Семилетняя война

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Семилетняя война

Битва при Кунерсдорфе
Дата

17561763

Место

Европа, Африка, Индия, Северная Америка, Карибский бассейн, Филиппины, Южная Америка

Причина

Усиление Пруссии в Европе;
Франко-английское колониальное соперничество

Итог

Петербургский мир,
Гамбургский мир,
Парижский мир,
Губертусбургский мир

Изменения

Возвышение Пруссии;
Англия вырвалась вперёд в колониальной гонке: присоединение к Англии Канады, Восточной Луизианы, Флорида, ряда островов в Вест-Индии[1], Сенегала и большей части Французской Индии;
Присоединение к Испании Западной Луизианы

Противники
Королевство Пруссия

Британская империя
Курфюршество Ганновер
Княжество Гессен-Кассель
Княжество Брауншвейг-Вольфенбюттель
Княжество Шаумбург-Липпе
Королевство Португалия (1761—1763)[2][3]
Российская империя (1762)[4]
Лига ирокезов[5]

Священная Римская империя

Королевство Франция
Российская империя (1757—1762)
Курфюршество Саксония
Королевство Швеция (1757—1762)[6]
Испанская империя (1761—1763)[2][3]
Бенгальская суба (1756—1757)[7]

Командующие
Фридрих II

Фердинанд Брауншвейгский
Генрих Прусский
К. К. фон Шверин
Я. фон Кейт
Ф. В. фон Зейдлиц
Г. И. фон Цитен
Георг II
Георг III
Уильям Камберлендский
Р. Клайв
Д. Амхерст
Д. Вольф
Жозе I
Пётр III
З. Г. Чернышёв
П. А. Румянцев

Мария Терезия

Карл Лотарингский
Фридрих Михаэль Цвайбрюкен-Биркенфельдский
Л. Й. фон Даун
А. Хадик
Ф. М. фон Ласси
Э. Г. фон Лаудон
Людовик XV
Л. Ж. де Монкальм
Елизавета Петровна
С. Ф. Апраксин
В. В. Фермор
П. С. Салтыков
А. Б. Бутурлин
З. Г. Чернышёв
П. А. Румянцев
Август III
Карл III
Сирадж уд-Даула

Силы сторон
сотни тысяч солдат (подробнее см. ниже) сотни тысяч солдат (подробнее см. ниже)
Потери
см. ниже см. ниже

Семиле́тняя война́ (17561763) — крупный военный конфликт XVIII века, один из самых масштабных конфликтов Нового времени. Семилетняя война шла как в Европе, так и за океаном: в Северной Америке, в странах Карибского бассейна, Индии, на Филиппинах. В войне приняли участие все европейские великие державы того времени, а также большинство средних и мелких государств Европы и даже некоторые индейские племена. Уинстоном Черчиллем война даже была названа «первой мировой войной»[8]. Войну считают колониальной, так как в ней столкнулись колониальные интересы Великобритании, Франции и Испании, а также первой окопной — из-за применения в войне большого количества редутов и других быстровозводимых укреплений — и первой артиллерийской войной: число пушек в ней с 1756 года — 2 на 1000 штыков, с 1759 года — 3—4 пушки на 1000 штыков и 5—6 пушек в 1761 году.

Основное противостояние в Европе происходило между Австрией и Пруссией из-за Силезии, потерянной Австрией в предыдущих Силезских войнах. Поэтому Семилетнюю войну называют также третьей Силезской войной[9]. Первая (17401742) и вторая (17441748) Силезские войны являются составной частью Войны за австрийское наследство. В шведской историографии война известна как Померанская война (швед. Pommerska kriget), в Канаде — как «Завоевательная война» (англ. The War of the Conquest) и в Индии как «Третья Карнатикская война» (англ. The Third Carnatic War). Североамериканский театр войны называют франко-индейской войной.

Обозначение «семилетняя» война получила в 80-х годах XVIII века, до того о ней говорили как о «недавней войне».





Содержание

Причины войны

Первые выстрелы Семилетней европейской войны раздались задолго до её официального объявления, и не в Европе, а за океаном. В 1754—1755 годах англо-французское колониальное соперничество в Северной Америке привело к пограничным стычкам между английскими и французскими колонистами. К лету 1755 года столкновения вылились в открытый вооруженный конфликт, в котором начали участвовать и индейцы-союзники, и регулярные воинские части (см. Франко-индейская война).[10] В 1756 году Великобритания официально объявила войну Франции.

«Переворачивание альянсов»

Этот межгосударственный конфликт нарушил сложившуюся в Европе систему военно-политических союзов и вызвал внешнеполитическую переориентацию ряда европейских держав, известную как «переворачивание альянсов». Традиционное соперничество между Австрией и Францией за гегемонию на континенте было ослаблено появлением третьей силы: Пруссия, после прихода к власти в 1740 году Фридриха II, начала претендовать на ведущую роль в европейской политике. Победив в Силезских войнах, Фридрих отнял у Австрии Силезию, одну из богатейших австрийских провинций, в результате увеличив территорию Пруссии с 118,9 тыс. до 194,8 тыс. квадратных километров, а население более чем в два раза — с 2 240 000 до 5 430 000 человек. Понятно, что Австрия не могла так просто смириться с потерей Силезии.

Начав войну с Францией, Великобритания в январе 1756 года заключила союзный договор с Пруссией, желая тем самым обезопасить себя от угрозы французского нападения на Ганновер, наследственное владение английского короля на континенте. Фридрих, считая войну с Австрией неизбежной и сознавая ограниченность своих ресурсов, сделал ставку на «английское золото», а также на традиционное влияние Англии на Россию, рассчитывая удержать Россию от участия в предстоящей войне и избежать, тем самым, войны на два фронта. Переоценив влияние Англии на Россию, он, в то же время, явно недооценил возмущение, вызванное его договором с англичанами во Франции. В итоге Фридриху придётся воевать с коалицией из трёх сильнейших континентальных держав и их союзников, окрещённой им «союзом трёх баб» (Мария-Терезия, Елизавета и мадам Помпадур). Однако за шутками прусского короля в отношении его противниц скрывается неуверенность в своих силах: слишком неравны силы в войне на континенте, Англия, не имеющая сильной сухопутной армии, кроме субсидий, мало чем сможет ему помочь.

Заключение англо-прусского союза подтолкнуло Австрию, жаждущую реванша, пойти на сближение со своим старым врагом — Францией, для которой Пруссия отныне также стала врагом. Ги Бретон приводит в своей книге исторический анекдот: еще больше франко-прусские разногласия усугубились в конце 1755 года, когда Франция вела переговоры о возобновлении договора заключенного с Фридрихом, усилиями маркизы Помпадур в Потсдам был послан Вольтер, состоявший в длительной переписке с королём, с особым поручением попытаться уговорить Фридриха. Однако король Пруссии к неудовольствию маркизы фактически отклонил эту попытку, неучтиво ответив философу, что не знает такой дамы и не видит причин считаться с её мнением. Через некоторое время до маркизы дошел слух, что Фридрих назвал одну из своих собак Помпадур, что привело её в бешенство и заставило искать случая отомстить. До сих пор поддерживавшая Фридриха в первых Силезских войнах и видевшая в Пруссии всего лишь послушное ей орудие сокрушения австрийской мощи Франция смогла убедиться в том, что Фридрих и не думает считаться с предназначенной ему ролью. Автором нового внешнеполитического курса стал знаменитый австрийский дипломат того времени граф Кауниц. Между Францией и Австрией был подписан в Версале оборонительный союз, к которому в конце 1756 года присоединилась Россия .

В России усиление Пруссии воспринималось как реальная угроза её западным границам и интересам в Прибалтике и на севере Европы. Тесные связи с Австрией, союзный договор с которой был подписан ещё в 1746 году, также повлияли на определение позиции России в назревающем европейском конфликте. Традиционно тесные связи существовали и с Англией. Любопытно, что, разорвав дипломатические отношения с Пруссией задолго до начала войны, Россия, тем не менее, в течение всей войны не порывает дипломатических отношений с Англией.

Ни одна из стран-участниц коалиции не была заинтересована в полном уничтожении Пруссии, рассчитывая использовать её в будущем в своих интересах, однако все они были заинтересованы в ослаблении Пруссии, в возвращении её к границам, существовавшим до Силезских войн. Таким образом, участниками коалиции война велась за реставрацию старой системы политических отношений на континенте, нарушенной результатами Войны за австрийское наследство. Объединившись против общего врага, участники антипрусской коалиции и не думали забывать о своих традиционных разногласиях. Несогласие в стане противника, вызванное противоречивыми интересами и пагубно сказавшееся на ведении войны, явилось в итоге одной из основных причин, позволивших Пруссии устоять в неравном противоборстве.

Вплоть до конца 1757 года, когда успехи новоявленного Давида в борьбе с «Голиафом» антипрусской коалиции создали королю клуб поклонников в Германии и за её пределами, никому в Европе не приходило в голову всерьёз считать Фридриха «Великим»: в то время большинство европейцев видело в нём нахального выскочку, которого давно пора поставить на место. Для осуществления этой цели союзники выставили против Пруссии огромную армию в количестве 419 000 солдат. В распоряжении Фридриха II было лишь 200 000 солдат плюс 50 000 защитников Ганновера, нанятых за английские деньги.

