Саравак (королевство)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Саравак

1846 — 1946



Флаг Герб
Девиз
Dum Spiro Spero
(малайск. Berharap Selagi Bernafas)
Гимн
Gone Forth Beyond The Sea
Столица Кучинг
Язык(и) английский, ибанский язык, малайский, китайский
Денежная единица доллар Саравака
Площадь 124 450
Форма правления монархия
Династия Белые раджи
раджа
 - 1841—1868 Джеймс Брук
 - 1868—1917 Чарльз Энтони Брук
 - 1917—1946 Чарльз Вайнер Брук
К:Появились в 1846 годуК:Исчезли в 1946 году

Саравак — государство в северной части острова Калимантан, существовавшее с середины XIX века до середины XX века, и управлявшееся английской династией.





История

Образование независимого государства

В 1830-х годах западной областью Султаната Бруней управлял наместник Макота, злоупотребления которого вызвали восстание местных даякских племён. Султан направил в Саравак наследника престола Хашима, который так и не смог подавить восстание. В результате малайская знать Брунея сохранила власть лишь над административным центром Саравака — Кучингом — и небольшой его округой.

В это время появился Джеймс Брук, который после получения наследства снарядил яхту и отправился на Малайский архипелаг в поисках приключений. Прибыв в 1839 году в Кучинг он подружился с Хашимом. Оказав Хашиму помощь в подавлении восстания даяков, Брук получил в 1841 году титул раджи и пост наместника Саравака.

Британское правительство, исходя из общей политики неприобретения новых территорий (обладание которыми увеличивало расходы на управление), а также не желая осложнять отношения с Нидерландами, отрицательно отнеслось к предложениям Брука о превращении Саравака в колонию или протекторат. Однако, так как англичане были заинтересованы в подавлении пиратства, угрожавшего торговле Сингапура, Великобритания стала оказывать помощь Бруку в установлении власти. Брук, в свою очередь, умело использовал британские военные суда для борьбы не только с пиратами, но и с непокорными даякскими племенами, а также малайскими феодалами.

В 1845 году, воспользовавшись приходом эскадры адмирала Кокрэна, Брук добился отстранения от власти своих врагов при брунейском дворе и восстановления позиций Хашима и его брата Бедруддина. Весной 1846 года в столице Брунея произошёл переворот — проанглийски настроенные принцы во главе с Хашимом и Бедруддином были убиты; к власти пришла враждебная Бруку партия малайской знати, связанная с пиратами побережья. Тогда в августе 1846 года Брук при поддержке эскадры Кокрэна захватил Бруней, и заставил султана Омара Али подписать соглашение, по которому получал суверенные права на Саравак, а остров Лабуан становился британским владением.

Правление Джеймса Брука

В 1847 году Брук с триумфом появился в Великобритании, где был возведён в рыцарское звание, получил степень доктора права Оксфордского университета, был назначен губернатором Лабуана и генеральным консулом Великобритании в Брунее.

Вернувшись в Саравак, Брук продолжил покорение даякских племён, используя прежний предлог — борьбу с пиратством. В 1849 году британский флот и саравакская флотилия Брука устроили кровавую бойню у мыса Батанг-Мару, потопив в ночном нападении более 90 прау и уничтожив около 400 человек. После сражения выступавшие на стороне Брука даяки обезглавили не менее 120 пленных. Бойня в Батанг-Мару стала одним из главных обвинений либеральной оппозиции в британском парламенте в начале 1850-х годов, критиковавших действия военно-морских сил Великобритании. Под давлением оппозиции в 1854 году была создана парламентская комиссия для рассмотрения обвинений в адрес Брука, которая его оправдала.

В 1850 году начались столкновения издавна живущих на Западном Калимантане китайцев с голландскими властями, устанавливавшими контроль над западным побережьем острова. Многие китайцы бежали в Саравак, где их радушно принимал Брук. Однако его политика жёсткого контроля над переселенцами вызвала недовольство китайских тайных обществ, а события Второй Опиумной войны вызвали рост китайского национализма, и в феврале 1857 года китайцы-золотоискатели из внутренней части Саравака двинулись на Кучинг. Застав англичан врасплох, китайцы убили нескольких европейцев и членов их семей, и разграбили город. Артиллерия подошедшего британского парохода заставила нападавших отступить, а малайские и даякские отряды Брука, которому удалось спастись, довершили разгром китайцев, в панике бежавших на голландскую территорию. Брук установил контроль над китайским населением своего владения, которое в последующие годы снова возросло. В 1863 году британское правительство признало Саравак независимым государством под властью Брука.

