Рустем-паша

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Дамат Рустем-паша
осман. رستم پاشا
тур. Damat Rüstem Paşa
<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Вероятно, Рустем-паша
Деталь миниатюры из «Сулейман-наме» Арифи Фетхуллаха Челеби, XVI Век. Стамбул, библиотека дворца-музея Топкапы, Hazine, № 1517, л. 498b</td></tr>

Великий визирь Османской империи
28 ноября 1544 — 6 октября 1553
Предшественник: Хадым Сулейман-паша
Преемник: Кара Ахмед-паша
Великий визирь Османской империи
29 сентября 1555 — 10/12 июля 1561
Предшественник: Кара Ахмед-паша
Преемник: Семиз Али-паша
 
Вероисповедание: ислам суннитского толка
Рождение: ок. 1500
Сараево
Смерть: 10 июля 1561(1561-07-10)
Стамбул
Место погребения: мечеть Шехзаде
Супруга: Михримах Султан
Дети: сын: Осман-бей
дочь: Айше Хюмашах Султан

Дама́т Русте́м-паша́ (осман. رستم پاشا‎, хорв. Rustem-paša Opuković, тур. Damat Rüstem Paşa; ок. 1500 — 10/12 июля 1561) — великий визирь Османской империи, зять султана Сулеймана Великолепного.





Происхождение и карьера

Традиционно считается, что Рустем-паша был родом из боснийской семьи Опуковичей или Чигаличей, проживавших в Сараево[1][2][3]. Однако некоторые источники утверждают, что он был хорватом[4] из Скрадина[5], сербом или албанцем[6][7]. В документах от 1557 и 1561 годов отцом Рустема-паши значится Абдуррахман или Абдуррахим. Кроме того, считается, что у Рустема было два брата, османский адмирал Синан-паша[8] и Мустафа-бей, и сестра Нефисе; все они исповедовали ислам[9].

Будучи ребёнком вместе с братом Синаном прибыл в Стамбул, где приступил к обучению в Эндеруне. В 1526 году участвовал в битве при Мохаче в должности силахтара[tr] (султанского оруженосца)[1][2]. После этой битвы началось его продвижение по карьерной лестнице: он получил должность мирахура (первого конюшего)[10]. В 1533 году Рустем-паша был назначен наместником Теке, позже бейлербеем Диярбакыра, а в 1538-м — бейлербеем Анатолии. В 1539 году он стал третьим визирем Дивана. 26 ноября 1539 года с согласия султана Сулеймана Рустем женился на его дочери Михримах Султан. Вместе с тем он получил титул дамата[tr] (зятя султана)[3].

В 1541 году Рустем-паша становится вторым визирем. В 1544 году между Сулейманом-пашой, бывшем тогда великим визирем, и Хюсревом-пашой состоялась перепалка на совете Диван на глазах у султана. Дело дошло до драки, в результате оба паши были сняты со своих постов. Должность великого визиря досталась Рустему[7]. После того как в октябре 1553 года «для поддержания мирового порядка» был казнён шехзаде Мустафа, янычары потребовали наказать великого визиря, считая его причастным к смерти любимого ими шехзаде[11]. Хюррем Султан умоляла мужа не слушать клеветников и пощадить их зятя ради дочери[12]. Рустем-паша был снят с должности и весь следующий год провёл в Ускюдаре[7]. В 1555 году Рустем-паша обвинил Кара Ахмеда-пашу во взяточничестве и добился от Сулеймана I его казни[13]. Таким образом Рустем-паша при поддержке Михримах и Хюррем вернул себе должность великого визиря[1][10]. Он умер 10 или 12 июля 1561 года[6][7], предположительно от водянки[14]. Похоронен в комплексе Шехзаде в Стамбуле, в тюрбе, построенном по просьбе Михримах Синаном[3][15].

Оценка личности и деятельности

Миниатюра из «Сулейман-наме», на которой предположительно изображён Рустем-паша, вероятно является единственным изображением великого визиря. Миниатюра иллюстрирует сцену времён первого периода правления Рустема-паши, однако ничего не говорит о нём как о человеке[16]. Его внешность, характер и влияние в некоторой степени были описаны венецианским послом Бернардо Навагеро в 1553 году. Он писал: «Рустем-паша небольшого роста, с красным опухшим лицом, напоминающим лицо прокажённого. Следует отметить, в глазах его видна хитрость, говорящая о деловой хватке. Он действует приветливо и дружелюбно[17]. Для него нет большей похвалы, чем тот факт, что султан Сулейман считает его ценным и мудрым советником»[18].

Современные учёные описывают Рустема-пашу с одной стороны как мастера политических интриг и неоднозначную личность[1], а с другой стороны утверждают, что он был неподкупным человеком и не был вовлечён в какую-либо из форм коррупции[19]. Однако, несмотря на это, в течение всей его жизни Рустем-паша неоднократно подвергался обвинениям в коррупции[20]. Османские историки XVI—XVII веков приписывают ему корректное поведение, трезвость и благочестие[4]. Они утверждали, что он признавал свои ошибки и старался не повторять их[21]; и критиковали его разве что за нелюбовь к дервишам и поэтам[22]. Именно нелюбовь к поэтам легла в основу насмешливых стихов Ташлыджалы[23][24]:

كولمز يدي يوزي محشرده دخي كولميه سي
چوق ايش ايتدي بزه اول صاغلغله اولميه سي

Gülmez idi yüzi maḥşerde daḫi gülmiyesi
Çoḳ iş ėtdi bize ol ṣaġlıġile olmıyası

Коль никогда он не смеялся, то не будет смеяться и в судный день
Он многое сделал, но никогда не вмешивался в наши дела

Османская общественность осуждала Рустема-пашу в связи с казнью шехзаде Мустафы. Его считали скупым и жадным «визирем-дьяволом»[25]. Нелюбовь народа была подогрета «Элегией» Ташлыджалы, в которой он открыто обвинял великого визиря в причастности к смерти Мустафы. Рустем-паша с одобрения султана издал указ об изгнании Ташлыджалы Яхьи-бея пожизненно в поместье близ Зворника[26][27] (по другим данным в Темешвару[28]).

