Семенцов, Всеволод Сергеевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Все́волод Сергее́вич Семенцо́в
Дата рождения:

2 июля 1941(1941-07-02)

Место рождения:

Рудне-Гарбовка, Житомирская область, УССР, СССР

Дата смерти:

12 января 1986(1986-01-12) (44 года)

Место смерти:

Москва, СССР

Страна:

СССР СССР

Научная сфера:

востоковедение

Место работы:

Институт востоковедения АН СССР
Институт философии АН СССР

Учёная степень:

кандидат филологических наук

Альма-матер:

Государственное музыкальное училище имени Гнесиных
Институт восточных языков

Научный руководитель:

В. А. Кочергина

Известные ученики:

В. К. Шохин

Известен как:

востоковед, индолог, санскритолог, исследователь древнеиндийской литературы, религий, философии, средневекового индуизма, переводчик и истолкователь «Бхагавад-гиты»

Все́волод Сергее́вич Семенцо́в (2 июля 1941, с. Рудне-Гарбовка, Житомирская область, УССР, СССР — 12 января 1986, Москва, СССР) — советский востоковед, индолог, санскритолог, исследователь древнеиндийской литературы, религий, философии, средневекового индуизма, переводчик и истолкователь «Бхагавадгиты». Он также сделал частичный перевод «Бхагавадгита-бхашьи» — комментария вайшнавского ачарьи Рамануджи (XII век) на «Бхагавад-гиту». В круг научных интересов Семенцова также входили ведийская поэзия и диалог религий. Семенцов заметно повлиял на формирование целого поколения российских индологов.





Биография

Родился 2 июля 1941 года в селе Рудне-Гарбовке Житомирской области в семье инженера Сергея Павловича Семенцова и геолога Варвары Ивановны Семенцовой (Орловой)[1].

В 1959 году поступил на физический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова, но учился менее года[1].

В 1963 году окончил фортепьянное отделение Государственного музыкального училища имени Гнесиных[2].

В октябре 1967 — апрель 1968 годы проходил преддипломную практику в Индии, в Бенаресском санскритском университете, где познакомился с пандитами[2].

В 1968 году с отличием окончил Институт восточных языков при МГУ имени М. В. Ломоносова с дипломом специалиста по языку и литературе хинди[2].

В 19681983 годы — научный сотрудник Отдела Индии Института востоковедения АН СССР[2].

В декабре 1972 года защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата филологических наук по теме «Ритмическая структура поэтического текста на примере анализа „Бхагавадгиты“»[2].

В 19831986 годы — старший научный сотрудник сектора актуальных проблем современной философии стран Азии и Африки Института философии АН СССР[3].

Владел многими языками — санскрит, хинди, английский, немецкий и французский; а также изучал китайский, арамейский и иврит[1]. Так для чтения Конфуция он «Чжуан Цзы» и «И Цзин» он выучил вэньянь, а для чтения Ефрема Сирина сирийский язык[4].

По вероисповеданию был православным христианином[5]. Оказал влияние на мировоззрение А. Б. Зубова[6].

Похоронен в Москве на Армянском кладбище[7].

Оценки

М. Т. Степанянц[8]:
Могу с уверенностью сказать: тот факт, что среди сотрудников Института философии был такой человек, как Всеволод Сергеевич Семенцов, подняла авторитет нашей философской индологии в глазах индийских учёных.

Интересные факты

М. Т. Степанянц отмечает, что во время официального визита президента Индийского философского конгресса Кота Сатчидананды Мурти (англ.) и профессора Чандигархского университета (англ.) Бхувана Шанделя сопровождавший их в поездке по Грузии В. С. Семенцов произвёл настолько сильное впечатление на гостей своими знаниями индийской культуры и индийской философии, что они его стали называть «человек Бхагаватгиты» (англ. Bhagavadgita Man)[8].

Научные труды

Диссертация

  • Ритмическая структура поэтического текста на примере анализа Бхагавадгиты. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М.: ИВ РАН, 1972.

Монографии

  • Семенцов B. C. Бхагавадгита и Дхаммапада. М., 1968
  • Семенцов B. C. Проблемы интерпретации брахманической прозы (ритуальный символизм). М.: Наука (ГРВЛ), 1981. 184 стр. 4300 экз.
  • Семенцов B. C. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. М., 1985.

Статьи

  • Семенцов B. C. К постановке вопроса о возрасте «Бхагавадгиты» // Классическая литература Востока. Сборник статей. М., 1972. С. 86-104
  • Семенцов B. C. Молния в упанишадах// Санскрит и древнеиндийская культура (Сборник статей и сообщений советских ученых к IV Всемирной конференции по санскриту Веймар, 23-30 мая 1979 г.) П. М, 1979. С. 127—137
  • Семенцов B. C. Проблема трансляции культуры на примере судьбы Бхагавад-гиты // Художественные традиции литератур Востока и современность: ранние формы традиционализма. Отв. ред. В. И. Брагинский, Е. П. Челышев. М, 1985. С. 38-72.
  • Семенцов B. C. Методологические проблемы изучения древнейшего периода ин-дийской мысли (на материале Упанишад) // Методологические и мировоззренческие проблемы истории философии стран Востока. Материалы к Всесоюзной конференции "Методологические и мировоззренческие проблемы истории философии". Ч. 1. М.,1986, с. 3-6.

Переводы

  • Бхагавадгита / Пер. с санскрита, исслед. и прим. В. С. Семенцова. М., 1999.
  • «Гитабхашья» Рамануджи (гл. 1—2) / Пер. В. С. Семенцова // Всеволод Сергеевич Семенцов и российская индология. М., 2008.

Напишите отзыв о статье "Семенцов, Всеволод Сергеевич"

Примечания

Литература

Отрывок, характеризующий Семенцов, Всеволод Сергеевич

Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.


22 го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной, скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных – от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.
Дождик шел с утра, и казалось, что вот вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительной остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.
Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три, и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренне приговаривал: ну ка, ну ка, еще, еще наддай.
Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где то что то важное и утешительное думала его душа. Это что то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.
Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью, и рассказывал солдатам своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьера что то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.
– Что, как твое здоровье? – спросил он.
– Что здоровье? На болезнь плакаться – бог смерти не даст, – сказал Каратаев и тотчас же возвратился к начатому рассказу.
– …И вот, братец ты мой, – продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице и с особенным, радостным блеском в глазах, – вот, братец ты мой…
Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю, и всегда с особенным, радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо, испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали в каторгу.
– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за что страдает, в чем богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджег, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под голова сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.
Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.
– Старичок и говорит: бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Что же думаешь, соколик, – все светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и все значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж бог простил – помер. Так то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.
Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.


– A vos places! [По местам!] – вдруг закричал голос.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы, хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
– L'Empereur! L'Empereur! Le marechal! Le duc! [Император! Император! Маршал! Герцог!] – и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
Генерал, который вел депо, с красным испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно напряженные лица.
– Qu'est ce qu'il a dit? Qu'est ce qu'il a dit?.. [Что он сказал? Что? Что?..] – слышал Пьер.
Во время проезда маршала пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны, и в выражении их лиц – один из них робко взглянул на Пьера – было что то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» – подумал Пьер.