Европейский театр войны

 
Европейский театр Семилетней войны
Лобозиц — Пирна — Рейхенберг — Прага — Колин — Хастенбек — Гросс-Егерсдорф — Берлин (1757) — Мойс — Росбах — Бреслау — Лейтен — Ольмюц — Крефельд — Домштадль — Кюстрин — Цорндорф — Тармов — Лутерберг (1758) — Фербеллин — Хохкирх — Берген — Пальциг — Минден — Кунерсдорф — Хойерсверда — Максен — Мейссен — Ландесхут — Эмсдорф — Варбург — Лигниц — Клостеркампен — Берлин (1760) — Торгау — Фелинггаузен — Кольберг — Вильгельмсталь — Буркерсдорф — Лутерберг (1762)Райхенбах — Фрайберг

1756 год: нападение на Саксонию

Силы сторон в 1756 году

Страна Войск
Пруссия 200 тыс.
Ганновер 50 тыс.
Англия 90 тыс.
Всего 340 тыс.
Россия 333 тыс.
Австрия 200 тыс.
Франция 200 тыс.
Испания 25 тыс.
Всего союзники 758 тыс.
Всего 1 098 тыс.

Не дожидаясь, пока противники Пруссии развернут свои силы, Фридрих II 29 августа 1756 года первым начал военные действия, внезапно вторгшись в союзную с Австрией Саксонию и оккупировав её. 1 (12) сентября 1756 года Елизавета Петровна объявила Пруссии войну. 9 сентября пруссаки окружили саксонскую армию, стоявшую лагерем под Пирной. 1 октября шедшая на выручку саксонцам 33,5-тысячная армия австрийского фельдмаршала Броуна была разбита при Лобозице. Оказавшись в безвыходном положении, восемнадцатитысячная армия Саксонии капитулировала 16 октября. Попавшие в плен саксонские солдаты были силой загнаны в прусскую армию. Позднее они «отблагодарят» Фридриха, перебегая к противнику целыми полками.

Саксония, располагавшая вооружёнными силами размером в средний армейский корпус и к тому же связанная вечными неурядицами в Польше (Речи Посполитой) (саксонский курфюрст являлся по совместительству польским королём), не представляла, разумеется, никакой военной угрозы для Пруссии. Агрессия против Саксонии была вызвана намерениями Фридриха:

  • использовать Саксонию как удобную операционную базу для вторжения в австрийские Богемию и Моравию, снабжение прусских войск здесь могло быть организовано по водным путям, по Эльбе и Одеру, в то время, как австрийцам пришлось бы использовать неудобные горные дороги;
  • перенести войну на территорию противника, заставив его, таким образом, платить за неё
  • использовать людские и материальные ресурсы зажиточной Саксонии для собственного усиления. Впоследствии он осуществил свой план ограбления этой страны настолько удачно, что некоторые саксонцы и поныне недолюбливают жителей Берлина и Бранденбурга.

Несмотря на это, в германской (не австрийской!) историографии до сих пор принято считать войну со стороны Пруссии оборонительной войной. Аргументация при этом такова, что война всё равно была бы начата Австрией и её союзниками, независимо от того, напал бы Фридрих на Саксонию или нет. Противники такой точки зрения возражают: война началась не в последнюю очередь из-за прусских завоеваний и первым её актом стала агрессия против слабозащищённого соседа.

1757 год: Битвы при Колине, Росбахе и Лейтене, Россия начинает военные действия

Силы сторон в 1757 году[11]

Страна Войск
Пруссия 152 тыс.
Ганновер 45 тыс.
Саксония[12] 20 тыс.
Всего 217 тыс.
Россия 104 тыс.
Австрия 174 тыс.
Имперский союз Германии[13] 30 тыс.
Швеция 22 тыс.
Франция 134 тыс.
Всего союзники 464 тыс.
Всего 681 тыс.

Богемия, Силезия

Усилив себя поглощением Саксонии, Фридрих в то же время добился и противоположного эффекта, подстегнув своих противников к активным наступательным действиям. Теперь ему ничего не оставалось, кроме, пользуясь немецким выражением, «бегства вперёд» (нем. Flucht nach vorne). Рассчитывая на то, что Франция и Россия не смогут вступить в войну раньше лета, Фридрих намеревается до этого времени разбить Австрию. В начале 1757 года прусская армия, двигаясь четырьмя колоннами, вступила на территорию Австрии в Богемии. Австрийская армия под началом принца Лотарингского насчитывала 60 тыс. солдат. 6 мая пруссаки нанесли поражение австрийцам и блокировали их в Праге. Взяв Прагу, Фридрих собирается, не откладывая, идти на Вену. Однако планам блицкрига был нанесён удар: на помощь осажденным пришла 54-тысячная австрийская армия под командованием фельдмаршала Л. Дауна. 18 июня 1757 года в окрестностях города Колин 34-тысячная армия пруссаков вступила в бой с австрийцами. Фридрих II проиграл этот бой, потеряв 14 тыс. человек и 45 орудий. Тяжёлое поражение не только разрушило миф о непобедимости прусского полководца, но и, что важнее, заставило Фридриха II снять блокаду Праги и поспешно отступить в Саксонию. Вскоре возникшая в Тюрингии со стороны французов и Имперской армии («цесарцев») угроза вынуждает его отбыть туда с основными силами. Имея с этого момента значительное численное превосходство, австрийцы одерживают ряд побед над генералами Фридриха (при Мойсе 7 сентября, при Бреслау 22 ноября) и захватывают ключевые силезские крепости Швейдниц (ныне Свидница, Польша) и Бреслау (ныне Вроцлав, Польша). В октябре 1757 года австрийскому генералу Хадику удается внезапным налётом летучего отряда на короткое время захватить столицу Пруссии, город Берлин. Отведя угрозу со стороны французов и «цесарцев», Фридрих II перебросил сорокатысячную армию в Силезию и 5 декабря одержал решительную победу над австрийской армией при Лейтене. В результате этой победы было восстановлено существовавшее в начале года положение. Таким образом, итогом кампании стала «боевая ничья».

Средняя Германия

Весной 1757 года в войну вступила Франция, армия которой считалась одной из сильнейших в Европе, уступая только русской (в ходе Семилетней войны слава французов сильно померкнет). В апреле 70 тыс. французов под командованием маршала Луи д’Эстре заняли Гессен-Кассель и затем Ганновер, нанеся поражение тридцатитысячному ганноверскому войску. Вторая, сорокатрёхтысячная армия французов и имперцев под командованием принца Шарля де Субиза в августе 1757 года подошла к Эйзенаху, угрожая вторжением в Пруссию. Фридрих II выдвинул против неё свои главные силы. 5 ноября в окрестностях села Росбах прусская армия численностью 22 тыс. человек внезапным ударом наголову разгромила французов.

Восточная Пруссия

Летом 1757 года боевые действия начала Россия. Её армия под командованием 54-летнего фельдмаршала С. Ф. Апраксина в составе 65 тыс. солдат, включая большое количество казаков и калмыков, прибыла в Курляндию, не получив от руководства конкретных указаний. Поскольку и сам Апраксин всячески старался не предпринимать никаких резких шагов, то армия находилась в подвешенном состоянии. Наконец, фельдмаршал получил приказ действовать в Восточной Пруссии. Поход был начат в мае 1757 года, но перейти прусскую границу Апраксин решился только в середине июля. Военные действия развивались для России успешно: корпус генерала Виллима Фермора при помощи Балтийского Флота взял г.Мемель, а первое серьёзное столкновение основной русской армии с пруссаками при Гросс-Егерсдорфе завершилось решительной победой русского оружия (несмотря на то, что пруссаки неожиданно напали на русскую армию на марше, они были вскоре опрокинуты). Однако 27 августа на военном совете армии было решено отступить из Восточной Пруссии, по слухам, Апраксин боялся, что тяжело больную в то время Елизавету со дня на день может сменить на престоле Петр III, известный своей любовью к Пруссии и её порядкам. Сам Апраксин оправдывал своё отступление следующим образом:

Суровость времени и недостаток в здешней земле провианта и фуража, равно как изнуренная совсем кавалерия и изнемогшая пехота, суть важнейшими причинами, кои меня побудили, для соблюдения вверенной мне армии, принять резолюцию чрез реку Неман перебраться и к своим границам приближиться. Сие самое препятствием было над побежденным неприятелем дальнейшие прогрессы производить. … нашед … многие главнейшие и человеческим разумом непреодолимые препятствия от рановременных по здешнему климату ненастей и морозов и не могучи воли Божией противиться, с наичувствительнейшим моим и всего генералитета сокрушением, не в сходство высочайшую вашего величества намерения и в противность нашего искреннейшего желания поступить и сие к границам приближение за лучший к соблюдению армии способ тем паче избрать принужден был, что, удержав Тильзит и реку Неман, також, расположа армию в сей завоеванной Пруссии, так от недостатка провианта и фуража, как и от разделения по частям армии для сбережения завоеванных мест конечная погибель всему войску нанесена была б

Русская армия отошла из Восточной Пруссии обратно в Курляндию. Однако Елизавета Петровна вскоре выздоровела, а 16 октября 1757 года генерал-фельдмаршал Апраксин был снят с должности главнокомандующего, отозван в Петербург и арестован (6 августа 1758 г. умер в тюрьме).

Побережье Балтийского моря

Швеция, также воюющая против Пруссии, занимает в 1757 году ряд небольших, слабо защищённых городов в Померании. Переброшенный сюда после ухода русских из Восточной Пруссии фельдмаршал Левальд, командовавший прусскими войсками в битве при Гросс-Егерсдорфе, быстро восстанавливает положение, шведы осаждены в Штральзунде.

