошли до Лондона, публичное возмущение заставило короля назначить расследование. Следственная комиссия начала работу в начале 1695 года и представила свои выводы в июне того же года. Согласно выводам комиссии, действия отряда Кэмпбелла представляли собой предумышленное убийство, но вина с самого короля снималась, поскольку его согласие на репрессии не предполагало в явном виде массовых убийств. Главная ответственность комиссией была возложена на Далримпла. После публикации выводов комиссии шотландский парламент обратился к королю с требованием о наказании убийц и компенсации пострадавшим. Ни то, ни другое сделано не было; уцелевшие представители клана получили разрешение вернуться в свою деревню, но, поскольку она была сожжена и разграблена, их жизнь там оставалась бедной. Далримпл, добровольно ушедший в отставку с поста секретаря по делам Шотландии, в дальнейшем стал членом тайного совета по Шотландии при королеве Анне, а в 1703 году получил титул графа[1].

В 1883 году в восточной части Гленко был возведён памятный крест, к которому каждый год 13 февраля возлагаются венки. До настоящего времени на дверях старой гостиницы в Гленко, носящей название Clachaig Inn, можно увидеть вывеску «Кэмпбеллов не обслуживаем»[2].

События резни в Гленко нашли отражение в ряде художественных произведений, включая роман Вальтера Скотта «Вдова горца» и пьесу Бетховена «О резне в Гленко» из сборника «12 шотландских песен». По словам фантаста Джорджа Мартина, эти события вместе с избиением клана Дугласов, известным как Чёрный обед, легли в основу Красной свадьбы — эпизода саги «Песнь Льда и Огня»[3]. Книга Сьюзен Флетчер «Колдунья» почти полностью посвящена событиям в ГленкоК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1254 дня].

Шотландская рок-группа Nazareth написала балладу «1692 (Glen Coe Massacre)», вышедшую на альбоме Exercises в 1971 году.

После этих событий в Шотландии появилась поговорка «Спроси горца о Кэмпбелле, он сплюнет, перед тем как ответить»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1978 дней].

Напишите отзыв о статье "Резня в Гленко"

Примечания

  1. Далримпл, Джон (1648—1707) в Национальном биографическом словаре  (англ.)
  2. [www.bbc.co.uk/history/scottishhistory/union/trails_union_glencoe.shtml The Making of the Union: The Massacre of Glen Coe]. BBC. Проверено 22 февраля 2014.
  3. James Hibberd. [insidetv.ew.com/2013/06/02/game-of-thrones-author-george-r-r-martin-why-he-wrote-the-red-wedding/2/ 'Game of Thrones' author George R.R. Martin: Why he wrote The Red Wedding]. Entertainment Weekly (June 2, 2013). Проверено 20 февраля 2014.

Ссылки

  • Kennedy Hickman. [militaryhistory.about.com/od/battleswars16011800/p/glencoe.htm Glorious Revolution: Glencoe Massacre]. About.com: Military History. Проверено 19 февраля 2014.

Отрывок, характеризующий Резня в Гленко



В душе Пьера теперь не происходило ничего подобного тому, что происходило в ней в подобных же обстоятельствах во время его сватовства с Элен.
Он не повторял, как тогда, с болезненным стыдом слов, сказанных им, не говорил себе: «Ах, зачем я не сказал этого, и зачем, зачем я сказал тогда „je vous aime“?» [я люблю вас] Теперь, напротив, каждое слово ее, свое он повторял в своем воображении со всеми подробностями лица, улыбки и ничего не хотел ни убавить, ни прибавить: хотел только повторять. Сомнений в том, хорошо ли, или дурно то, что он предпринял, – теперь не было и тени. Одно только страшное сомнение иногда приходило ему в голову. Не во сне ли все это? Не ошиблась ли княжна Марья? Не слишком ли я горд и самонадеян? Я верю; а вдруг, что и должно случиться, княжна Марья скажет ей, а она улыбнется и ответит: «Как странно! Он, верно, ошибся. Разве он не знает, что он человек, просто человек, а я?.. Я совсем другое, высшее».
Только это сомнение часто приходило Пьеру. Планов он тоже не делал теперь никаких. Ему казалось так невероятно предстоящее счастье, что стоило этому совершиться, и уж дальше ничего не могло быть. Все кончалось.
Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. Иногда все люди казались ему занятыми только одним – его будущим счастьем. Ему казалось иногда, что все они радуются так же, как и он сам, и только стараются скрыть эту радость, притворяясь занятыми другими интересами. В каждом слове и движении он видел намеки на свое счастие. Он часто удивлял людей, встречавшихся с ним, своими значительными, выражавшими тайное согласие, счастливыми взглядами и улыбками. Но когда он понимал, что люди могли не знать про его счастье, он от всей души жалел их и испытывал желание как нибудь объяснить им, что все то, чем они заняты, есть совершенный вздор и пустяки, не стоящие внимания.
Когда ему предлагали служить или когда обсуждали какие нибудь общие, государственные дела и войну, предполагая, что от такого или такого исхода такого то события зависит счастие всех людей, он слушал с кроткой соболезнующею улыбкой и удивлял говоривших с ним людей своими странными замечаниями. Но как те люди, которые казались Пьеру понимающими настоящий смысл жизни, то есть его чувство, так и те несчастные, которые, очевидно, не понимали этого, – все люди в этот период времени представлялись ему в таком ярком свете сиявшего в нем чувства, что без малейшего усилия, он сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем все, что было хорошего и достойного любви.
Рассматривая дела и бумаги своей покойной жены, он к ее памяти не испытывал никакого чувства, кроме жалости в том, что она не знала того счастья, которое он знал теперь. Князь Василий, особенно гордый теперь получением нового места и звезды, представлялся ему трогательным, добрым и жалким стариком.
Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но, напротив, в внутренних сомнениях и противуречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.
«Может быть, – думал он, – я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что… я был счастлив».
Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце, и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стоило любить их.


С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучок, и стриженый, с этой минуты что то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи.
Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
– Он сказал? Да? Он сказал? – повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
– Я хотела слушать у двери; но я знала, что ты скажешь мне.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
«Но что же делать! она не может иначе», – подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
– В Петербург? – повторила она, как бы не понимая. Но, вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. – Мари, – сказала она, – научи, что мне делать. Я боюсь быть дурной. Что ты скажешь, то я буду делать; научи меня…
– Ты любишь его?
– Да, – прошептала Наташа.
– О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, – сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
– Это будет не скоро, когда нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
– Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
Они помолчали.
– Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мари? Так надо…


Прошло семь лет после 12 го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица, не как прежде, носились волнами от одного берега к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие приказаниями войн, походов, сражений движение масс, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…