Роуз Боул 1924

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Роуз Боул 1924 (англ. 1924 Rose Bowl) — студенческая боул-игра[en] в американский футбол, сыгранная между командами Нэйви Мидшипмен[комм. 1] (англ. Navy Midshipmen) (не представлявшей на тот момент ни одну из конференций) и Вашингтон Хаскис (англ. Washington Huskies) (представлял конференцию тихоокеанского побережья[en] (англ. Pacific Coast Conference)). Матч прошёл 1 января 1924 года на стадионе Роуз Боул, что находится в калифорнийском городке Пасадине. Эта игра стала одной из традиционно закрывающих сезон NCAA по американскому футболу[en]. На игре, на которой присутствовало 40 тысяч зрителей, была зафиксирована ничья — 14:14. Этот матч стал первым боулом в истории обеих команд. Это был десятый розыгрыш Роуз Боула[en] (первая игра была сыграна в 1902 году, после 14-летнего перерыва (в 1916) розыгрыш «Розового боула» возобновился) и второй — на стадионе «Роуз Боул» (он был построен в 1923 году).

Организаторы матча специально выбирали одного участника с западного побережья США, а другого — с восточного, а также они задали вопрос руководству «Вашингтон Хаскис» о выступлении за Запад (потому что по долготе восточнее находился Аннаполис (место базировки ВМФ, и, соответственно, «Нэйви Мидшипмен»)), на что «хаски» ответили согласием, сославшись на вечное противостояние между данными командами. Вашингтон выбрал Нэйви как команду, которая имела лучший баланс побед-поражений (после Вашингтона), и она представляла собой единственного соперника, который мог достойно сыграть. У обеих команд перед матчем было по одному поражению, но у «хасок» все оставшиеся 8 матчей завершились победой, то у «гардемаринов» помимо 5 побед, было ещё 2 ничьи. Также Вашингтон превосходил Нэйви по средней массе игроков: у представителей столицы было на 4,5 кг больше веса.

Игра должна была начаться в 2 часа, но судья разрешил началоть матч только в 2:16 pm (14:16), то есть — с 16-минутным отставанием от плана. Ливневый дождь шёл днём ранее, из-за чего поле стало очень мокрым. Первая четверть осталась без результативных действий, но в первом же розыгрыше мяча во второй четверти Нэйви открыла счёт тачдауном. Однако Вашингтон удачно использовал первую возможность сравнять счёт, сделав 23-ярдовый тачдаун. Под конец четверти Нэйви вернул преимущество, занеся ещё один тачдаун в зону «хасок». В третьей четверти никто не отличился. Под конец четвётой четверти, «гардемарины» совершили потерю, которая спровоцировала опасный момент. Четыре розыгрыша спустя, Вашингтон всё-таки сравнял счёт 12-ярдовым пасовым тачдауном. Дальше «хаскис» перехватили мяч и совершили атаку, завершив её 20-ярдовым ударом с игры. Мяч пролетел мимо, и вскоре матч закончился.

Лучшим игроком матча стал квотербек «гардемаринов» Ира МакКи (англ. Ira McKee) . Причём большинство кандидатов на титул MVP было именно у представителей ВМФ (Нэйви). Вашингтон вернулся в 1926 году[en] на Роуз-Боул, где снова не добился победы — представители столицы проиграли Алабаме Кримзон Тайд (англ. Alabama Crimson Tide) 19:20. «Гардемарины» вплоть до 1955 года не выходили в боул-игры; эта серия прервалась с попаданием команды в Sugar Bowl[en] (Сахарный боул), в котором был обыгран Оле Мисс Ребелз (англ. Ole Miss Rebels). Начиная с этой встречи, команды ещё 5 раз в своей истории играли против друг друга, 3 встречи из которых выиграли «хаски»