1758 год: Битвы при Цорндорфе и Хохкирхе не приносят решающего успеха ни одной из сторон

Новым главнокомандующим русских стал генерал-аншеф Виллим Виллимович Фермор. В начале 1758 года он занял, не встречая сопротивления, всю Восточную Пруссию, включая её столицу, город Кенигсберг, направившись затем в сторону Бранденбурга. В августе он осадил Кюстрин — ключевую крепость на пути к Берлину. Фридрих незамедлительно двинулся к нему навстречу. Сражение произошло 14 августа у деревни Цорндорф и отличалось потрясающим кровопролитием. У русских насчитывалось в армии 42 тыс. солдат при 240 орудиях, а у Фридриха 33 тыс. солдат при 116 орудиях. Битва выявила несколько больших проблем в русской армии — недостаточное взаимодействие отдельных частей, слабую моральную подготовку обсервационного корпуса (т. н. «шуваловцев»), наконец, поставило под сомнение компетентность самого главнокомандующего. В критический момент боя Фермор оставил армию, некоторое время не руководил ходом боя и появился лишь к развязке. Клаузевиц назвал позже Цорндорфское сражение самым странным сражением Семилетней войны, имея в виду его хаотичный, непредсказуемый ход. Начавшись «по правилам», оно вылилось в итоге в большую резню, распавшись на множество отдельных схваток. Обе стороны дрались до полного изнеможения и понесли огромные потери. Русская армия потеряла 16 тыс. человек, пруссаки — 11 тыс. Противники ночевали на поле боя, на следующий день Фридрих опасаясь приближения дивизии Румянцева развернул свою армию и увёл её в Саксонию. Русские войска отошли к Висле. Генерал Пальмбах, посланный Фермором осаждать Кольберг, долго простоял под стенами крепости, так ничего и не совершив.

14 октября австрийцам, действовавшим в Южной Саксонии, удалось нанести поражение Фридриху при Хохкирхе, впрочем, без особых последствий. Победив в сражении, австрийский командующий Даун увёл свои войска обратно в Богемию.

Успешней складывалась для пруссаков война с французами, которых они за год побили трижды: при Рейнберге, при Крефельде и при Мере. В целом, хотя кампания 1758 года и завершилась для пруссаков более или менее удачно, она дополнительно ослабила прусские войска, понёсшие за три года войны значительные, для Фридриха невосполнимые, потери: с 1756 по 1758 год он потерял, не считая попавших в плен, 43 генерала убитыми или умершими от полученных в сражениях ран, среди них лучших своих военачальников, таких, как Кейт, Винтерфельд, Шверин, Мориц фон Дессау и других.

1759 год: Разгром пруссаков при Кунерсдорфе, первое «чудо Бранденбургского дома»

Итоги года: Полный разгром прусской армии. В результате одержанной победы дорога для наступления союзников на Берлин была открыта. Пруссия оказалась на грани катастрофы. «Всё потеряно, спасайте двор и архивы!» — панически писал Фридрих II. Однако преследование не было организовано. Это дало возможность Фридриху собрать войско и приготовиться к обороне Берлина. От окончательного поражения Пруссию спасло лишь так называемое «первое чудо Бранденбургского дома».

Силы сторон в 1759 году

Страна Войск
Пруссия 220 тыс.
Всего 220 тыс.
Россия 50 тыс.
Австрия 155 тыс.
Имперский союз Германии 45 тыс.
Швеция 16 тыс.
Франция 125 тыс.
Всего союзники 391 тыс.
Всего 611 тыс.

8 (19) мая 1759 года главнокомандующим российской армией, сосредоточенной на тот момент в Познани, вместо В. В. Фермора был неожиданно назначен генерал-аншеф П. С. Салтыков. (Причины отставки Фермора не до конца ясны, известно, однако, что Санкт-Петербургская конференция неоднократно выражала неудовольствие отчётами Фермора, их нерегулярностью и запутанностью, Фермор не мог отчитаться в расходовании значительных сумм на содержание войска. Возможно, на решение об отставке повлияли и нерешительный исход сражения при Цорндорфе и неудачные осады Кюстрина и Кольберга). 7 июля 1759 года сорокотысячная русская армия выступила на запад к реке Одер, в направлении города Кросен, намереваясь там соединиться с австрийскими войсками. Дебют нового главнокомандующего был удачен: 23 июля в сражении при Пальциге (Кае) он наголову разбил двадцативосьмитысячный корпус прусского генерала Веделя. 3 августа 1759 г союзники встретились в городе Франкфурт-на-Одере, за три дня перед этим занятом российскими войсками.

В это время прусский король с армией 48 тыс. человек, располагавшей 200 орудиями, двигался навстречу противнику с юга. 10 августа он переправился на правый берег реки Одер и занял позицию восточнее селения Кунерсдорф. 12 августа 1759 года произошло прославленное сражение Семилетней войны — Кунерсдорфское сражение. Фридрих был наголову разбит, из 48-тысячной армии у него, по собственному признанию, не осталось и 3 тысяч солдат. «По правде говоря, — писал он своему министру после битвы, — я верю в то, что всё потеряно. Гибели моего Отечества я не переживу. Прощайте навсегда». После победы при Кунерсдорфе союзникам оставалось лишь нанести последний удар, взять Берлин, дорога на который была свободна, и тем принудить Пруссию к капитуляции, однако разногласия в их стане не позволили им использовать победу и закончить войну. Вместо наступления на Берлин они увели свои войска прочь, обвиняя друг друга в нарушении союзнических обязательств. Сам Фридрих назвал своё неожиданное спасение «чудом Бранденбургского дома». Фридрих спасся, но неудачи продолжали преследовать его до конца года: 20 ноября австрийцам, совместно с имперскими войсками, удалось окружить и принудить к позорной, без боя, сдаче 15-тысячный корпус прусского генерала Финка при Максене.

Тяжёлые поражения 1759 года побудили Фридриха обратиться к Англии с инициативой созыва мирного конгресса. Англичане поддержали её тем охотней, что они, со своей стороны, считали основные цели в этой войне достигнутыми. 25 ноября 1759 года, через 5 дней после Максена, представителям России, Австрии и Франции было передано в Рысвике приглашение на мирный конгресс. Франция сигнализировала своё участие, однако дело кончилось ничем из-за непримиримой позиции, занятой Россией и Австрией, рассчитывавшими использовать победы 1759 года для нанесения Пруссии завершающего удара в кампании следующего года.

Между тем Англия на море победила французский флот в Киберонском заливе.

1760 год: Пиррова победа Фридриха при Торгау

Итоги года: Потери обеих сторон огромны: более 16 тыс. у пруссаков, около 16 тыс. (по другим данным, более 17 тыс.) у австрийцев. От австрийской императрицы Марии Терезии их действительная величина скрывалась, но и Фридрих запретил публикацию списков погибших. Для него понесённые потери невосполнимы: в последние годы войны основным источником пополнения прусской армии являются военнопленные. Загнанные силой в прусскую службу, они при любом удобном случае перебегают к противнику целыми батальонами. Прусская армия не только сокращается, но и утрачивает свои качества. Её сохранение, будучи вопросом жизни и смерти, становится отныне основной заботой Фридриха и вынуждает его отказаться от активных наступательных действий. Последние годы Семилетней войны заполнены маршами и маневрами, крупных сражений, подобных сражениям начального этапа войны, не происходит.

Победа при Торгау достигнута, значительная часть Саксонии (но не вся Саксония) возвращена Фридрихом, но это не та окончательная победа, ради которой он был готов «рискнуть всем». Война продлится ещё три долгих года.

Силы сторон в 1760 году[14]

Страна Войск
Пруссия 200 тыс.
Всего 200 тыс.
Австрия 90 тыс.
Всего союзники 375 тыс.
Всего 575 тыс.

Война, таким образом, продолжалась. В 1760 году Фридрих с трудом довел численность своей армии до 200 тыс. солдат. Франко-австро-российские войска к этому времени насчитывали до 375 тыс. солдат. Однако, как и в прежние годы, численное превосходство союзников было сведено на нет отсутствием единого плана и несогласованности в действиях. Прусский король, пытаясь воспрепятствовать действиям австрийцев в Силезии, 1 августа 1760 года переправил свою тридцатитысячную армию через Эльбу и, при пассивном преследовании австрийцев, к 7 августу прибыл в район Лигница. Вводя в заблуждение более сильного противника (у фельдмаршала Дауна к этому времени было около 90 тыс. солдат), Фридрих II вначале активно маневрировал, а затем решил прорваться к Бреслау. Пока Фридрих и Даун взаимно изматывали войска своими маршами и контрмаршами, австрийский корпус генерала Лаудона 15 августа в районе Лигница внезапно столкнулся с прусскими войсками. Фридрих II неожиданно атаковал и разбил корпус Лаудона. Австрийцы потеряли до 10 тыс. убитыми и 6 тыс. плененными. Фридрих, потерявший в этом сражении около 2 тыс. человек убитыми и ранеными, сумел вырваться из окружения.