Некоторые европейские дипломаты и путешественники, встречавшиеся с Рустемом-пашой, описывали его как «человека с проницательным умом»[29][30], держащегося «всегда угрюмо, всегда грубо»[31][32]. Другие часто обвиняли его во взяточничестве и воровстве[33]. Его считали жадным; все его побуждения в первую очередь были направлены на получение выгоды для себя, в том числе и деньгами[34]. Помимо всего этого, многие европейцы считали его виновным в смерти Мустафы[35].

В ходу был анекдот, о том, как именно Рустем-паша смог получить благосклонность Сулеймана и жениться на Михримах. Опасаясь возвышения паши в случае заключения брака с султанской дочкой, противники Рустема пустили слух о том, что он болен проказой. Однако, лекари, осмотревшие Рустема, обнаружили на его рубашке вошь, которая опровергала слухи о болезни, поскольку вши не селятся на больных лепрой. Так Рустем-паша стал зятем султана[4][36][37].

اولیجق بر کشینك بختی قوی طالعی یار
کهله سی دخی محلنده انك ایشه یرار

Olıcaḳ bir kişiniñ baḫtı ḳavī ṭāliʿi yār
Kehlesi daḫi maḥallinde anıñ işe yarar

Сильным и счастливым сделаешь народ,
Коль вовремя сможешь обнаружить вошь![38]

Рустем-паша совместно с Михримах Султан и Хюррем Султан образовали внутренний круг влияния на решения Сулеймана I[39]. Кроме того, их поддерживал шейх-уль-ислам Эбуссууд Эфенди[40]. Это подтверждает тот факт, что Эбусууд поддержал решение султана казнить старшего сына, рождённого от Махидевран[41]. Таким образом путь к трону был открыт для одного из сыновей Хюррем.

Сулейман ценил финансовые способности Рустема: он был способен увеличить капитал империи в несколько раз. Без крупных финансовых вливаний не было бы возможным осуществлять многочисленные военные походы, архитектурные проекты, проекты улучшения водоснабжения в Стамбуле, Мекке и Иерусалиме и прочие проекты. Сам Рустем-паша тоже был не беден, отчасти из-за занимаемой должности. Практически все финансовые операции проходили под его контролем. В многочисленных поместьях великого визиря восстанавливалось и расширялось сельское хозяйство. Он также извлёк выгоду из процветающей торговли с Европой и Индией[39].

После смерти Рустема-паши в казначейство был передан список усадеб покойного. Кроме этого, в его состояние входило 1700 рабов, тысячи военных лошадей и верблюдов, а также сёдла и золочёные стремена, броня, оружие и прочее. Помимо этого имелось большое количество золотых и серебряных монет, драгоценных камней, ковров, более 5000 книг[42]. Кроме того Рустем-паша имел многочисленные хозяйства и фонды[43].

Под управлением Рустема-паши началась практика подарков (джаʾизе, пишкеш[tr]), которая позже переросла в покупку должностей[2][44].

Наибольшего успеха во внешней политике Рустем-паша добился в 1547 году, заключив соглашение по пятилетнему перемирию с Карлом Габсбургом. Одним из условий перемирие была выплата Османской империи 30000 дукатов. Рустем-паша получил в подарок охотничьих собак и соколов, а для султана — личного часовых дел мастера[45][46].

Как военный командир Рустем-паша не имел успеха. Единственная крупная кампания, в которой он был командующим, окончилась для него снятием с поста великого визиря: в 1553 году во время похода в Персию янычары отказались подчиняться ему. Поскольку Сулейман не был во главе армии, то янычары приняли решение подчиняться шехзаде Мустафе. Это известие привело в бешенство Сулеймана[47]. Мустафу казнили, а Рустема-пашу сняли с поста и выслали в Ускюдар[48].

Религиозные взгляды

Рустем-паша был убеждённым суннитом ханафитского мазхаба. К своим религиозным обязанностям он относился весьма серьезно: никогда не пропускал предписанных молитв, а кроме того любил слушать чтение Корана. Он следовал всем религиозным установкам, которых придерживался султан Сулейман и которые рекомендовал Эбусууд-эфенди. Они нашли своё отражение в надписях, собранных для мечети Рустема-паши предположительно Шейхом Хакимом-челеби. Вера Рустема-паши нашла своё отражение в многочисленных религиозных фондах. Они давали возможность поддержать население, которое в свою очередь возносило молитвы за султана. Работу фондов он согласовывал с самим султаном, своей супругой и её матерью[49]. В поместьях Рустема-паши были найдены многочисленные экземпляры Корана, подтверждавшие его религиозность и деятельность по распространению ислама[43]. Несмотря на нетерпимость Рустема-паши к людям другой веры, посол Навагеро общался с Рустемом больше, чем кто-либо из его предшественников. Рустем-паша, как и сам посол, не испытывал доверия к иноверцу, однако при нём «рейтинг» христиан поднялся как никогда ранее[18].