Правление Чарльза Джонсона Брука

После смерти Джеймса Брука в 1868 году новым правителем стал его племянник Чарльз Энтони Брук. Он продолжал расширять территорию Саравака за счёт Брунея, и явно намеревался превратить весь султанат в своё владение. Когда в 1880-х годах в Сабахе начала действовать Компания Британского Северного Борнео, это подхлестнуло Чарльза Брука, и он оккупировал ряд новых областей Брунея, в результате чего султанат превратился в крошечное княжество, а Саравак стал граничить с Сабахом. В 1888 году Великобритания установила протекторат над всем Северным Калимантаном, включая Саравак, а в 1906 году назначила резидента в Бруней, предотвратив его окончательное поглощение Сараваком.

Несмотря на то, что наиболее мощные очаги антианглийского сопротивления в Сараваке были подавлены ещё при Джеймсе Бруке, во внутренних областях вплоть до Первой мировой войны спорадически возникали вспышки недовольства колониальным управлением. Самой значительной из них было восстание даяков 1893 года под руководством Бантинга и Нгумбанга. Экспедиция 1894 года, возглавленное раджой Чарлзом Бруком, потерпела неудачу. В 1902 году он снарядил ещё одну экспедицию против Бантинга, но вспышка холеры и сопротивление повстанцев обрекли на полную неудачу и её. В последующие годы войска и полиция Бруков совершали бесконечные рейды на мятежные территории, сжигая деревни, уничтожая посевы и т. д., но лишь в 1908 году Бантинг признал власть Бруков и прекратил сопротивление. В 1908—1909 годах и в 1915 году в Сараваке произошли новые волнения среди даяков.

Правление Чарльза Вайнера Брука

После смерти в 1917 году Чарльза Джонсона Брука новым раджой Саравака стал его сын Чарльз Вайнер Брук. Во время его правления по экономике страны был нанесён серьёзный удар: экономический кризис начала 1930-х годов привёл к падению цен на каучук и перец, что привело к двукратному падению государственных доходов. Разорённые даяки подняли в 1931 году восстание в бассейне рек Кановит и Энтабай, которое было подавлено лишь в декабре 1932 года.

Вторая мировая война принесла повышение спроса на нефть, каучук, лес и продовольствие. Раджа Брук в 1940 году сделал Великобритании два «подарка» стоимостью 1,5 миллиона малайских долларов как вклад Саравака в военные усилия метрополии.

В сентябре 1941 года в Кучинге было торжественно отпраздновано столетие власти династии Бруков в Сараваке. Была издана «конституция», которая в туманных выражениях намекала на возможность получения в будущем «коренным населением» самоуправления.

После вступления Японии во Вторую мировую войну в ходе Борнеоской операции японские войска высадились у Кучинга 24 декабря 1941 года. После недолгой перестрелки оборонявшийся там пенджабский батальон отступил к аэродрому, и в течение следующего дня держался там, отправив раненых и семьи европейцев в Голландскую Ост-Индию. Ночью было решено отвести туда и боевые подразделения. 31 декабря остатки английских войск и беженцы прибыли в Сингкаванг. Чарльз Вайнер Брук отбыл в Сидней, где и оставался до конца войны.

Изначально никакого сопротивления японцам со стороны местного населения в Сараваке не было; его вызвали сами оккупанты, которые начали сгонять местных жителей на принудительные работы, отбирать рис и продовольствие. Среди китайцев Саравака были сильные проанглийские настроения, и когда с 1943 года в Сараваке начали появляться британские разведчики, они встретили там благожелательный приём. В 1945 году Саравак был освобождён австралийскими войсками в ходе упорных боёв, так как размещённые там японские войска продолжали сопротивляться и после капитуляции Японии. Австралийцы смогли войти в Кучинг лишь 11 сентября 1945 года.

15 апреля 1946 года Чарльз Вайнер Брук вернулся в Саравак, а 1 июля 1946 года в обмен на пенсион согласился на передачу Саравака в состав Британской империи. Это решение, принятое без учёта мнения местного населения, привело к мощному движению протеста.