Едва избежав окружения, прусский король чуть не потерял собственную столицу. 3 октября (22 сентября) 1760 г деташемент генерал-майора Тотлебена штурмует Берлин. Штурм отбит, и Тотлебену приходится отойти к Кёпенику, где дожидаться назначенных в подкрепление корпусов генерал-поручика З. Г. Чернышёва (усилен 8-тысячным корпусом Панина) и австрийского корпуса генерала Ласси. Вечером 8 октября на военном совете в Берлине ввиду подавляющего численного превосходства противника было принято решение об отступлении, и той же ночью прусские войска, защищавшие город, уходят к Шпандау, оставив в городе гарнизон в качестве «объекта» капитуляции. Гарнизон приносит капитуляцию Тотлебену, как генералу, первым осадившему Берлин. Ввиду очевидной символичности такой капитуляции, ставящей под сомнение вопрос «чести» преследования противника, для которого важнее сохранение войска, отдавшего город врагу, корпус Панина и казаки Краснощёкова отправляются вдогонку спасающемуся бегством неприятелю; успешно разбивают прусский арьергард и захватывают более тысячи пленных. Утром 9 октября 1760 года русский отряд Тотлебена и австрийцы (последние в нарушение условий капитуляции) вступают в Берлин. В городе были захвачены орудия и ружья, взорваны пороховые и оружейные склады. На население была наложена контрибуция. При известии о приближении Фридриха с большими силами пруссаков, русские и австрийцы, за недостатком войск для удержания столицы Пруссии, оставили город.

Получив в пути известие об оставлении союзниками Берлина, Фридрих поворачивает в Саксонию. В то время, как он вёл военные действия в Силезии, Имперской армии удалось вытеснить оставленные в Саксонии для заслона слабые силы пруссаков, Саксония потеряна для Фридриха. Этого он допустить никак не может: людские и материальные ресурсы Саксонии необходимы ему для продолжения войны. 3 ноября 1760 у Торгау состоится последнее крупное сражение Семилетней войны. Его отличает невероятная ожесточённость, победа клонится то на одну, то на другую сторону несколько раз в течение дня. Австрийский командующий Даун успевает отправить гонца в Вену с вестью о разгроме пруссаков и лишь к 9 вечера становится ясно, что он поторопился. Фридрих выходит победителем, однако это Пиррова победа: за один день он потерял 40 % своей армии. Восполнить подобные потери он более не в состоянии, в последний период войны он вынужден отказаться от наступательных действий и предоставить инициативу своим противникам в надежде, что они по своей нерешительности и неповоротливости не смогут ей как следует воспользоваться.

На второстепенных театрах войны противникам Фридриха сопутствуют некоторые успехи: шведам удаётся утвердиться в Померании, французам — в Гессене.

1761—1763 годы: второе «чудо Бранденбургского дома»

Силы сторон в 1761 году[15][16]

Страна Войск
Пруссия 106 тыс.
Всего 106 тыс.
Австрия 140 тыс.
Франция 140 тыс.
Имперский союз Германии 20 тыс.
Россия 90 тыс.
Всего союзники 390 тыс.
Всего 496 тыс.

В 1761 году сколько-нибудь значительных столкновений не происходит: война ведётся в основном маневрированием. Австрийцам удаётся овладеть вновь Швейдницем, русские войска под командованием генерала Румянцева берут Кольберг (ныне Колобжег). Взятие Кольберга явится единственным крупным событием кампании 1761 года в Европе.

Никто в Европе, не исключая самого Фридриха, в это время не верил, что Пруссии удастся избежать поражения: ресурсы маленькой страны были несоизмеримы с мощью её противников, и чем дальше война продолжалась, тем большее значение приобретал этот фактор. И вот тогда, когда Фридрих уже активно зондировал через посредников возможность начала мирных переговоров, умирает его непримиримая противница, императрица Елизавета Петровна, заявившая однажды о своей решимости продолжать войну до победного конца, даже если бы ей пришлось для этого продать половину своих платьев. 25 декабря 1761 года на российский престол взошёл Пётр III, который спас от поражения Пруссию, заключив Петербургский мир с Фридрихом, своим давним кумиром. В результате Пётр III предоставил Фридриху корпус под началом графа З. Г. Чернышёва для войны против австрийцев, своих недавних союзников, и отказался от всех занятых русскими войсками территорий (Восточная Пруссия с Кёнигсбергом, жители которой, в том числе Иммануил Кант, уже присягнули на верность русской короне).

Силы сторон в 1762 году[17]

Страна Войск
Пруссия 60 тыс.
Всего союзники 300 тыс.
Всего 360 тыс.

Политика Петра III вызвала возмущение в российском высшем обществе, способствовала падению его популярности и, в конечном итоге, его свержению. Дело было не в преклонении Петра перед Фридрихом, Фридрихом восхищались тогда и потом многие: Наполеон, классики марксизма и т. д., но в том, что Петру III не могли простить пренебрежение русскими государственными интересами в угоду Фридриху II и своей родины — Шлезвиг-Гольштейну. Кроме того, Пётр III своей политикой затронул интересы гвардии, которая в то время решала сидеть на престоле тому или другому монарху. Пётр был отстранен от власти и вскоре умер при «невыясненных» обстоятельствах. Свергнувшая его Екатерина II расторгла союзный договор с Пруссией и отозвала корпус Чернышёва, но войну вновь не объявила, подтвердив мир, заключённый её супругом, и, как и он, отдала обратно Фридриху всё российские приобретения в этой войне. Вероятно, она побоялась ввязываться в войну, не укрепив свои позиции в Санкт-Петербурге.

Фридриху это также было нá руку. В то время, как его противники заметно выдыхались, он обрёл, благодаря событиям в России, второе дыхание, и ему вновь сопутствовал успех. В последний период войны произошли две битвы, значительные по числу участников, но многократно уступающие битвам начального периода войны по ожесточению и потерям: при Буркерсдорфе 21 июля 1762 года и при Фрайберге 29 октября того же года. В обеих победу одержали пруссаки. В первой из этих битв пассивное участие принимал корпус Чернышёва, получившего к тому времени приказ Екатерины об отходе, но задержавшего, по просьбе Фридриха, отход на три дня. Не зная, что противник в действительности малочисленней, так как русские войска не могут вступить в сражение и находятся в составе прусской армии на положении наблюдателей, австрийцы отступили. При Фрайберге победу одержал брат Фридриха, также талантливый полководец, принц Генрих Прусский. И, наконец, летом того же года в Гессене французы дважды, при Вильгельмстале и Лутерберге, потерпели поражения.

Североамериканский театр войны

Англо-французское колониальное соперничество, 1754—1756

Год, дата Событие
28 мая 1754 года Стычка у Грейт-Мидоуз
4 июля 1754 года Сдача форта Нессесети французам
апрель-октябрь 1754 года Экспедиция против форта Ниагара
1 октября 1754 года Мирный договор между английской Ост-индской и французской Индийской компаниями
8 июня 1755 года Морская битва между англичанами и французами у Ньюфаундленда
июнь 1755 года Капитуляция французских фортов Босэжур и Жаспэро
9 июля 1755 года Битва при Мононгахеле[10]
8 сентября 1755 года Битва на озере Джордж
27 марта 1756 года Штурм форта Булл
17 мая 1756 года Англия официально объявляет войну Франции

1759 год, Северная Америка: Битва при Квебеке, Франция теряет Канаду

Тем временем на американском континенте тоже шла война. Французские колонии оказались под угрозой. 13 сентября 1759 года близ Квебека, на так называемой равнине Авраама, произошло решающее сражение между французской и британской армиями. У французов было 13 000 человек против 9 000 англичан. Англичане были лучше подготовлены и одержали победу. Французы потеряли 1 200 человек, англичане — 650 человек. 18 сентября гарнизон Квебека капитулировал. Французские войска отступили к Монреалю. Англичане взяли этот город в следующем году. Так французы потеряли Канаду.

Азиатский театр войны

Индийская кампания

В 1757 году англичане захватили расположенный в Бенгалии французский Чанданнагар, а французы захватили британские фактории в юго-восточной Индии между Мадрасом и Калькуттой. В 1758—1759 годах шла борьба между флотами за господство в Индийском океане; на суше французы безуспешно осаждали Мадрас. В конце 1759 года французский флот покинул индийское побережье, а в начале 1760 года французские сухопутные силы были разбиты при Вандиваше. Осенью 1760 года началась осада Пондишерри, и в начале 1761 года столица Французской Индии капитулировала.

Английский десант на Филиппинах

В 1762 британская Ост-Индская компания, направив 13 кораблей и 6830 солдат, завладела Манилой, сломив сопротивление небольшого испанского гарнизона в 600 человек. Компания заключила договор и с султаном Сулу. Однако британцам не удалось распространить свою власть даже на территорию Лусона. После окончания Семилетней войны они в 1764 покинули Манилу, а в 1765 завершили эвакуацию с Филиппинских островов.

Британская оккупация придала импульс новым антииспанским восстаниям.

Центральноамериканский театр войны

В 1762—1763 Гавана была захвачена англичанами, которые ввели режим свободной торговли. По окончании Семилетней войны остров был возвращен испанской короне, но теперь она была вынуждена смягчить прежний жесткий экономический строй. Скотоводы и плантаторы получили большие возможности в ведении внешней торговли.