Благотворительная деятельность

Уставы фонда от 1544, 1557, 1560 и 1561 годов, а также посмертный от 1570 года свидетельствуют о том, Рустем-паша использовал своё огромное состояние в благотворительных целях. Были созданы многочисленные благотворительные фонды и связанные с ними объекты, которые служили для обеспечения финансирования проектов этих фондов при его жизни и после смерти. Ни один великий визирь до него не смог добиться такого размаха. Эти фонды почти всегда располагались либо в двух главных городах Стамбуле и Эдирне или в местах прохождения важных торговых путей между Эстергомом на севере и Мединой на юге, а также между Скопьем на западе и Ваном на востоке. Таким образом, они также являлись важным фактором в повышении производственной экономики и торговли[50]. В частности, великий визирь лично заботился о производстве шёлка и шёлковой торговле: он способствовал открытию шёлковых фабрик в Бурсе, шёлковой мануфактуры в Стамбуле, а также преобразовал в 1551 году крытый базар в Сараево в центр шёлковой торговли[18].

Самым известным благотворительным проектом считается мечеть Рустема-паши в Стамбуле. Она была достроена посмертно по инициативе Рустема-паши архитектором Синаном. Строительством, а позже управлением проекта занималась вдова Рустема Михримах[51]. Другими крупными строительными проектами были пятничная мечеть в Родосто и каравансарая[tr] в Эдирне. Для обеспечения работы этих фондов и других проектов, а также месджитов[tr], начальных школ, медресе, хосписов, текке, караван-сараев, общественных фонтанов, дорог с твердым покрытием и бесплатных мостов служил доход от деревень, полей, ферм, фабрик, кожевенных мастерских, пекарен, мельниц, магазинов, поместий, складов, торговых караван-сараев, крытых базаров и коммерческих хаммамов[9].

Для обеспечения работы всех фондов Рустем-паша в случае своей смерти назначил наследницами своего состоянии Михримах и их дочь Айше Хюмашах Султан[9].

Потомство

Количество и имена детей Рустема-паши малоизвестны, литературные записи по этому поводу противоречивы. Точно известно, что у Рустема-паши была дочь от Михримах Айше Хюмашах Ханым Султан. Её мужья и дети были весьма богаты и занимали влиятельные посты. То же касается и внуков Айше Хюмашах[52].

Безымянный сын Рустема-паши и Михримах Султан покоится в тюрбе рядом с отцом. Он умер незадолго до смерти отца от эпидемии[15]. Две других безымянных могилы, находящиеся в мечети Михримах в Ускюдаре, считаются могилами сыновей Михримах и Рустема. Существует также могила Осман-бея (1576/77), сына Рустема-паши от другой матери[53][54][55].

Единственная дочь Рустема-паши и Михримах Султан родилась в 1543 году (по другим данным, в 1541) и умерла в 1594/1595. В год смерти отца она вышла замуж за Шемси Ахмеда-пашу, ставшего впоследствии великим визирем. А после его смерти вышла замуж за Нишанджы Феридун Бея[56]. Айше Хюмашах похоронена в комплексе Азиза Махмуда Хюдайи[57][58]. У Айше Хюмашах в браке с Ахмедом-пашой родилось две дочери (Салиха Султан; имя второй дочери неизвестно) и четверо сыновей (Осман-бей (ум. 1591), Мехмед-бей (ум. 20 июня 1593), Абдуррахман-бей (ум. 1597) и Мустафа-паша (ум. 20 июня 1593))[58][59][60].

Юсуф Синан-паша[tr] в 1573 году женился на старшей из двух дочерей Айше Хюмашах Султан — Салихе Султан. После смерти жены в 1576 году Юсуф Синан женился на младшей дочери Айше Хюмашах. В этом браке родилось два сына: Махмуд-паша (ум. 1643) и Хюсейн-бей[52].

В культуре

Напишите отзыв о статье "Рустем-паша"