Выбор команд

Впервые Роуз Боул был проведён в 1902 годуen в рамках Розового парадаen. Так как игра не вызвала всеобщего резонанса, её не проводили вплоть до 1915 года, заменяя временными боулами.[1] В 1902—1947 годах «Роуз боул» игрался между командами с запада и востока, выбранные специальным комитетом. Для этой игры в 1923 году был построен специальный стадион, носящий имя самого матча. До того момента матч игрался на разных стадионах, и из-за этого носил название «Футбольная игра Запад-Восток». (англ. "Tournament East–West football game"[2][3]) Из-за того, что Конференция тихоокеанского берегаen была единственной, представлявшей на тот момент западное побережье, каждый год из этой школы выбирали команду, представляющую Запад на Роуз Боуле.[4] Комитет матча пригласил Вашингтон Хаскис защищать роль Запада на боуле, на что «хаски» ответили согласием. Комитет матча разрешил выбрать Вашингтону соперника — это был первый случай, когда такое происходило. Вашингтон выбрал Нэйви Мидшипмен, представляющую ВМФ. «Гардемарины» приняли приглашение на матч.[2]

Нэйви

«Нэйви Мидшипмен» поехали на матч под руководством тренера Боба Фолуэллаen, имея в регулярном сезоне 5 побед, 1 поражение и 2 ничьи (5-1-2). Единственное поражение «гардемарины» потерпели в первой игре сезона против Пенн Стэйт Ниттэни Лайэнс (англ. Penn State Nittany Lions) со счётом 3:21. Все пять побед были одержаны над восточными командами (включая Колгейт Рэйдерсen (англ. Colgate Raders) и Вильгельм энд Мэри Трайб (англ. William and Mary Tribe), две из которых — в сухих матчах (против того же Колгейт Райдерс и Сэйнт Хавьер Каугарсen (англ. Saint Xavier Cougars)[2][5]. Нэйви завершила сезон (23 ноября) противостоянием, завершившимся нулевой ничьей против Эрми Блэк Найтс (англ. Army Black Knights), которое посетило более 70 тысяч зрителей — рекорд посещаемости того времени.[6] И это самое противостояние стало знаменитымen. Другой ничьей по ходу сезона стала игра с Принстон Тайгерс (англ. Princeton Tigers), которая завершилась со счётом 3:3. Нэйви был выбран Вашингтоном, однако были ещё две команды, которые прошли сезон без единого поражения — это Корнелл Биг Ред (англ. Cornell Big Red) и Йель Бульдогс (англ. Yale Bulldogs). Они одержали победы во всех своих 8 матчах[7]. Также существовало 11 команд, которые проиграли только один раз. Среди них были такие коллективы, как Фурман Пэлэдинсen (англ. Furman Paladins) (10-1), Нотр-Дам Файтинг Ириш (англ. Notre Dame Fighting Irish) (9-1) и ВМИ Кидитсen (англ. VMI Keydets) (9-1)[8]

Вашингтон

Вашингтон подошёл к Роуз-боулу, имея рекордные 8 побед (при этом также было одно поражение), которые были добыты под руководством Эноха Багшауen. «Хаски» начали сезон, сыграв два матча с матросами линейных кораблей Миссиссиппи и Нью Йоркen (оба матча Вашингтон выиграл), однако эти матчи не вошли в официальный календарь, так как Вашингтон играл не с командами из колледжей.[5][9] Первую официальную игру в сезоне «Вашингтон» выиграл всухую у Вилламетте Бееркэтсen (англ. Willamette Bearcats) (34:0). Этот матч начал серию из четырёх подряд «сухих» матчей. Первым матчем в сезоне, когда «хаски» пропустили очки, была встреча с Монтана Гриззлисen (англ. Montana Grizzlies), которую представители столицы также выиграли- 26:14. Следующий матч закончился единственным для представителей столицы поражением. Его нанесли Калифорния Голден Беерс (англ. California Golden Bears). Вашингтон завершил сезон двумя подряд победами над противниками из конференции, включая победу в «Вашингтонском дерби» (называемого местными жителями Apple Cupen), где был повержен Вашингтон Стэйт Каугарсen (англ. Washington State Cougars) со счётом 24:7.[5][10]