Южноамериканский театр войны

[18]

Европейская политика и Семилетняя война. Хронологическая таблица

Год, дата Событие
2 июня 1746 года Союзный договор между Россией и Австрией
18 октября 1748 года Аахенский мир. Завершение Войны за австрийское наследство
16 января 1756 года Вестминстерская конвенция между Пруссией и Англией
1 мая 1756 года Оборонительный союз между Францией и Австрией в Версале
17 мая 1756 года Англия объявляет войну Франции
11 января 1757 года Россия присоединяется к Версальскому договору
22 января 1757 года Союзный договор между Россией и Австрией
29 января 1757 года Священная Римская империя объявляет войну Пруссии
1 мая 1757 года Наступательный союз между Францией и Австрией в Версале
22 января 1758 года Сословия Восточной Пруссии присягают на верность российской короне
11 апреля 1758 года Договор о субсидиях между Пруссией и Англией
13 апреля 1758 года Договор о субсидиях между Швецией и Францией
4 мая 1758 года Союзный договор между Францией и Данией
7 января 1758 года Продление договора о субсидиях между Пруссией и Англией
30-31 января 1758 года Договор о субсидиях между Францией и Австрией
25 ноября 1759 года Декларация Пруссии и Англии о созыве мирного конгресса
1 апреля 1760 года Продление союзного договора между Россией и Австрией
12 января 1760 года Последнее продление договора о субсидиях между Пруссией и Англией
2 апреля 1761 года Договор о дружбе и торговле между Пруссией и Турцией
июнь-июль 1761 года Сепаратные мирные переговоры между Францией и Англией
8 августа 1761 года Конвенция между Францией и Испанией о войне с Англией
4 января 1762 года Англия объявляет войну Испании
25 декабря 1761 года Смерть Елизаветы Петровны
4 февраля 1762 года Союзный пакт между Францией и Испанией
5 мая 1762 года Мирный договор между Россией и Пруссией в Санкт Петербурге
22 мая 1762 года Мирный договор между Пруссией и Швецией в Гамбурге
19 июня 1762 года Союзный договор между Россией и Пруссией
28 июня 1762 года Переворот в Санкт Петербурге, свержение Петра III , приход к власти Екатерины II
10 февраля 1763 года Парижский мирный договор между Англией, Францией и Испанией
15 февраля 1763 года Губертусбургский мирный договор между Пруссией, Австрией и Саксонией

Военачальники Семилетней войны в Европе

Главнокомандующие

Пруссия

  • Фридрих Великий (1712—1786), имевший то немаловажное преимущество перед всеми остальными командующими, что ему не приходилось ни перед кем отчитываться

Австрия

Над ними стоял гофкригсрат (придворный военный совет), активно контролировавший их из Вены. Графу Дауну удалось под конец совместить функции главнокомандующего и президента гофкригсрата и тем самым обрести некоторую самостоятельность принятия решений.

Россия

К этому списку необходимо добавить имя графа Чернышёва, возглавившего русский корпус, посланный Петром III в помощь Фридриху

Над русскими главнокомандующими стояла Санкт-Петербургская конференция, орган, по своим функциям аналогичный гофкригсрату. Конференц-министры, Елизаветинские вельможи, в большинстве являвшиеся дилетантами в военном деле, немало затрудняли им жизнь своим руководящим вмешательством в дело ведения войны.

Франция

Французским главнокомандующим приходилось считаться ещё и с фаворитками французского короля.

Семилетняя война принесла известность целому ряду талантливых военачальников «второго звена», таких, как в России — Румянцев, в Пруссии — Зейдлиц, Цитен, Генрих Прусский, в Австрии — Ласси, Лаудон, Хадик, участие в ней явилось боевым крещением для Суворова. В Семилетней войне воевали такие впоследствии ставшие известными люди, как Болотов, Емельян Пугачёв.

Итоги войны

Вслед за Россией 22 мая 1762 года был подписан предварительный мирный договор между Пруссией и Францией, а 24 ноября — перемирие между Пруссией и Австрией. В начале 1763 года Семилетняя война завершилась в результате полного истощения воюющих сторон.

10 февраля между Великобританией и Францией был заключён Парижский мирный договор. Франция уступала Англии Канаду, Восточную Луизиану, некоторые острова Карибского моря, а также основную часть своих колоний в Индии. Война покончила с могуществом Франции в Америке, Франция потеряла почти все свои колониальные владения, а Великобритания приобрела статус доминирующей колониальной державы. Франция уступила Испании Западную Луизиану (возвращена в 1800 году), Испания уступила Англии Флориду (потеряна в результате войны за независимость США).

15 февраля 1763 года Пруссия подписала с Австрией и Саксонией Губертусбургский мирный договор, подтвердивший права Пруссии на Силезию и графство Глац (ныне город Клодзко в Нижнесилезском воеводстве Польши).

Война окончилась победой англо-прусской коалиции. В итоге войны Пруссия окончательно входит в круг ведущих европейских держав. Начинается процесс, завершившийся в конце XIX века объединением немецких земель во главе с Пруссией.

Силезские войны определили внешнюю политику Пруссии на целое столетие. Начиная с Первой Силезской войны и за исключением короткого периода наполеоновских войн она, вплоть до 1866 года, является враждебной Австрии, в то же время прусские короли ищут поддержки России. Курс на сближение с Россией был проложен Фридрихом II вскоре после окончания Семилетней войны (1762 год). В обычной своей циничной манере он обосновал его так:«Для нас выгодно дружить с этими варварами».

Россия, благодаря Петру III (и Екатерине II), не приобрела в этой войне ничего, кроме бесценного опыта. Школу Семилетней войны прошли почти все военачальники Екатерининского времени, она, тем самым, подготовила блестящее в военном отношении царствование Екатерины. Вторым результатом войны явилось упрочение влияния России на европейские дела, ибо тогда, как и до сих пор, в международных отношениях решающий вес имела позиция государства, располагающего наибольшей военной силой. В качествах российской армии, единственной армии антипрусской коалиции, имевшей, по результатам сражений с пруссаками, позитивный баланс, Европа за это время смогла убедиться.

Подытоживая действия русских главнокомандующих, С. М. Соловьёв писал:
все четверо отличались одним характером и одинаким способом действий. Все четверо достигли важных военных чинов по линии, все четверо не имели способности главнокомандующего; они шли медленно на помочах конференции, двигались в указанном направлении: встретят неприятеля, выдержат его натиск, отобьются, а иногда после сражения увидят, что одержали великую победу, в пух разбили врага; но это нисколько не изменит их взгляда на свои обязанности, нисколько не изменит их способа действий, не даст им способности к почину; они не сделают ни шагу, чтоб воспользоваться победою, окончательно добить неприятеля, по-прежнему ждут указа с подробным планом действий… Вот почему историк, внимательно изучивший весь ход прусской войны, не станет повторять слуха, пущенного из французского посольства в Петербурге, что Апраксин отступил к границам после победы, потому что получил от Бестужева известие о болезни императрицы; а все преемники его по каким письмам делали то же самое? Тут не было и тени военного искусства, военных способностей и соображений; война производилась первобытным способом: войско входило в неприятельскую землю, дралось с встретившимся неприятелем и осенью уходило назад. В Петербурге в конференции хорошо понимали это и писали: «Прямое искусство генерала состоит в принятии таких мер, которым бы ни время, ни обстоятельства, ни движения неприятельские препятствовать не могли». Но этому искусству ни Апраксину, ни Фермору, ни Солтыкову, ни Бутурлину нельзя было выучиться из присылаемых к ним рескриптов[19]

Потери воюющих держав

  • Австрия — 400 тыс. солдат (из них 93 тыс. умерло от болезней).
  • Пруссия — потеряла за войну 262 500 человек, хотя сам Фридрих официально объявил о 180 000.
  • Франция — 169 тыс. солдат.
  • Россия — 138 тыс. солдат.
  • Англия — 20 тыс. солдат (из них 13 тыс. умерло от болезней).
  • Испания — 3 тыс. убитых.

В целом за войну было убито более 650 тыс. солдат и до 860 тыс. мирных жителей (из них почти все — подданные Австрии). Общие потери составили 1 510 тыс. человек. Хотя эти данные неточны — многие историки (в частности, немецкие и австрийские) считают, что потери в войне могли быть более 2 миллионов человек[20].

Последствия войны

Выросший в результате военных действий 1756—1763 гг. почти в два раза государственный долг Великобритании (по одним данным, с 53 тыс. до 140 тыс. фунтов стерлингов[21]; по другим, с 74 млн до 133 млн ф. ст.[22], что является более вероятным[23]) стал причиной усиленной эксплуатации американских колоний, что привело к началу их войны за независимость.

О причинах успеха Пруссии

После войны Фридрих подытожил причины, не позволившие его противникам раздавить Пруссию, хотя при их превосходстве в силе они вполне могли это сделать. Причин было, по его мнению, три:

  • Несогласие между союзниками, различие интересов, не позволявшее им договориться о совместных военных действиях;
  • Коварство Венского двора, предпочитавшего воевать чужой кровью;
  • Смерть Елизаветы Петровны, отпадение русских от коалиции и заключённый Петром III с Пруссией союз.

В 1779 году, инструктируя вновь назначенного посла перед его отъездом в Санкт-Петербург, Фридрих, по свидетельству мемуариста, произнёс: «Я никогда не перестану оплакивать Петра III. Он был моим другом и спасителем. Без него я должен был бы проиграть». И при этих словах прусский король прослезился.