Примечания

  1. 1 2 3 4 Woodhead, 1954, p. 640.
  2. 1 2 3 Altundağ, Turan, 1932, pp. 800—802.
  3. 1 2 3 Topaloğlu, 1999, pp. 471—472.
  4. 1 2 3 Peçevî, 1864, p. 21.
  5. Fine, 2010, p. 215.
  6. 1 2 Süreyya, 1996, pp. 377—378.
  7. 1 2 3 4 Aydın, Dönmez, 2008, pp. 288—290.
  8. Kılıç, 1999, pp. 343—344.
  9. 1 2 3 Necipoğlu, 2005, p. 317.
  10. 1 2 Necipoğlu, 2005, p. 314.
  11. Peçevî, 1864, p. 303.
  12. Uluçay, 1956, p. 80.
  13. Fassmann, Bill, 1974, pp. 961—977.
  14. Busbecq, 1605, p. 224.
  15. 1 2 Necipoğlu, 2005, p. 327.
  16. Atıl, 1986, p. 198.
  17. Zinkeisen, Möller, 2011, p. 86.
  18. 1 2 3 Necipoğlu, 2005, p. 315.
  19. Kreiser, 2013, p. 132.
  20. Gökbilgin, 1955, pp. 11–50.
  21. Tietze, 1979, p. 67.
  22. Schmidt, 1991, p. 159.
  23. Gelibolulu, 2009, p. 423.
  24. Hammer-Purgstall, 1828, p. 715.
  25. Sauermost, Mülbe, 1981, p. 144.
  26. Gencay Zavotçu Bir Ölümün Yankıları ve Yahyâ Bey Mersiyesi. Echoes Of One Killed And Yahyâ Bey’s Elegy (тур.) // Atatürk Üniversitesi Türkiyat Araştırmaları Enstitüsü Dergisi. — 2007. — C. 14, num. 33. — S. 69–80.
  27. Fleischer, 2014, p. 63.
  28. Houtsma, 1993, p. 1149.
  29. Busbecq, 1605, p. 36.
  30. Steinen, 1926, p. 37.
  31. Busbecq, 1605, p. 232.
  32. Steinen, 1926, p. 188.
  33. Babinger, 1986, p. 31.
  34. Steinen, 1926, p. 190.
  35. Babinger, 1986, p. 56.
  36. Şemseddīn, 1891, p. 2277.
  37. Osmanzade, 1854, p. 29.
  38. Kreiser, 2013, p. 133.
  39. 1 2 Veinstein, 1992, pp. 89—103.
  40. Necipoğlu, 2005, p. 55.
  41. Busbecq, 1605, p. 39.
  42. Hammer-Purgstall, 1828, p. 386.
  43. 1 2 Diez, 1811, pp. 94—101.
  44. Matuz, 1985, p. 151.
  45. Hammer-Purgstall, 1828, p. 276.
  46. Ernst Petritsch. [oesta.gv.at/site/cob__39696/currentpage__0/6644/default.aspx Waffenstillstand zwischen Kaiser Ferdinand I. und Sultan Süleyman I] (нем.). Archivalien des Monats. oesta.gv.at (01.06.2010). Проверено 20 апреля 2016.
  47. Clot, 1992, p. 157.
  48. Hammer-Purgstall, 1828, p. 314.
  49. Necipoğlu, 2005, pp. 316, 329.
  50. Necipoğlu, 2005, pp. 316, 578.
  51. Necipoğlu, 2005, p. 321.
  52. 1 2 Ghisalberti, 1981.
  53. Süreyya (I), 1996, pp. 377—378.
  54. Süreyya, 1996, p. 83.
  55. Süreyya (II), 1996, p. 416.
  56. Necipoğlu, 2005, p. 297.
  57. Necipoğlu, 2005, p. 302.
  58. 1 2 Alderson, 1986, p. 297.
  59. Hammer-Purgstall, 1828, p. 102.
  60. Süreyya, 1996, p. 202.
  61. Hürrem Sultan (англ.) на сайте Internet Movie Database
  62. «Великолепный век» (англ.) на сайте Internet Movie Database