Перед матчем

Эта встреча стала первой между Нэйви Мидшипмен и Вашингтон Хаскис, а также — первой для обеих команд боул-игрой.[11] Участники матча были объявлены 30 ноября 1923 года.[10] Команды приехали в Пасадину в середине декабря и тренировались с утра до вечера, вплоть до 31 декабря.[5][12] Сильный дождь шёл за день до игры; насчёт этого тренер Вашингтона Энох Багшау сказал:

«Влажная погода не будет беспокоить нас»


А тренер представителей ВМФ, Боб Фолуэлл, сказал:

Мои спортсмены будут знать, что делать в грязи, и они будут делать это

Однако из-за мокрой травы, многие критики американского футбола прогнозировали победу Вашингтону из-за большего их размера.[5]Было подсчитано, что на матче будут присутствовать 52 тысячи зрителей.[5] Впервые команды-участницы несли ответственность за продажу билетов. На матч пустили только 40 тысяч людей. А остальные 12 тысяч билетов были куплены представителями ВМФ, которые отдали все билеты тем призванным, которые поступили во флот 31 декабря — за день до матча.[13][14]

Этот матч стал первым в истории матчем по американскому футболу среди колледжей, который транслировался по радио. Трансляция происходила через локальную станцию Пасадины.[15]


Нэйви

По ходу сезона, «гардемарины» вели по очкам у соперников 133:43. Основной силой команды был квотербек Ира МакКи, который совершил несколько передач, после которых партнёры заносили тачдауны. Другой грозой нападения у представителей ВМФ был бегущий бекen Карл Каллен (англ. Carl Cullen), который пробежал несколько сотен ярдов за сезон. Защита Нэйви считалась слабой у критиков, т.к средняя масса игроков ВМФ была меньше на 10 фунтов (4,5 кг), чем у представителей столицы, а большая масса для бека является основным физическим качеством. Хоть в регулярном сезоне «гардемарины» исправно защищались от атак соперников, была острая проблема в пасе мяча на своей половине поля. Специально для этого, Нэйви использовали игру специальными амплуаen, чтобы критики стали относиться к команде более уважительно.

Вашингтон

«Хаски» тоже вели по очкам у соперников, только с ещё более устрашающим преимуществом — 203:37. И это без учёта матчей с командами с линейных кораблей. Бегущие беки Джордж Вильсон (англ. George Wilson) и Эльмер Тесро (англ. Elmer Testrau) лидировали в атаке; каждый из них набрал несколько сотен бросковыхen ярдов. Тем не менее, Тесро страдал от фурункула, из-за чего тренера убеждали его не играть на Роуз Боуле. Защита «хасок» считалась более надежной, т.к они выиграли у соперников «в сухую» пять раз, тогда Нэйви это смогла сделать только два раза. Также представители столицы только один раз пропустили 10 или более очков. Игра специальных амплуа считалась у Вашингтона средней.

Матч

Стартовый ударen должен был состояться в 14:00 (2:00 pm) 1 января 1924 года. Но организаторы матча перенесли начало матча на 16 минут позже назначенного. Причиной этому переносу организаторы назвали негодное качество поля из-за обильных дождей в Новогоднюю ночь. Церемония открытия стала самой пышной из ранее проведенных открытий боул-матчей. Она сопровождалась различными мероприятиями. Адмирал ВМФ Самуэль Шелбёрн Робинсонen (англ. Samuel Shelburne Robinson) присутствовал на том матче. Когда он занимал своё место на стадионе, в честь него Группа академии ВМФ СШАen отдала салют адмиралу. Эта же группа исполнила гимн США, а знаменосец, представленный морской пехотой, вынес флаг США на стадион и поднял символ страны над ареной. Перед началом матча талисманы обеих команд прошлись вокруг поля. Турнир Роз (англ. Tournament of Roses) (то событие, в котором Роуз Боул является важнейшей составляющей) прогнозировал абсолютный аншлаг на стадионе во время матча, однако в действительности продажа билетов оказалась более скромной, чем предполагал оргкомитет. Однако продажа билетов на эту встречу была более активной, чем в прошлые разы.

