Селивановский, Алексей Павлович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Алексей Павлович Селивановский (23 марта 1900, с. Ольгополь Подольской губернии — 21 апреля 1938, Москва) — советский литературный критик, журналист, редактор. Один из виднейших деятелей РАПП. Член Союза советских писателей.





Биография

Родился в семье служащего. С 1916 участвовал в подпольных ученических организациях, редактировал нелегальную газету «Голос средней школы». После окончания в 1917 киевского реального училища активно занимался революционной работой.

В 1919 вступил в ВКП(б). Участник Гражданской войны, воевал, был политработником, редактировал газеты в Курске и Николаеве.

После демобилизации с 1924 по 1926 работал журналистом в донбасской газете «Всероссийская кочегарка», затем — редактором газеты «Луганская правда».

После возникновения литературного объединения «Забой» был его первым председателем, а также редактором одноименного журнала.

С конца 1926 г., по решению ЦК ВКП(б), А. Селивановский, переехал в Москву, работал секретарем по национальным вопросам в ВАПП. В тот же период сотрудничал с журналами «На литературном посту», «Октябрь», «Молодая гвардия», «Новый мир», позже «Литературный критик» и «Литературная учёба», публикуется в «Правде».

Будучи активным деятелем РАППа, выступал в печати с резкой критикой Б. Пастернака, называл Гумилёва «русским фашистом», но особенно отметился в травле М. Шолохова.

В 1931—1932 Селивановский — главный редактор «Литературной газеты», руководил литературным кружком «Вагранка», выступал с речами и докладами.

В 1936 выходит его сборник «В литературных боях», а также книга «Очерки по истории русской советской поэзии».

В том же 1936 А. Селивановский был исключен из ВКП(б), а 15.11.1937 арестован и 21.04.1938 осужден Военной коллегии Верховного суда СССР по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации.

21.04.1938 расстрелян на полигоне «Коммунарка». Реабилитирован посмертно в 1956.

Символическая могила А. Селивановского находится на Новодевичьем кладбище (Москва).

Избранная библиография

  • «Добротное мастерство» Вешнева. — «Октябрь», 1929. № 1.
  • Корни творческих разногласий: (О втором сборнике «Творческие пути пролетарской литературы»). — «Октябрь», 1929. № 5.
  • Между просветительством и марксизмом. — «Октябрь», 1929. № 8.
  • На стыке с крестьянской литературой. — «Октябрь», 1929. № 10.
  • В литературных боях. — М., Московский рабочий, 1930.
  • Александр Малышкин, 1931.
  • Л. Овалов. — В кн.: Борьба за метод. Сборник дискуссионных статей о творчестве Дм. Фурманова, А. Безыменского, О. Эрдберга, Ю. Либединского, А. Суркова, В. Маяковского, Ф. Панферова, Л. Овалова, В. Вишневского, Б. Кушнера. М.-Л., 1931.
  • Попутничество и союзничество. — М., ОГИЗ, 1932
  • Поэзия и поэты: критические статьи, 1933.
  • Очерки по истории русской советской поэзии. — М., ГИЗ, 1936.
  • В литературных боях. Избранные статьи и исследования 1927—1936. М., Советский писатель, 1959; 2-е изд.,дополненное, 1963.

Напишите отзыв о статье "Селивановский, Алексей Павлович"

Литература

  • Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. 1925 — июнь 1941 года / рук. Коллектива Т. М. Горяева; сост. З. К. Водопьянова (отв. составитель), Т. В. Домрачева, Л. М. Бабаева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОСПЭН): Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 146.

Ссылки

  • [www.el-history.ru/node/1255 Селивановский, Алексей Павлович]

Отрывок, характеризующий Селивановский, Алексей Павлович

В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.