Литература

  • Alderson, Anthony Dolphin. The Structure of the Ottoman Dynasty. — Westport (Connecticut): Greenwood Press, 1986.
  • Altundağ, Şenol; Ş. Turan. Rüstem Pasha // İslâm Ansiklopedisi. — 1932. — Vol. 9. — P. 800—802.
  • Atıl, Esin. [books.google.ru/books?id=8f43AQAAIAAJ Süleymanname: The Illustrated History of Süleyman the Magnificent]. — National Gallery of Ar, 1986. — 271 p. — ISBN 0810915057, 9780810915053.
  • Aydın, Âkif; Dönmez, İbrahim Kâfi. [books.google.ru/books?id=W2mloAEACAAJ İslam ansiklopedisi]. — Türkiye Diyanet Vakfı İslâm Araştırmaları Merkezi, 2008. — Т. 35. — 587 p. — ISBN 9753894570, 9789753894579.
  • Babinger, Franz. [books.google.ru/books?id=YV3CAAAACAAJ Hans Dernschwam's Tagebuch einer Reise nach Konstantinopel und Kleinasien (1553/55)]. — Berlin/München: Duncker und Humblot, 1986. — Т. 2. — 318 p. — ISBN 3428060970, 9783428060979.
  • Busbecq, Ogier Ghislain de. [books.google.ru/books?id=wSM8AAAAcAAJ Legationis Turcicae Epistolae quatuor]. — Marnius & Aubrius, 1605. — 349 p.
  • Clot, André. [books.google.ru/books?id=o6kTAQAAIAAJ Suleiman: The Magnificent]. — New Amsterdam Books, 1992. — 399 p. — ISBN 1561310395, 9781561310395.
  • Diez, Heinrich Friedrich von. [books.google.ru/books?id=U-xMAAAAcAAJ Denkwürdigkeiten von Asien in Künsten und Wissenschaften, Sitten, Gebräuchen und Alterthümern, Religion und Regierungsverfassung]. — Berlin: Erster Teil, 1811. — Т. 1.
  • Fassmann, Kurt; Bill, Max. [books.google.ru/books?id=hRoMAQAAMAAJ Die Grossen der Weltgeschichte]. — Kindler, 1974.
  • Fine, John V. A. [books.google.ru/books?id=wEF5oN5erE0C When Ethnicity Did Not Matter in the Balkan]. — University of Michigan Press, 2010. — 672 p. — ISBN 0472025600, 9780472025602.
  • Fleischer, Cornell H. [books.google.ru/books?id=Z7T_AwAAQBAJ Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire]. — Princeton University Press, 2014. — Т. 3. — 408 p. — ISBN 1400854210, 9781400854219.
  • Hammer-Purgstall, Joseph von. [books.google.ru/books?id=rV1SAAAAcAAJ Geschichte des Osmanischen Reiches]. — Pest: Hartleben, 1828. — Т. 3.
  • Houtsma, Martin Theodor. [books.google.ru/books?id=ro--tXw_hxMC First Encyclopaedia of Islam: 1913-1936]. — BRILL, 1993. — ISBN 9004097961, 9789004097964.
  • İbrahim Peçevî. [books.google.ru/books?id=3ORCAAAAcAAJ Tarih-i Peçevi]. — Matbaa-i Amire, 1864. — Т. 1. — 514 p.
  • Gelibolulu Mustafa Âlî. Künhü’l-Ahbâr. — Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 2009. — Т. 4. — P. 423. — ISBN 978-975-16-2225-9.
  • Ghisalberti, Alberto M. [www.treccani.it/enciclopedia/scipione-cicala_%28Dizionario-Biografico%29/ Dizionario Biografico degli Italiani]. — Rom: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1981. — Т. 25.
  • Gökbilgin, M. Tayyib. Tarih Dergisi. — Istanbul, 1955. — Т. 11—12. — P. 11—50.
  • Kreiser, Klaus. [books.google.ru/books?id=aiHhK6U7zSUC Istanbul: Ein historischer Stadtführer]. — C.H.Beck, 2013. — 336 p. — ISBN 3406645194, 9783406645198.
  • Kılıç, Abdullah. [books.google.ru/books?id=_PzDnQEACAAJ Osmanlılar anskilopedisi: yaşamları ve yapıtlarıyla]. — Yapı Kredi kültür sanat yay, 1999. — Т. 2. — 704 p. — ISBN 9750800737, 9789750800733.
  • Matuz, Josef. [books.google.ru/books?id=BIVpAAAAMAAJ Das Osmanische Reich. Grundlinien seiner Geschichte]. — Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1985. — 354 p. — ISBN 3534058453, 9783534058457.
  • Mehmed Süreyya. [books.google.ru/books?id=eWi7AAAAIAAJ Sicill-i osmanî] / haz. Nuri Akbayar. — Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1996. — Т. 1. — 345 p. — ISBN 9753330383, 9789753330381.
  • Mehmed Süreyya. [h Sicill-i osmanî] / haz. Nuri Akbayar. — Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1996. — Т. 2. — 345 p. — ISBN 9753330383, 9789753330381.
  • Mehmed Süreyya. Sicill-i osmanî / haz. Nuri Akbayar. — Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1996. — Т. 3. — 345 p. — ISBN 9753330383, 9789753330381.
  • Necipoğlu, Gülru. [books.google.ru/books?id=lR9UAAAAMAAJ The Age of Sinan: Architectural Culture in the Ottoman Empire]. — Reaktion Books, 2005. — 592 p. — ISBN 1861892446, 9781861892447.
  • ʿOs̲mān-zāde Tāʾib Aḥmed. Ḥadīḳat ül-vüzerā. — Istanbul: Cerīde-ʾi Ḥavādis̲ Maṭbaʿası, 1854.
  • Sauermost, Heinz Jürgen; Mülbe, Wolf Christian von der. [books.google.ru/books?id=JpRWAAAAMAAJ Istanbuler Moscheen]. — München: Bruckmann Verlag GmbH, 1981. — 256 p. — ISBN 3765418307, 9783765418303.
  • Schmidt, Jan. Pure water for thirsty Muslims: a study of Muṣṭafā ʿĀlī of Gallipoli's Künhü l-aḫbār. — Leiden, 1991. — P. 159.
  • Steinen, Wolfram von den. [books.google.ru/books?id=jRypmAEACAAJ Vier Briefe aus der Türkei von Ogier Ghiselin von Busbeck]. — Erlangen: Verlag der Philosophischen Akademie Erlangen, 1926. — 227 p.
  • Şemseddīn Sāmī. Ḳāmūs ül-aʿlām. — Istanbul: Mihrān Maṭbaʿası, 1891. — Т. 3.
  • Tietze, Andreas. Mustafā 'Ālī's Councel for Sultans of 1581. — Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1979. — Т. 1. — P. 67. — 165 p.
  • Topaloğlu, Aydın. Yaşamları ve Yapıtlarıyla Osmanlılar Ansiklopedisi. — İstanbul: Yapı Kredi Kültür Sanat Yayıncılık A.Ş., 1999. — Т. 3. — P. 471—472.
  • Uluçay, M. Çağatay. [books.google.ru/books?hl=ru&id=cR4rAAAAIAAJ Haremʼden mektuplar]. — Vakit Matbaası, 1956. — Т. 1. — 206 p.
  • Veinstein, Gilles. [books.google.ru/books?id=o61pAAAAMAAJ Soliman le magnifique et son temps]. — Paris: La Documentation Française, 1992. — 610 p. — ISBN 2110025409, 9782110025401.
  • Woodhead, Christine. [referenceworks.brillonline.com/entries/encyclopaedia-of-islam-2/rustem-pasha-SIM_6349?s.num=0&s.f.s2_parent=s.f.cluster.Encyclopaedia+of+Islam&s.q=Rüstem Rüstem Pasha] // Encyclopaedia of Islam. — Second Edition. — 1954. — Vol. 8. — P. 640.
  • Zinkeisen, Johann Wilhelm; Möller, Johannes Heinrich. [books.google.ru/books?id=SsAT_gAACAAJ Geschichte Des Osmanischen Reiches in Europ]. — BiblioBazaar, 2011. — 980 p. — ISBN 1172797331, 9781172797332.