Напишите отзыв о статье "Саравак (королевство)"

Литература

  • «История Востока» (в 6 т.). Т.IV «Восток в новое время (конец XVIII — начало XX вв.)», книга 1 — Москва: издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2004. ISBN 5-02-018387-3
  • «История Востока» (в 6 т.). Т.IV «Восток в новое время (конец XVIII — начало XX вв.)», книга 2 — Москва: издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2005. ISBN 5-02-018387-3
  • «История Востока» (в 6 т.). Т.V «Восток в новейшее время (1914—1945 гг.)», — Москва: издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2006. ISBN 5-02-018500-0
  • Можейко И. В. «Западный ветер — ясная погода», — Москва: Издательство АСТ, 2001. ISBN 5-17-005862-4

Отрывок, характеризующий Саравак (королевство)

– При ростепели снегов потонут в болотах Польши. Они только могут не видеть, – проговорил князь, видимо, думая о кампании 1807 го года, бывшей, как казалось, так недавно. – Бенигсен должен был раньше вступить в Пруссию, дело приняло бы другой оборот…
– Но, князь, – робко сказал Десаль, – в письме говорится о Витебске…
– А, в письме, да… – недовольно проговорил князь, – да… да… – Лицо его приняло вдруг мрачное выражение. Он помолчал. – Да, он пишет, французы разбиты, при какой это реке?
Десаль опустил глаза.
– Князь ничего про это не пишет, – тихо сказал он.
– А разве не пишет? Ну, я сам не выдумал же. – Все долго молчали.
– Да… да… Ну, Михайла Иваныч, – вдруг сказал он, приподняв голову и указывая на план постройки, – расскажи, как ты это хочешь переделать…
Михаил Иваныч подошел к плану, и князь, поговорив с ним о плане новой постройки, сердито взглянув на княжну Марью и Десаля, ушел к себе.
Княжна Марья видела смущенный и удивленный взгляд Десаля, устремленный на ее отца, заметила его молчание и была поражена тем, что отец забыл письмо сына на столе в гостиной; но она боялась не только говорить и расспрашивать Десаля о причине его смущения и молчания, но боялась и думать об этом.
Ввечеру Михаил Иваныч, присланный от князя, пришел к княжне Марье за письмом князя Андрея, которое забыто было в гостиной. Княжна Марья подала письмо. Хотя ей это и неприятно было, она позволила себе спросить у Михаила Иваныча, что делает ее отец.
– Всё хлопочут, – с почтительно насмешливой улыбкой, которая заставила побледнеть княжну Марью, сказал Михаил Иваныч. – Очень беспокоятся насчет нового корпуса. Читали немножко, а теперь, – понизив голос, сказал Михаил Иваныч, – у бюра, должно, завещанием занялись. (В последнее время одно из любимых занятий князя было занятие над бумагами, которые должны были остаться после его смерти и которые он называл завещанием.)
– А Алпатыча посылают в Смоленск? – спросила княжна Марья.
– Как же с, уж он давно ждет.