См. также

Напишите отзыв о статье "Семилетняя война"

Примечания

  1. Доминика, Сент-Винсент, Гренада, Тобаго и ряд других
  2. 1 2 см. Англо-испанская война (1761—1763)
  3. 1 2 см. Испано-португальская война (1761—1763)
  4. В активных боевых действиях не участвовала
  5. см. Франко-индейская война
  6. см. Померанская война
  7. см. Индийская кампания Семилетней войны
  8. Bowen, HV (1998). War and British Society 1688—1815. Cambridge, United Kingdom: Cambridge University Press, 7. ISBN 0-521-57645-8.
  9. Силезские войны // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  10. 1 2 [www.wdl.org/ru/item/9580/ Битва при Мононгахеле] (1755). Проверено 4 августа 2013. [www.webcitation.org/6IqbgawFE Архивировано из первоисточника 13 августа 2013].
  11. В. В. Похлёбкин Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. М.: «Международные отношения», 1995., стр. 537
  12. 15 октября 1756 г. саксонская армия была присоединена к прусской.
  13. Союз мелких германских государств, объявивших Фридриху II войну после Регенсбургского съезда в январе 1757 года.
  14. Ю. Ю. Ненахов Войны и компании Фридриха Великого. Минск: «ХАРВЕСТ», 2002., стр. 601
  15. В. В. Похлёбкин Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. М.: Международные отношения, 1995., C. 546
  16. Оскар Егер. Всеобщая история стран мира. Новое и Новейшее время. М.: ЭКСМО, 2008., C. 315
  17. Ю. Ю. Ненахов Войны и компании Фридриха Великого. Минск: ХАРВЕСТ, 2002., С. 668
  18. en:First Cevallos expedition
  19. [militera.lib.ru/common/solovyev1/24_06.html]|Соловьёв С. М. История России с древнейших времён
  20. [remilitari.com/guias/victimario7.htm De re Militari: muertos en Guerras, Dictaduras y Genocidios]
  21. [www.historicus.ru/793/ Социально-экономические итоги войны за независимость в США]. www.historicus.ru. Проверено 15 декабря 2015.
  22. [tourism-london.ru/spavochnik-po-velikobritanii/ekonomicheskoe-stanovlenie-britanskoi-imperii/2404-kolonializm-i-promyshlennaya-revolyuciya-v-velikobritanii-chast-3.html Колониализм и промышленная революция в Великобритании - Часть 3]. tourism-london.ru. Проверено 15 декабря 2015.
  23. Victor Amoureux. Public Debt And Its Unequalizing Effects. 2014 piketty.pse.ens.fr/files/Amoureux2014.pdf

Литература

  • Архенгольц, фон Иоганн Вильгельм барон. [militera.lib.ru/h/archenholz/index.html История семилетней войны] = v.Archenholz J.W. Geschihte des siebenjahrigen krieges in Deutschland von 1756 bis 1763. — Manheim, 1788. — Текст печатается по изданию: Архенгольц И.В. История семилетней войны. — К.—СПб.—Харьков: Южно-Русское книгоиздательство Ф.А. Иогансона, 1901. — Москва: ООО «Издательство ACT», 2001. — 560 с. — (Военно-историческая библиотека). — 7000 экз. — ISBN 5-17-010009-4.
  • [memoirs.ru/texts/Gotschkovski.htm Гочковский И. Е. Взятие Берлина русскими войсками. 1760. Из записок Гочковского / Сообщ. П. И. Бартенев // Русский архив, 1894. — Кн. 3. — Вып. 9. — С. 13-20.]
  • [memoirs.ru/texts/Journ_RA89K2V6.htm Исчисление причиненного неприятелю урона во время предприятия на Берлин (Из современного «Журнала о военных действиях Российской императорской армии»). 1760 / Сообщ. Д. Ф. Масловским // Русский архив, 1889. — Кн. 2. — Вып. 6. — С. 305—307.]
  • Карнацевич В. Л. 100 знаменитых сражений. — Харьков., 2004.
  • Коробков, Николай Михайлович (ред.) Семилетняя война, Москва 1948
  • [www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=541175 Масловский, Дмитрий Фёдорович. Русская армия в Семилетнюю войну, Выпуск 1, Типография В. Березовского, Москва 1891]
  • Мерников А. Г., Спектор А. А. Всемирная история войн. — Минск., 2005.
  • Мусский С. А. 100 великих людей. — Москва., 2005.
  • [memoirs.ru/texts/TegeRA1864.htm Теге Х. К. К истории Семилетней войны. Записки пастора Теге // Русский архив, 1864. — Вып. 11/12. — Стб. 1101—1163.]
  • [memoirs.ru/texts/Shuvalov_AV_75.htm Шувалов И. И. Известие с театра войны. О взятии Берлина // Архив князя Воронцова. — Кн. 7. — М.: Типография Грачева и К, 1875. — С. 437—438.]
  • Щепкин Е. Н. Семилетняя война 1756—63 гг. // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Анисимов М. Ю. Семилетняя война и российская дипломатия в 1756—1763 гг. — Москва. 2014. 574 с.

Ссылки

  • И. В. Архенгольц, [www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=541175 Масловский, Дмитрий Фёдорович. Русская армия в Семилетнюю войну, Выпуск 1, Типография В. Березовского, Москва 1891] (djvu)
  • [users.erols.com/mwhite28/wars18c.htm#7YrW Seven Years War (1755-63)]  (англ.)
  • [syw-cwg.narod.ru/ Семилетняя война (1756—1762 гг.)]
  • [www.ostu.ru/personal/nikolaev/seven_years_war.gif Карта Семилетней войны]

Отрывок, характеризующий Семилетняя война

Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Через неделю в Москве уже было пятнадцать тысяч жителей, через две было двадцать пять тысяч и т. д. Все возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12 го года.
Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, что делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтобы увозить по деревням все, что было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, что могли, в свои ставки; хозяева домов забирали все то, что они находили и других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.
Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.
Французы застали Москву хотя и пустою, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесел, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары – большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец все слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.
Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял он богатство Москвы и правильную жизнь города.
Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый – кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, – домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики – с разных сторон, как кровь к сердцу, – приливали к Москве.
Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждаемы к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые, чинились погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службу во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дома те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.


В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву, и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; все кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, что он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем нибудь. Он на все вопросы, которые ему делали, – важные или самые ничтожные, – отвечал одинаково неопределенно; спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? – он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.
О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.
На третий день своего приезда в Москву он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея часто занимали Пьера и теперь с новой живостью пришли ему в голову. Узнав за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем не сгоревшем доме на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.
Дорогой к княжне Марье Пьер не переставая думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.
«Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» – думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных и вместе с тем столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.
В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволили пройти в свои комнаты и принимают по воскресеньям.
– Доложи; может быть, примут, – сказал Пьер.
– Слушаю с, – отвечал официант, – пожалуйте в портретную.
Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.
В невысокой комнатке, освещенной одной свечой, сидела княжна и еще кто то с нею, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки. Кто такие и какие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», – подумал он, взглянув на даму в черном платье.
Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.
– Да, – сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо, после того как он поцеловал ее руку, – вот как мы с вами встречаемся. Он и последнее время часто говорил про вас, – сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.
– Я так была рада, узнав о вашем спасенье. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. – Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что то сказать; но Пьер перебил ее.
– Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, – сказал он. – Я считал его убитым. Все, что я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым… Какая судьба!
Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласково любопытный взгляд, устремленный на него, и, как это часто бывает во время разговора, он почему то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье – милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.
Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала:
– Вы не узнаете разве?
Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз.
«Но нет, это не может быть, – подумал он. – Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавелая дверь, – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.
В первую же минуту Пьер невольно и ей, и княжне Марье, и, главное, самому себе сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее – яснее, чем самыми определенными словами, – он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.
«Нет, это так, от неожиданности», – подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.
Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемой: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые и печально вопросительные.
Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим все ее лицо.


– Она приехала гостить ко мне, – сказала княжна Марья. – Граф и графиня будут на днях. Графиня в ужасном положении. Но Наташе самой нужно было видеть доктора. Ее насильно отослали со мной.
– Да, есть ли семья без своего горя? – сказал Пьер, обращаясь к Наташе. – Вы знаете, что это было в тот самый день, как нас освободили. Я видел его. Какой был прелестный мальчик.
Наташа смотрела на него, и в ответ на его слова только больше открылись и засветились ее глаза.
– Что можно сказать или подумать в утешенье? – сказал Пьер. – Ничего. Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?
– Да, в наше время трудно жить бы было без веры… – сказала княжна Марья.
– Да, да. Вот это истинная правда, – поспешно перебил Пьер.
– Отчего? – спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру.
– Как отчего? – сказала княжна Марья. – Одна мысль о том, что ждет там…
Наташа, не дослушав княжны Марьи, опять вопросительно поглядела на Пьера.
– И оттого, – продолжал Пьер, – что только тот человек, который верит в то, что есть бог, управляющий нами, может перенести такую потерю, как ее и… ваша, – сказал Пьер.
Наташа раскрыла уже рот, желая сказать что то, но вдруг остановилась. Пьер поспешил отвернуться от нее и обратился опять к княжне Марье с вопросом о последних днях жизни своего друга. Смущение Пьера теперь почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя.
Княжна Марья неохотно, как это всегда бывает, начала рассказывать про то положение, в котором она застала князя Андрея. Но вопросы Пьера, его оживленно беспокойный взгляд, его дрожащее от волнения лицо понемногу заставили ее вдаться в подробности, которые она боялась для самой себя возобновлять в воображенье.
– Да, да, так, так… – говорил Пьер, нагнувшись вперед всем телом над княжной Марьей и жадно вслушиваясь в ее рассказ. – Да, да; так он успокоился? смягчился? Он так всеми силами души всегда искал одного; быть вполне хорошим, что он не мог бояться смерти. Недостатки, которые были в нем, – если они были, – происходили не от него. Так он смягчился? – говорил Пьер. – Какое счастье, что он свиделся с вами, – сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами.
Лицо Наташи вздрогнуло. Она нахмурилась и на мгновенье опустила глаза. С минуту она колебалась: говорить или не говорить?
– Да, это было счастье, – сказала она тихим грудным голосом, – для меня наверное это было счастье. – Она помолчала. – И он… он… он говорил, что он желал этого, в ту минуту, как я пришла к нему… – Голос Наташи оборвался. Она покраснела, сжала руки на коленах и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить:
– Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, – говорила она, дрожа и задыхаясь. И, не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: все то, что она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославль.
Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.
Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.
Этот мучительный и радостный рассказ, видимо, был необходим для Наташи.
Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.
За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.
– Да вот и все, все… – сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и с стоном не то боли, не то печали вырвалась из комнаты.
Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг один остался во всем мире.
Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.
Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.
– Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста, посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.
Прежде чем Пьер вышел, княжна сказала ему:
– Это в первый раз она так говорила о нем.


Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках – совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе, очевидно, в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что, кроме горя, есть и радости.
– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.
Наташа улыбнулась и хотела что то сказать.
– Нам рассказывали, – перебила ее княжна Марья, – что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?
– А я стал втрое богаче, – сказал Пьер. Пьер, несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его дела, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.
– Что я выиграл несомненно, – сказал он, – так это свободу… – начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.
– А вы строитесь?
– Да, Савельич велит.
– Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.
– Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.
– Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья.
Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.
– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья.
Пьер засмеялся.
– Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе.
Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.
– Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?
Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.
Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.
Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом:
– Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги…
Пьер покраснел и замялся.
– Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня.
– Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее.
Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтобы он ничего не пропускал.
Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился.
– Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека – дурачка.
– Нет, нет, говорите, – сказала Наташа. – Он где же?
– Его убили почти при мне. – И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть.
Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда их еще не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того чтобы обогатить свой ум и при случае пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера.
Княжна Марья понимала рассказ, сочувствовала ему, но она теперь видела другое, что поглощало все ее внимание; она видела возможность любви и счастия между Наташей и Пьером. И в первый раз пришедшая ей эта мысль наполняла ее душу радостию.
Было три часа ночи. Официанты с грустными и строгими лицами приходили переменять свечи, но никто не замечал их.
Пьер кончил свой рассказ. Наташа блестящими, оживленными глазами продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, что он не высказал, может быть. Пьер в стыдливом и счастливом смущении изредка взглядывал на нее и придумывал, что бы сказать теперь, чтобы перевести разговор на другой предмет. Княжна Марья молчала. Никому в голову не приходило, что три часа ночи и что пора спать.
– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, – сказал он, обращаясь к Наташе.
– Да, да, – сказала она, отвечая на совсем другое, – и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала.
Пьер внимательно посмотрел на нее.
– Да, и больше ничего, – подтвердила Наташа.
– Неправда, неправда, – закричал Пьер. – Я не виноват, что я жив и хочу жить; и вы тоже.
Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала.
– Что ты, Наташа? – сказала княжна Марья.
– Ничего, ничего. – Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. – Прощайте, пора спать.
Пьер встал и простился.

Княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер. Княжна Марья не говорила своего мнения о Пьере. Наташа тоже не говорила о нем.
– Ну, прощай, Мари, – сказала Наташа. – Знаешь, я часто боюсь, что мы не говорим о нем (князе Андрее), как будто мы боимся унизить наше чувство, и забываем.
Княжна Марья тяжело вздохнула и этим вздохом признала справедливость слов Наташи; но словами она не согласилась с ней.
– Разве можно забыть? – сказала она.
– Мне так хорошо было нынче рассказать все; и тяжело, и больно, и хорошо. Очень хорошо, – сказала Наташа, – я уверена, что он точно любил его. От этого я рассказала ему… ничего, что я рассказала ему? – вдруг покраснев, спросила она.
– Пьеру? О нет! Какой он прекрасный, – сказала княжна Марья.
– Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?
– Да, – сказала княжна Марья, – он много выиграл.
– И сюртучок коротенький, и стриженые волосы; точно, ну точно из бани… папа, бывало…
– Я понимаю, что он (князь Андрей) никого так не любил, как его, – сказала княжна Марья.
– Да, и он особенный от него. Говорят, что дружны мужчины, когда совсем особенные. Должно быть, это правда. Правда, он совсем на него не похож ничем?
– Да, и чудесный.
– Ну, прощай, – отвечала Наташа. И та же шаловливая улыбка, как бы забывшись, долго оставалась на ее лице.


Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что то трудное, вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь.
Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он все ходил по комнате.
«Ну что ж делать. Уж если нельзя без этого! Что ж делать! Значит, так надо», – сказал он себе и, поспешно раздевшись, лег в постель, счастливый и взволнованный, но без сомнений и нерешительностей.
«Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье, – надо сделать все для того, чтобы быть с ней мужем и женой», – сказал он себе.
Пьер еще за несколько дней перед этим назначил в пятницу день своего отъезда в Петербург. Когда он проснулся, в четверг, Савельич пришел к нему за приказаниями об укладке вещей в дорогу.
«Как в Петербург? Что такое Петербург? Кто в Петербурге? – невольно, хотя и про себя, спросил он. – Да, что то такое давно, давно, еще прежде, чем это случилось, я зачем то собирался ехать в Петербург, – вспомнил он. – Отчего же? я и поеду, может быть. Какой он добрый, внимательный, как все помнит! – подумал он, глядя на старое лицо Савельича. – И какая улыбка приятная!» – подумал он.
– Что ж, все не хочешь на волю, Савельич? – спросил Пьер.
– Зачем мне, ваше сиятельство, воля? При покойном графе, царство небесное, жили и при вас обиды не видим.
– Ну, а дети?
– И дети проживут, ваше сиятельство: за такими господами жить можно.
– Ну, а наследники мои? – сказал Пьер. – Вдруг я женюсь… Ведь может случиться, – прибавил он с невольной улыбкой.
– И осмеливаюсь доложить: хорошее дело, ваше сиятельство.
«Как он думает это легко, – подумал Пьер. – Он не знает, как это страшно, как опасно. Слишком рано или слишком поздно… Страшно!»
– Как же изволите приказать? Завтра изволите ехать? – спросил Савельич.
– Нет; я немножко отложу. Я тогда скажу. Ты меня извини за хлопоты, – сказал Пьер и, глядя на улыбку Савельича, подумал: «Как странно, однако, что он не знает, что теперь нет никакого Петербурга и что прежде всего надо, чтоб решилось то. Впрочем, он, верно, знает, но только притворяется. Поговорить с ним? Как он думает? – подумал Пьер. – Нет, после когда нибудь».
За завтраком Пьер сообщил княжне, что он был вчера у княжны Марьи и застал там, – можете себе представить кого? – Натали Ростову.
Княжна сделала вид, что она в этом известии не видит ничего более необыкновенного, как в том, что Пьер видел Анну Семеновну.
– Вы ее знаете? – спросил Пьер.
– Я видела княжну, – отвечала она. – Я слышала, что ее сватали за молодого Ростова. Это было бы очень хорошо для Ростовых; говорят, они совсем разорились.
– Нет, Ростову вы знаете?
– Слышала тогда только про эту историю. Очень жалко.
«Нет, она не понимает или притворяется, – подумал Пьер. – Лучше тоже не говорить ей».
Княжна также приготавливала провизию на дорогу Пьеру.
«Как они добры все, – думал Пьер, – что они теперь, когда уж наверное им это не может быть более интересно, занимаются всем этим. И все для меня; вот что удивительно».
В этот же день к Пьеру приехал полицеймейстер с предложением прислать доверенного в Грановитую палату для приема вещей, раздаваемых нынче владельцам.
«Вот и этот тоже, – думал Пьер, глядя в лицо полицеймейстера, – какой славный, красивый офицер и как добр! Теперь занимается такими пустяками. А еще говорят, что он не честен и пользуется. Какой вздор! А впрочем, отчего же ему и не пользоваться? Он так и воспитан. И все так делают. А такое приятное, доброе лицо, и улыбается, глядя на меня».
Пьер поехал обедать к княжне Марье.
Проезжая по улицам между пожарищами домов, он удивлялся красоте этих развалин. Печные трубы домов, отвалившиеся стены, живописно напоминая Рейн и Колизей, тянулись, скрывая друг друга, по обгорелым кварталам. Встречавшиеся извозчики и ездоки, плотники, рубившие срубы, торговки и лавочники, все с веселыми, сияющими лицами, взглядывали на Пьера и говорили как будто: «А, вот он! Посмотрим, что выйдет из этого».
При входе в дом княжны Марьи на Пьера нашло сомнение в справедливости того, что он был здесь вчера, виделся с Наташей и говорил с ней. «Может быть, это я выдумал. Может быть, я войду и никого не увижу». Но не успел он вступить в комнату, как уже во всем существе своем, по мгновенному лишению своей свободы, он почувствовал ее присутствие. Она была в том же черном платье с мягкими складками и так же причесана, как и вчера, но она была совсем другая. Если б она была такою вчера, когда он вошел в комнату, он бы не мог ни на мгновение не узнать ее.
Она была такою же, какою он знал ее почти ребенком и потом невестой князя Андрея. Веселый вопросительный блеск светился в ее глазах; на лице было ласковое и странно шаловливое выражение.
Пьер обедал и просидел бы весь вечер; но княжна Марья ехала ко всенощной, и Пьер уехал с ними вместе.
На другой день Пьер приехал рано, обедал и просидел весь вечер. Несмотря на то, что княжна Марья и Наташа были очевидно рады гостю; несмотря на то, что весь интерес жизни Пьера сосредоточивался теперь в этом доме, к вечеру они всё переговорили, и разговор переходил беспрестанно с одного ничтожного предмета на другой и часто прерывался. Пьер засиделся в этот вечер так поздно, что княжна Марья и Наташа переглядывались между собою, очевидно ожидая, скоро ли он уйдет. Пьер видел это и не мог уйти. Ему становилось тяжело, неловко, но он все сидел, потому что не мог подняться и уйти.
Княжна Марья, не предвидя этому конца, первая встала и, жалуясь на мигрень, стала прощаться.
– Так вы завтра едете в Петербург? – сказала ока.
– Нет, я не еду, – с удивлением и как будто обидясь, поспешно сказал Пьер. – Да нет, в Петербург? Завтра; только я не прощаюсь. Я заеду за комиссиями, – сказал он, стоя перед княжной Марьей, краснея и не уходя.
Наташа подала ему руку и вышла. Княжна Марья, напротив, вместо того чтобы уйти, опустилась в кресло и своим лучистым, глубоким взглядом строго и внимательно посмотрела на Пьера. Усталость, которую она очевидно выказывала перед этим, теперь совсем прошла. Она тяжело и продолжительно вздохнула, как будто приготавливаясь к длинному разговору.
Все смущение и неловкость Пьера, при удалении Наташи, мгновенно исчезли и заменились взволнованным оживлением. Он быстро придвинул кресло совсем близко к княжне Марье.
– Да, я и хотел сказать вам, – сказал он, отвечая, как на слова, на ее взгляд. – Княжна, помогите мне. Что мне делать? Могу я надеяться? Княжна, друг мой, выслушайте меня. Я все знаю. Я знаю, что я не стою ее; я знаю, что теперь невозможно говорить об этом. Но я хочу быть братом ей. Нет, я не хочу.. я не могу…
Он остановился и потер себе лицо и глаза руками.
– Ну, вот, – продолжал он, видимо сделав усилие над собой, чтобы говорить связно. – Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизни. Просить руки ее теперь я не решаюсь; но мысль о том, что, может быть, она могла бы быть моею и что я упущу эту возможность… возможность… ужасна. Скажите, могу я надеяться? Скажите, что мне делать? Милая княжна, – сказал он, помолчав немного и тронув ее за руку, так как она не отвечала.
– Я думаю о том, что вы мне сказали, – отвечала княжна Марья. – Вот что я скажу вам. Вы правы, что теперь говорить ей об любви… – Княжна остановилась. Она хотела сказать: говорить ей о любви теперь невозможно; но она остановилась, потому что она третий день видела по вдруг переменившейся Наташе, что не только Наташа не оскорбилась бы, если б ей Пьер высказал свою любовь, но что она одного только этого и желала.
– Говорить ей теперь… нельзя, – все таки сказала княжна Марья.
– Но что же мне делать?
– Поручите это мне, – сказала княжна Марья. – Я знаю…
Пьер смотрел в глаза княжне Марье.
– Ну, ну… – говорил он.
– Я знаю, что она любит… полюбит вас, – поправилась княжна Марья.
Не успела она сказать эти слова, как Пьер вскочил и с испуганным лицом схватил за руку княжну Марью.
– Отчего вы думаете? Вы думаете, что я могу надеяться? Вы думаете?!
– Да, думаю, – улыбаясь, сказала княжна Марья. – Напишите родителям. И поручите мне. Я скажу ей, когда будет можно. Я желаю этого. И сердце мое чувствует, что это будет.
– Нет, это не может быть! Как я счастлив! Но это не может быть… Как я счастлив! Нет, не может быть! – говорил Пьер, целуя руки княжны Марьи.
– Вы поезжайте в Петербург; это лучше. А я напишу вам, – сказала она.
– В Петербург? Ехать? Хорошо, да, ехать. Но завтра я могу приехать к вам?
На другой день Пьер приехал проститься. Наташа была менее оживлена, чем в прежние дни; но в этот день, иногда взглянув ей в глаза, Пьер чувствовал, что он исчезает, что ни его, ни ее нет больше, а есть одно чувство счастья. «Неужели? Нет, не может быть», – говорил он себе при каждом ее взгляде, жесте, слове, наполнявших его душу радостью.
Когда он, прощаясь с нею, взял ее тонкую, худую руку, он невольно несколько дольше удержал ее в своей.
«Неужели эта рука, это лицо, эти глаза, все это чуждое мне сокровище женской прелести, неужели это все будет вечно мое, привычное, такое же, каким я сам для себя? Нет, это невозможно!..»
– Прощайте, граф, – сказала она ему громко. – Я очень буду ждать вас, – прибавила она шепотом.
И эти простые слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их, в продолжение двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас… Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Что ж это такое, как я счастлив!» – говорил себе Пьер.