Отрывок, характеризующий Рустем-паша

Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.
– До первого дела – эполеты, – сказал он ему.
Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо улыбающегося рта.
– Ну, вот и хорошо, – продолжал полковой командир. – Людям по чарке водки от меня, – прибавил он, чтобы солдаты слышали. – Благодарю всех! Слава Богу! – И он, обогнав роту, подъехал к другой.
– Что ж, он, право, хороший человек; с ним служить можно, – сказал Тимохин субалтерн офицеру, шедшему подле него.
– Одно слово, червонный!… (полкового командира прозвали червонным королем) – смеясь, сказал субалтерн офицер.
Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.
– Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
– А то нет! Вовсе кривой.
– Не… брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки – всё оглядел…
– Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне… ну! думаю…
– А другой то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!
– Что, Федешоу!… сказывал он, что ли, когда стражения начнутся, ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Бунапарте стоит.
– Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То то и видно, что дурак. Ты слушай больше.
– Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.
– Дай сухарика то, чорт.
– А табаку то вчера дал? То то, брат. Ну, на, Бог с тобой.
– Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.
– То то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!
– А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат, сплошной немец пошел.
– Песенники вперед! – послышался крик капитана.
И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося…» и кончавшуюся словами: «То то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отцом…» Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место «Каменскиим отцом» вставляли слова: «Кутузовым отцом».
Оторвав по солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что то на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую то невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
Ах, вы, сени мои, сени!
«Сени новые мои…», подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей.
Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, с которого коляска обгоняла роты, невольно бросался в глаза голубоглазый солдат, Долохов, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову.
Гусарский корнет Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему:
– Друг сердечный, ты как? – сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты.
– Я как? – отвечал холодно Долохов, – как видишь.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
– Ну, как ладишь с начальством? – спросил Жерков.
– Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
– Прикомандирован, дежурю.
Они помолчали.
«Выпускала сокола да из правого рукава», говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.
– Что правда, австрийцев побили? – спросил Долохов.
– А чорт их знает, говорят.
– Я рад, – отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
– Что ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, – сказал Жерков.
– Или у вас денег много завелось?
– Приходи.
– Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.
– Да что ж, до первого дела…
– Там видно будет.
Опять они помолчали.
– Ты заходи, коли что нужно, все в штабе помогут… – сказал Жерков.
Долохов усмехнулся.
– Ты лучше не беспокойся. Мне что нужно, я просить не стану, сам возьму.
– Да что ж, я так…
– Ну, и я так.
– Прощай.
– Будь здоров…
… и высоко, и далеко,
На родиму сторону…
Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.