Когда Михаил Иваныч вернулся с письмом в кабинет, князь в очках, с абажуром на глазах и на свече, сидел у открытого бюро, с бумагами в далеко отставленной руке, и в несколько торжественной позе читал свои бумаги (ремарки, как он называл), которые должны были быть доставлены государю после его смерти.
Когда Михаил Иваныч вошел, у него в глазах стояли слезы воспоминания о том времени, когда он писал то, что читал теперь. Он взял из рук Михаила Иваныча письмо, положил в карман, уложил бумаги и позвал уже давно дожидавшегося Алпатыча.
На листочке бумаги у него было записано то, что нужно было в Смоленске, и он, ходя по комнате мимо дожидавшегося у двери Алпатыча, стал отдавать приказания.
– Первое, бумаги почтовой, слышишь, восемь дестей, вот по образцу; золотообрезной… образчик, чтобы непременно по нем была; лаку, сургучу – по записке Михаила Иваныча.
Он походил по комнате и заглянул в памятную записку.
– Потом губернатору лично письмо отдать о записи.
Потом были нужны задвижки к дверям новой постройки, непременно такого фасона, которые выдумал сам князь. Потом ящик переплетный надо было заказать для укладки завещания.
Отдача приказаний Алпатычу продолжалась более двух часов. Князь все не отпускал его. Он сел, задумался и, закрыв глаза, задремал. Алпатыч пошевелился.
– Ну, ступай, ступай; ежели что нужно, я пришлю.
Алпатыч вышел. Князь подошел опять к бюро, заглянув в него, потрогал рукою свои бумаги, опять запер и сел к столу писать письмо губернатору.
Уже было поздно, когда он встал, запечатав письмо. Ему хотелось спать, но он знал, что не заснет и что самые дурные мысли приходят ему в постели. Он кликнул Тихона и пошел с ним по комнатам, чтобы сказать ему, где стлать постель на нынешнюю ночь. Он ходил, примеривая каждый уголок.
Везде ему казалось нехорошо, но хуже всего был привычный диван в кабинете. Диван этот был страшен ему, вероятно по тяжелым мыслям, которые он передумал, лежа на нем. Нигде не было хорошо, но все таки лучше всех был уголок в диванной за фортепиано: он никогда еще не спал тут.
Тихон принес с официантом постель и стал уставлять.
– Не так, не так! – закричал князь и сам подвинул на четверть подальше от угла, и потом опять поближе.
«Ну, наконец все переделал, теперь отдохну», – подумал князь и предоставил Тихону раздевать себя.
Досадливо морщась от усилий, которые нужно было делать, чтобы снять кафтан и панталоны, князь разделся, тяжело опустился на кровать и как будто задумался, презрительно глядя на свои желтые, иссохшие ноги. Он не задумался, а он медлил перед предстоявшим ему трудом поднять эти ноги и передвинуться на кровати. «Ох, как тяжело! Ох, хоть бы поскорее, поскорее кончились эти труды, и вы бы отпустили меня! – думал он. Он сделал, поджав губы, в двадцатый раз это усилие и лег. Но едва он лег, как вдруг вся постель равномерно заходила под ним вперед и назад, как будто тяжело дыша и толкаясь. Это бывало с ним почти каждую ночь. Он открыл закрывшиеся было глаза.
– Нет спокоя, проклятые! – проворчал он с гневом на кого то. «Да, да, еще что то важное было, очень что то важное я приберег себе на ночь в постели. Задвижки? Нет, про это сказал. Нет, что то такое, что то в гостиной было. Княжна Марья что то врала. Десаль что то – дурак этот – говорил. В кармане что то – не вспомню».
– Тишка! Об чем за обедом говорили?
– Об князе, Михайле…
– Молчи, молчи. – Князь захлопал рукой по столу. – Да! Знаю, письмо князя Андрея. Княжна Марья читала. Десаль что то про Витебск говорил. Теперь прочту.
Он велел достать письмо из кармана и придвинуть к кровати столик с лимонадом и витушкой – восковой свечкой и, надев очки, стал читать. Тут только в тишине ночи, при слабом свете из под зеленого колпака, он, прочтя письмо, в первый раз на мгновение понял его значение.
«Французы в Витебске, через четыре перехода они могут быть у Смоленска; может, они уже там».
– Тишка! – Тихон вскочил. – Нет, не надо, не надо! – прокричал он.
Он спрятал письмо под подсвечник и закрыл глаза. И ему представился Дунай, светлый полдень, камыши, русский лагерь, и он входит, он, молодой генерал, без одной морщины на лице, бодрый, веселый, румяный, в расписной шатер Потемкина, и жгучее чувство зависти к любимцу, столь же сильное, как и тогда, волнует его. И он вспоминает все те слова, которые сказаны были тогда при первом Свидании с Потемкиным. И ему представляется с желтизною в жирном лице невысокая, толстая женщина – матушка императрица, ее улыбки, слова, когда она в первый раз, обласкав, приняла его, и вспоминается ее же лицо на катафалке и то столкновение с Зубовым, которое было тогда при ее гробе за право подходить к ее руке.
«Ах, скорее, скорее вернуться к тому времени, и чтобы теперешнее все кончилось поскорее, поскорее, чтобы оставили они меня в покое!»