В душе Пьера теперь не происходило ничего подобного тому, что происходило в ней в подобных же обстоятельствах во время его сватовства с Элен.
Он не повторял, как тогда, с болезненным стыдом слов, сказанных им, не говорил себе: «Ах, зачем я не сказал этого, и зачем, зачем я сказал тогда „je vous aime“?» [я люблю вас] Теперь, напротив, каждое слово ее, свое он повторял в своем воображении со всеми подробностями лица, улыбки и ничего не хотел ни убавить, ни прибавить: хотел только повторять. Сомнений в том, хорошо ли, или дурно то, что он предпринял, – теперь не было и тени. Одно только страшное сомнение иногда приходило ему в голову. Не во сне ли все это? Не ошиблась ли княжна Марья? Не слишком ли я горд и самонадеян? Я верю; а вдруг, что и должно случиться, княжна Марья скажет ей, а она улыбнется и ответит: «Как странно! Он, верно, ошибся. Разве он не знает, что он человек, просто человек, а я?.. Я совсем другое, высшее».
Только это сомнение часто приходило Пьеру. Планов он тоже не делал теперь никаких. Ему казалось так невероятно предстоящее счастье, что стоило этому совершиться, и уж дальше ничего не могло быть. Все кончалось.
Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. Иногда все люди казались ему занятыми только одним – его будущим счастьем. Ему казалось иногда, что все они радуются так же, как и он сам, и только стараются скрыть эту радость, притворяясь занятыми другими интересами. В каждом слове и движении он видел намеки на свое счастие. Он часто удивлял людей, встречавшихся с ним, своими значительными, выражавшими тайное согласие, счастливыми взглядами и улыбками. Но когда он понимал, что люди могли не знать про его счастье, он от всей души жалел их и испытывал желание как нибудь объяснить им, что все то, чем они заняты, есть совершенный вздор и пустяки, не стоящие внимания.
Когда ему предлагали служить или когда обсуждали какие нибудь общие, государственные дела и войну, предполагая, что от такого или такого исхода такого то события зависит счастие всех людей, он слушал с кроткой соболезнующею улыбкой и удивлял говоривших с ним людей своими странными замечаниями. Но как те люди, которые казались Пьеру понимающими настоящий смысл жизни, то есть его чувство, так и те несчастные, которые, очевидно, не понимали этого, – все люди в этот период времени представлялись ему в таком ярком свете сиявшего в нем чувства, что без малейшего усилия, он сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем все, что было хорошего и достойного любви.
Рассматривая дела и бумаги своей покойной жены, он к ее памяти не испытывал никакого чувства, кроме жалости в том, что она не знала того счастья, которое он знал теперь. Князь Василий, особенно гордый теперь получением нового места и звезды, представлялся ему трогательным, добрым и жалким стариком.
Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но, напротив, в внутренних сомнениях и противуречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.
«Может быть, – думал он, – я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что… я был счастлив».
Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце, и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стоило любить их.


С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучок, и стриженый, с этой минуты что то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи.
Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
– Он сказал? Да? Он сказал? – повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
– Я хотела слушать у двери; но я знала, что ты скажешь мне.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
«Но что же делать! она не может иначе», – подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
– В Петербург? – повторила она, как бы не понимая. Но, вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. – Мари, – сказала она, – научи, что мне делать. Я боюсь быть дурной. Что ты скажешь, то я буду делать; научи меня…
– Ты любишь его?
– Да, – прошептала Наташа.
– О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, – сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
– Это будет не скоро, когда нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
– Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
Они помолчали.
– Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мари? Так надо…


Прошло семь лет после 12 го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица, не как прежде, носились волнами от одного берега к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие приказаниями войн, походов, сражений движение масс, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…
Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.
Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, что они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m me Stael, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.
В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I – тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
В настоящей русской литературе, от гимназиста до ученого историка, нет человека, который не бросил бы своего камушка в Александра I за неправильные поступки его в этот период царствования.
«Он должен был поступить так то и так то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12 го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовой частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк, и т. д.».
Надо бы исписать десять листов для того, чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
Что значат эти упреки?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, – как то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12 м году, и поход 13 го года, не вытекают ли из одних и тех же источников – условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, – из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20 х годов?
В чем же состоит сущность этих упреков?
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за все совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, как и каждый человек, с своими личными привычками, страстями, стремлениями к добру, красоте, истине, – что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, то есть читанном книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
Но если даже предположить, что Александр I пятьдесят лет тому назад ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым, в своем воззрении на то, что есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, что есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12 м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского и других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение – прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, ещь другие, более общие и недоступные мне цели.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного.
Положим, что Александр мог сделать все иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (другой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, – с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.