Возвратившись со смотра, Кутузов, сопутствуемый австрийским генералом, прошел в свой кабинет и, кликнув адъютанта, приказал подать себе некоторые бумаги, относившиеся до состояния приходивших войск, и письма, полученные от эрцгерцога Фердинанда, начальствовавшего передовою армией. Князь Андрей Болконский с требуемыми бумагами вошел в кабинет главнокомандующего. Перед разложенным на столе планом сидели Кутузов и австрийский член гофкригсрата.
– А… – сказал Кутузов, оглядываясь на Болконского, как будто этим словом приглашая адъютанта подождать, и продолжал по французски начатый разговор.
– Я только говорю одно, генерал, – говорил Кутузов с приятным изяществом выражений и интонации, заставлявшим вслушиваться в каждое неторопливо сказанное слово. Видно было, что Кутузов и сам с удовольствием слушал себя. – Я только одно говорю, генерал, что ежели бы дело зависело от моего личного желания, то воля его величества императора Франца давно была бы исполнена. Я давно уже присоединился бы к эрцгерцогу. И верьте моей чести, что для меня лично передать высшее начальство армией более меня сведущему и искусному генералу, какими так обильна Австрия, и сложить с себя всю эту тяжкую ответственность для меня лично было бы отрадой. Но обстоятельства бывают сильнее нас, генерал.
И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: «Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно всё равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом то всё дело».
Австрийский генерал имел недовольный вид, но не мог не в том же тоне отвечать Кутузову.
– Напротив, – сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых слов, – напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится его величеством; но мы полагаем, что настоящее замедление лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах, – закончил он видимо приготовленную фразу.
Кутузов поклонился, не изменяя улыбки.
– А я так убежден и, основываясь на последнем письме, которым почтил меня его высочество эрцгерцог Фердинанд, предполагаю, что австрийские войска, под начальством столь искусного помощника, каков генерал Мак, теперь уже одержали решительную победу и не нуждаются более в нашей помощи, – сказал Кутузов.
Генерал нахмурился. Хотя и не было положительных известий о поражении австрийцев, но было слишком много обстоятельств, подтверждавших общие невыгодные слухи; и потому предположение Кутузова о победе австрийцев было весьма похоже на насмешку. Но Кутузов кротко улыбался, всё с тем же выражением, которое говорило, что он имеет право предполагать это. Действительно, последнее письмо, полученное им из армии Мака, извещало его о победе и о самом выгодном стратегическом положении армии.
– Дай ка сюда это письмо, – сказал Кутузов, обращаясь к князю Андрею. – Вот изволите видеть. – И Кутузов, с насмешливою улыбкой на концах губ, прочел по немецки австрийскому генералу следующее место из письма эрцгерцога Фердинанда: «Wir haben vollkommen zusammengehaltene Krafte, nahe an 70 000 Mann, um den Feind, wenn er den Lech passirte, angreifen und schlagen zu konnen. Wir konnen, da wir Meister von Ulm sind, den Vortheil, auch von beiden Uferien der Donau Meister zu bleiben, nicht verlieren; mithin auch jeden Augenblick, wenn der Feind den Lech nicht passirte, die Donau ubersetzen, uns auf seine Communikations Linie werfen, die Donau unterhalb repassiren und dem Feinde, wenn er sich gegen unsere treue Allirte mit ganzer Macht wenden wollte, seine Absicht alabald vereitelien. Wir werden auf solche Weise den Zeitpunkt, wo die Kaiserlich Ruseische Armee ausgerustet sein wird, muthig entgegenharren, und sodann leicht gemeinschaftlich die Moglichkeit finden, dem Feinde das Schicksal zuzubereiten, so er verdient». [Мы имеем вполне сосредоточенные силы, около 70 000 человек, так что мы можем атаковать и разбить неприятеля в случае переправы его через Лех. Так как мы уже владеем Ульмом, то мы можем удерживать за собою выгоду командования обоими берегами Дуная, стало быть, ежеминутно, в случае если неприятель не перейдет через Лех, переправиться через Дунай, броситься на его коммуникационную линию, ниже перейти обратно Дунай и неприятелю, если он вздумает обратить всю свою силу на наших верных союзников, не дать исполнить его намерение. Таким образом мы будем бодро ожидать времени, когда императорская российская армия совсем изготовится, и затем вместе легко найдем возможность уготовить неприятелю участь, коей он заслуживает».]
Кутузов тяжело вздохнул, окончив этот период, и внимательно и ласково посмотрел на члена гофкригсрата.
– Но вы знаете, ваше превосходительство, мудрое правило, предписывающее предполагать худшее, – сказал австрийский генерал, видимо желая покончить с шутками и приступить к делу.
Он невольно оглянулся на адъютанта.
– Извините, генерал, – перебил его Кутузов и тоже поворотился к князю Андрею. – Вот что, мой любезный, возьми ты все донесения от наших лазутчиков у Козловского. Вот два письма от графа Ностица, вот письмо от его высочества эрцгерцога Фердинанда, вот еще, – сказал он, подавая ему несколько бумаг. – И из всего этого чистенько, на французском языке, составь mеmorandum, записочку, для видимости всех тех известий, которые мы о действиях австрийской армии имели. Ну, так то, и представь его превосходительству.
Князь Андрей наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, что было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов. Он собрал бумаги, и, отдав общий поклон, тихо шагая по ковру, вышел в приемную.
Несмотря на то, что еще не много времени прошло с тех пор, как князь Андрей оставил Россию, он много изменился за это время. В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других, и занятого делом приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд его были веселее и привлекательнее.
Кутузов, которого он догнал еще в Польше, принял его очень ласково, обещал ему не забывать его, отличал от других адъютантов, брал с собою в Вену и давал более серьезные поручения. Из Вены Кутузов писал своему старому товарищу, отцу князя Андрея:
«Ваш сын, – писал он, – надежду подает быть офицером, из ряду выходящим по своим занятиям, твердости и исполнительности. Я считаю себя счастливым, имея под рукой такого подчиненного».
В штабе Кутузова, между товарищами сослуживцами и вообще в армии князь Андрей, так же как и в петербургском обществе, имел две совершенно противоположные репутации.
Одни, меньшая часть, признавали князя Андрея чем то особенным от себя и от всех других людей, ожидали от него больших успехов, слушали его, восхищались им и подражали ему; и с этими людьми князь Андрей был прост и приятен. Другие, большинство, не любили князя Андрея, считали его надутым, холодным и неприятным человеком. Но с этими людьми князь Андрей умел поставить себя так, что его уважали и даже боялись.
Выйдя в приемную из кабинета Кутузова, князь Андрей с бумагами подошел к товарищу,дежурному адъютанту Козловскому, который с книгой сидел у окна.
– Ну, что, князь? – спросил Козловский.
– Приказано составить записку, почему нейдем вперед.
– А почему?
Князь Андрей пожал плечами.
– Нет известия от Мака? – спросил Козловский.
– Нет.
– Ежели бы правда, что он разбит, так пришло бы известие.
– Вероятно, – сказал князь Андрей и направился к выходной двери; но в то же время навстречу ему, хлопнув дверью, быстро вошел в приемную высокий, очевидно приезжий, австрийский генерал в сюртуке, с повязанною черным платком головой и с орденом Марии Терезии на шее. Князь Андрей остановился.
– Генерал аншеф Кутузов? – быстро проговорил приезжий генерал с резким немецким выговором, оглядываясь на обе стороны и без остановки проходя к двери кабинета.
– Генерал аншеф занят, – сказал Козловский, торопливо подходя к неизвестному генералу и загораживая ему дорогу от двери. – Как прикажете доложить?
Неизвестный генерал презрительно оглянулся сверху вниз на невысокого ростом Козловского, как будто удивляясь, что его могут не знать.
– Генерал аншеф занят, – спокойно повторил Козловский.
Лицо генерала нахмурилось, губы его дернулись и задрожали. Он вынул записную книжку, быстро начертил что то карандашом, вырвал листок, отдал, быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглянул бывших в комнате, как будто спрашивая: зачем они на него смотрят? Потом генерал поднял голову, вытянул шею, как будто намереваясь что то сказать, но тотчас же, как будто небрежно начиная напевать про себя, произвел странный звук, который тотчас же пресекся. Дверь кабинета отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. Генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подошел к Кутузову.
– Vous voyez le malheureux Mack, [Вы видите несчастного Мака.] – проговорил он сорвавшимся голосом.
Лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оставалось совершенно неподвижно. Потом, как волна, пробежала по его лицу морщина, лоб разгладился; он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Мака и сам за собой затворил дверь.
Слух, уже распространенный прежде, о разбитии австрийцев и о сдаче всей армии под Ульмом, оказывался справедливым. Через полчаса уже по разным направлениям были разосланы адъютанты с приказаниями, доказывавшими, что скоро и русские войска, до сих пор бывшие в бездействии, должны будут встретиться с неприятелем.
Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела. Увидав Мака и услыхав подробности его погибели, он понял, что половина кампании проиграна, понял всю трудность положения русских войск и живо вообразил себе то, что ожидает армию, и ту роль, которую он должен будет играть в ней.
Невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о посрамлении самонадеянной Австрии и о том, что через неделю, может быть, придется ему увидеть и принять участие в столкновении русских с французами, впервые после Суворова.
Но он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск, и вместе с тем не мог допустить позора для своего героя.
Взволнованный и раздраженный этими мыслями, князь Андрей пошел в свою комнату, чтобы написать отцу, которому он писал каждый день. Он сошелся в коридоре с своим сожителем Несвицким и шутником Жерковым; они, как всегда, чему то смеялись.
– Что ты так мрачен? – спросил Несвицкий, заметив бледное с блестящими глазами лицо князя Андрея.
– Веселиться нечему, – отвечал Болконский.
В то время как князь Андрей сошелся с Несвицким и Жерковым, с другой стороны коридора навстречу им шли Штраух, австрийский генерал, состоявший при штабе Кутузова для наблюдения за продовольствием русской армии, и член гофкригсрата, приехавшие накануне. По широкому коридору было достаточно места, чтобы генералы могли свободно разойтись с тремя офицерами; но Жерков, отталкивая рукой Несвицкого, запыхавшимся голосом проговорил:
– Идут!… идут!… посторонитесь, дорогу! пожалуйста дорогу!
Генералы проходили с видом желания избавиться от утруждающих почестей. На лице шутника Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать.
– Ваше превосходительство, – сказал он по немецки, выдвигаясь вперед и обращаясь к австрийскому генералу. – Имею честь поздравить.
Он наклонил голову и неловко, как дети, которые учатся танцовать, стал расшаркиваться то одной, то другой ногой.
Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него; не заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает.
– Имею честь поздравить, генерал Мак приехал,совсем здоров,только немного тут зашибся, – прибавил он,сияя улыбкой и указывая на свою голову.
Генерал нахмурился, отвернулся и пошел дальше.
– Gott, wie naiv! [Боже мой, как он прост!] – сказал он сердито, отойдя несколько шагов.
Несвицкий с хохотом обнял князя Андрея, но Болконский, еще более побледнев, с злобным выражением в лице, оттолкнул его и обратился к Жеркову. То нервное раздражение, в которое его привели вид Мака, известие об его поражении и мысли о том, что ожидает русскую армию, нашло себе исход в озлоблении на неуместную шутку Жеркова.
– Если вы, милостивый государь, – заговорил он пронзительно с легким дрожанием нижней челюсти, – хотите быть шутом , то я вам в этом не могу воспрепятствовать; но объявляю вам, что если вы осмелитесь другой раз скоморошничать в моем присутствии, то я вас научу, как вести себя.
Несвицкий и Жерков так были удивлены этой выходкой, что молча, раскрыв глаза, смотрели на Болконского.
– Что ж, я поздравил только, – сказал Жерков.
– Я не шучу с вами, извольте молчать! – крикнул Болконский и, взяв за руку Несвицкого, пошел прочь от Жеркова, не находившего, что ответить.
– Ну, что ты, братец, – успокоивая сказал Несвицкий.
– Как что? – заговорил князь Андрей, останавливаясь от волнения. – Да ты пойми, что мы, или офицеры, которые служим своему царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела. Quarante milles hommes massacres et l'ario mee de nos allies detruite, et vous trouvez la le mot pour rire, – сказал он, как будто этою французскою фразой закрепляя свое мнение. – C'est bien pour un garcon de rien, comme cet individu, dont vous avez fait un ami, mais pas pour vous, pas pour vous. [Сорок тысяч человек погибло и союзная нам армия уничтожена, а вы можете при этом шутить. Это простительно ничтожному мальчишке, как вот этот господин, которого вы сделали себе другом, но не вам, не вам.] Мальчишкам только можно так забавляться, – сказал князь Андрей по русски, выговаривая это слово с французским акцентом, заметив, что Жерков мог еще слышать его.
Он подождал, не ответит ли что корнет. Но корнет повернулся и вышел из коридора.