Первая половина

Игра началась в перенесённое время при температуре 52 °F (11 °C). Поле было очень мокрым. Из-за мокрого покрытия идти в быстрые атаки было неэффективно, из-за чего сразу же у Вашингтона появились проблемы с атакой. Игроки Нэйви использовали атаки через пасen, из-за чего у «хасок» появлялись проблемы ещё и в защите. К счастью для Вашингтона, ни одна из атак представителей ВМФ не завершилась результативно.

В первой же атаке во второй четверти, услилиями игроков Нэйви, был занесен тачдаун. Ира МакКи сделал пас на Карла Каллена, которому ничего не стоило занести мяч в зачётную зону. МакКи реализовал дополнительный ударen и Нэйви открыла счёт в матче — 7:0. Далее, представители ВМФ постарались не отдать сопернику мяч после удара с разводаen, но Вашингтон перехватил мяч. После двух коротких розыгрышей, квортербек Вашингтона Фред Абель совершил 23-ярдовый пас на Кинсли Дубойса, заработав опасное вбрасывание на 25-ярдовой линии. После вбрасывания, Джородж Вильсон взял мяч, и пробежал оставшиеся 23 ярда до зачётной линии. Дополнительный удар был реализован и счёт сравнялся — 7:7. После многочисленных атак у обеих команд счёт долгое время не изменялся. Под конец четверти игрок Нэйви совершил 57-ярдовый пас на восьмиярдовую линию. После ещё двух розыгрышей Ира МакКи пробежал два ярда и занёс ещё один тачдаун, после которого он же и реализовал дополнительный удар. На большой перерыв игроки ушли при счёте 14:7, в пользу игроков Нэйви.

Вторая половина

В начале третьей четверти игроки обеих команд грамотно контролировали игру в защите, тем самым не позволив совершить друг другу результативных действий. Игрок Нэйви МакКи сделал ещё 3 паса, прежде чем совершить неточную передачу[en]. Это произошло на его 14-й попытке передач мяч своему игроку. Нападение Вашингтона чуть не добилось успеха, позволив лишь раз себе потерять мяч[en]. В четвёртой четверти, после нескольких неудачных действий обеих команд, игроки Нэйви сделали серьёзную ошибку.

Статистика матча

Статистика[16][17]
НЭЙВ ВАШ
Первых Даунов 15 9
Всего ярдов 362 202
Пасовые ярды 175 65
Беговые ярды 187 137
Пасы 16/20 3/8
Штрафы 2-10 4-20
Потери 2 2
Punts-Average 5-33.8 9-33

Лучшим игроком матча был назван Ира МакКи. Он совершил 20 пасов (16 из которых были удачными) в общей сложности на 175 ярдов. Один из пасов закончился тачдауном. Также МакКи совершил 12 кроссов, в общей сложности на 85 ярдов. Эльмер Тесро получил приз «железного человека» матча. Он участвовал в матче, страдая от фурункула.