Лысые Горы, именье князя Николая Андреича Болконского, находились в шестидесяти верстах от Смоленска, позади его, и в трех верстах от Московской дороги.
В тот же вечер, как князь отдавал приказания Алпатычу, Десаль, потребовав у княжны Марьи свидания, сообщил ей, что так как князь не совсем здоров и не принимает никаких мер для своей безопасности, а по письму князя Андрея видно, что пребывание в Лысых Горах небезопасно, то он почтительно советует ей самой написать с Алпатычем письмо к начальнику губернии в Смоленск с просьбой уведомить ее о положении дел и о мере опасности, которой подвергаются Лысые Горы. Десаль написал для княжны Марьи письмо к губернатору, которое она подписала, и письмо это было отдано Алпатычу с приказанием подать его губернатору и, в случае опасности, возвратиться как можно скорее.
Получив все приказания, Алпатыч, провожаемый домашними, в белой пуховой шляпе (княжеский подарок), с палкой, так же как князь, вышел садиться в кожаную кибиточку, заложенную тройкой сытых саврасых.
Колокольчик был подвязан, и бубенчики заложены бумажками. Князь никому не позволял в Лысых Горах ездить с колокольчиком. Но Алпатыч любил колокольчики и бубенчики в дальней дороге. Придворные Алпатыча, земский, конторщик, кухарка – черная, белая, две старухи, мальчик казачок, кучера и разные дворовые провожали его.
Дочь укладывала за спину и под него ситцевые пуховые подушки. Свояченица старушка тайком сунула узелок. Один из кучеров подсадил его под руку.
– Ну, ну, бабьи сборы! Бабы, бабы! – пыхтя, проговорил скороговоркой Алпатыч точно так, как говорил князь, и сел в кибиточку. Отдав последние приказания о работах земскому и в этом уж не подражая князю, Алпатыч снял с лысой головы шляпу и перекрестился троекратно.
– Вы, ежели что… вы вернитесь, Яков Алпатыч; ради Христа, нас пожалей, – прокричала ему жена, намекавшая на слухи о войне и неприятеле.
– Бабы, бабы, бабьи сборы, – проговорил Алпатыч про себя и поехал, оглядывая вокруг себя поля, где с пожелтевшей рожью, где с густым, еще зеленым овсом, где еще черные, которые только начинали двоить. Алпатыч ехал, любуясь на редкостный урожай ярового в нынешнем году, приглядываясь к полоскам ржаных пелей, на которых кое где начинали зажинать, и делал свои хозяйственные соображения о посеве и уборке и о том, не забыто ли какое княжеское приказание.
Два раза покормив дорогой, к вечеру 4 го августа Алпатыч приехал в город.
По дороге Алпатыч встречал и обгонял обозы и войска. Подъезжая к Смоленску, он слышал дальние выстрелы, но звуки эти не поразили его. Сильнее всего поразило его то, что, приближаясь к Смоленску, он видел прекрасное поле овса, которое какие то солдаты косили, очевидно, на корм и по которому стояли лагерем; это обстоятельство поразило Алпатыча, но он скоро забыл его, думая о своем деле.
Все интересы жизни Алпатыча уже более тридцати лет были ограничены одной волей князя, и он никогда не выходил из этого круга. Все, что не касалось до исполнения приказаний князя, не только не интересовало его, но не существовало для Алпатыча.
Алпатыч, приехав вечером 4 го августа в Смоленск, остановился за Днепром, в Гаченском предместье, на постоялом дворе, у дворника Ферапонтова, у которого он уже тридцать лет имел привычку останавливаться. Ферапонтов двенадцать лет тому назад, с легкой руки Алпатыча, купив рощу у князя, начал торговать и теперь имел дом, постоялый двор и мучную лавку в губернии. Ферапонтов был толстый, черный, красный сорокалетний мужик, с толстыми губами, с толстой шишкой носом, такими же шишками над черными, нахмуренными бровями и толстым брюхом.
Ферапонтов, в жилете, в ситцевой рубахе, стоял у лавки, выходившей на улицу. Увидав Алпатыча, он подошел к нему.
– Добро пожаловать, Яков Алпатыч. Народ из города, а ты в город, – сказал хозяин.
– Что ж так, из города? – сказал Алпатыч.
– И я говорю, – народ глуп. Всё француза боятся.
– Бабьи толки, бабьи толки! – проговорил Алпатыч.
– Так то и я сужу, Яков Алпатыч. Я говорю, приказ есть, что не пустят его, – значит, верно. Да и мужики по три рубля с подводы просят – креста на них нет!
Яков Алпатыч невнимательно слушал. Он потребовал самовар и сена лошадям и, напившись чаю, лег спать.
Всю ночь мимо постоялого двора двигались на улице войска. На другой день Алпатыч надел камзол, который он надевал только в городе, и пошел по делам. Утро было солнечное, и с восьми часов было уже жарко. Дорогой день для уборки хлеба, как думал Алпатыч. За городом с раннего утра слышались выстрелы.
С восьми часов к ружейным выстрелам присоединилась пушечная пальба. На улицах было много народу, куда то спешащего, много солдат, но так же, как и всегда, ездили извозчики, купцы стояли у лавок и в церквах шла служба. Алпатыч прошел в лавки, в присутственные места, на почту и к губернатору. В присутственных местах, в лавках, на почте все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокоивать друг друга.