Гусарский Павлоградский полк стоял в двух милях от Браунау. Эскадрон, в котором юнкером служил Николай Ростов, расположен был в немецкой деревне Зальценек. Эскадронному командиру, ротмистру Денисову, известному всей кавалерийской дивизии под именем Васьки Денисова, была отведена лучшая квартира в деревне. Юнкер Ростов с тех самых пор, как он догнал полк в Польше, жил вместе с эскадронным командиром.
11 октября, в тот самый день, когда в главной квартире всё было поднято на ноги известием о поражении Мака, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще не приходил домой, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся с фуражировки. Ростов в юнкерском мундире подъехал к крыльцу, толконув лошадь, гибким, молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и крикнул вестового.
– А, Бондаренко, друг сердечный, – проговорил он бросившемуся стремглав к его лошади гусару. – Выводи, дружок, – сказал он с тою братскою, веселою нежностию, с которою обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы.
– Слушаю, ваше сиятельство, – отвечал хохол, встряхивая весело головой.
– Смотри же, выводи хорошенько!
Другой гусар бросился тоже к лошади, но Бондаренко уже перекинул поводья трензеля. Видно было, что юнкер давал хорошо на водку, и что услужить ему было выгодно. Ростов погладил лошадь по шее, потом по крупу и остановился на крыльце.
«Славно! Такая будет лошадь!» сказал он сам себе и, улыбаясь и придерживая саблю, взбежал на крыльцо, погромыхивая шпорами. Хозяин немец, в фуфайке и колпаке, с вилами, которыми он вычищал навоз, выглянул из коровника. Лицо немца вдруг просветлело, как только он увидал Ростова. Он весело улыбнулся и подмигнул: «Schon, gut Morgen! Schon, gut Morgen!» [Прекрасно, доброго утра!] повторял он, видимо, находя удовольствие в приветствии молодого человека.