Напишите отзыв о статье "Роуз Боул 1924"

Примечания

Сноски

  1. англ. — Midshipmen — гардемарины

Источники

  1. Ours Robert M. Bowl Games: College Football's Greatest Tradition. — Yardley, PA: Westholme Publishing, 2004. — P. 3–4. — ISBN 1-59416-001-5.
  2. 1 2 3 Staff. [www.tournamentofroses.com/TheRoseBowlGame/History/HistoricalOverview.aspx The Granddaddy Of Them All]. Historical Overview. Pasadena Tournament of Roses. Проверено 19 декабря 2012. Архивировано из первоисточника 30 июля 2012.
  3. Staff. [www.rosebowlstadium.com/RoseBowl_history_154_facts.php 167 Facts About the Rose Bowl Stadium]. America's Stadium. Rose Bowl. Проверено 19 декабря 2012. Архивировано из первоисточника 5 июня 2013.
  4. Staff. [www.tournamentofroses.com/TheRoseBowlGame/History/GamesResultsRecaps/ByDecade/1920s.aspx Game Results/Recaps]. History. Pasadena Tournament of Roses. Проверено 19 декабря 2012. Архивировано из первоисточника 30 июля 2012.
  5. 1 2 3 4 5 6 Washington in Jam with Navy (January 1, 1924), стр. 10.
  6. 1923 Military Grid Battle is Fought in Mud (November 24, 1923), стр. 1–2.
  7. Turkey Day Games to Tell Gridiron Champs of East (November 27, 1923), стр. 15.
  8. [www.sports-reference.com/cfb/conferences/independent/1923.html 1923 Independent Year Summary]. College Football at Sports-Reference.com. Sports Reference LLC. Проверено 29 апреля 2013. Архивировано из первоисточника 17 июня 2013.
  9. Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>; для сносок Washington_record не указан текст
  10. 1 2 Washington Eleven may be Opponents of Navy New Year's (December 1, 1923), стр. 8.
  11. Staff. [fs.ncaa.org/Docs/stats/football_records/2011/Bowls.pdf Bowl/All-Star Game Records] (PDF). 2011 NCAA Division I Football Records 22, 29. National Collegiate Athletic Association. Проверено 26 декабря 2012. Архивировано из первоисточника 15 сентября 2012.
  12. Washington Invited to Play Annapolis (December 1, 1923), стр. 6.
  13. Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>; для сносок Game_Summary не указан текст
  14. Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>; для сносок Picture не указан текст
  15. Hibner John Charles. The Rose Bowl, 1902–1929. — Jefferson, N.C.: McFarland and Company, 1993. — P. XII. — ISBN 0-89950-775-1.
  16. Naval Academy Athletic Association. [grfx.cstv.com/photos/schools/navy/sports/m-footbl/auto_pdf/2012-13/misc_non_event/bowls-12-footbl.pdf 2012 Navy Football] (PDF). Bowl Results. Navy Midshipmen (2012). Проверено 29 апреля 2013. Архивировано из первоисточника 11 ноября 2012.
  17. University of Washington Athletics Department. [www.gohuskies.com/sports/m-footbl/archive/wash-m-footbl-bowlhist.html Bowl History]. Huskies Football. University of Washington (2013). Проверено 30 июня 2013. Архивировано из первоисточника 19 марта 2005.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Роуз Боул 1924



Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.
– Bonjour, ma cousine, – сказал Пьер. – Vous ne me гесоnnaissez pas? [Здравствуйте, кузина. Вы меня не узнаете?]
– Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
– Как здоровье графа? Могу я видеть его? – спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
– Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
– Могу я видеть графа? – повторил Пьер.
– Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, – прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:
– Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.
Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:
– Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme a Petersbourg, vous finirez tres mal; c'est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; больше мне нечего вам сказать.] Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.
В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.
– L'Angleterre a vecu, [Англии конец,] – проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого то пальцем. – M. Pitt comme traitre a la nation et au droit des gens est condamiene a… [Питт, как изменник нации и народному праву, приговаривается к…] – Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па де Кале и завоевав Лондон, – как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.
– Вы меня помните? – спокойно, с приятной улыбкой сказал Борис. – Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.
– Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, – отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.
Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.
– Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, – сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.
– А! Граф Ростов! – радостно заговорил Пьер. – Так вы его сын, Илья. Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили c m me Jacquot… [мадам Жако…] давно.
– Вы ошибаетесь, – неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. – Я Борис, сын княгини Анны Михайловны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына – Николаем. И я m me Jacquot никакой не знал.
Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.
– Ах, ну что это! я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис…да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал? Я думаю, что экспедиция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!
Борис ничего не знал о булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.
– Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, – сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. – Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, – продолжал он. – Теперь говорят про вас и про графа.
Пьер улыбнулся своей доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.
– Москве больше делать нечего, как сплетничать, – продолжал он. – Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю…
– Да, это всё очень тяжело, – подхватил Пьер, – очень тяжело. – Пьер всё боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.
– А вам должно казаться, – говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса и позы, – вам должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что нибудь от богача.
«Так и есть», подумал Пьер.
– А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но я, по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.
Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.
– Вот это странно! Я разве… да и кто ж мог думать… Я очень знаю…
Но Борис опять перебил его:
– Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, – сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб быть успокоиваемым им, – но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо… Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.
– Нет, послушайте, – сказал Пьер, успокоиваясь. – Вы удивительный человек. То, что вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались…детьми еще… Вы можете предполагать во мне… Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, – прибавил он, помолчав и улыбаясь, – что вы во мне предполагали! – Он засмеялся. – Ну, да что ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. – Он пожал руку Борису. – Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал… Мне его жалко, как человека… Но что же делать?
– И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? – спросил Борис, улыбаясь.
Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор, и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды булонского предприятия.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки… По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.
Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.
– Это ужасно! ужасно! – говорила она, – но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!… Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne… [Прощайте, князь, да поддержит вас Бог.]
– Adieu, ma bonne, [Прощайте, моя милая,] – отвечал князь Василий, повертываясь от нее.
– Ах, он в ужасном положении, – сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. – Он почти никого не узнает.
– Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? – спросил сын.
– Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит…
– Но почему вы думаете, что он оставит что нибудь нам?
– Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!
– Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Как он плох! – восклицала мать.


Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухому, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.
– Что вы, милая, – сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. – Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы».
– Виновата с, – сказала горничная.
– Попросите ко мне графа.
Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.
– Ну, графинюшка! Какое saute au madere [сотэ на мадере] из рябчиков будет, ma chere! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.
– Что прикажете, графинюшка?
– Вот что, мой друг, – что это у тебя запачкано здесь? – сказала она, указывая на жилет. – Это сотэ, верно, – прибавила она улыбаясь. – Вот что, граф: мне денег нужно.
Лицо ее стало печально.
– Ах, графинюшка!…
И граф засуетился, доставая бумажник.
– Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо.
И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
– Сейчас, сейчас. Эй, кто там? – крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. – Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
– Вот что, мой милый, – сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. – Принеси ты мне… – он задумался. – Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
– Да, Митенька, пожалуйста, чтоб чистенькие, – сказала графиня, грустно вздыхая.
– Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? – сказал Митенька. – Изволите знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, – прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. – Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
– Да, да, то то, принеси. Вот графине отдай.
– Экое золото у меня этот Митенька, – прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. – Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
– Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! – сказала графиня. – А эти деньги мне очень нужны.
– Вы, графинюшка, мотовка известная, – проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухого, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем то растревожена.
– Ну, что, мой друг? – спросила графиня.
– Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
– Annette, ради Бога, не откажи мне, – сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
– Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом – деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…


Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, [страшный дракон,] даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
– Ну, как же, батюшка, mon tres honorable [почтеннейший] Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l'etat, [Вы рассчитываете иметь доход с казны,] с роты доходец получать хотите?
– Нет с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение…
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
– Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
– Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, – продолжал Берг, – и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, – продолжал он, пуская колечко.
– La balance у est… [Баланс установлен…] Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le рroverbe, [как говорит пословица,] – перекладывая янтарь на другую сторону ртa, сказал Шиншин и подмигнул графу.