Сепехри, Сохраб

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сохраб Сепехри
К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Сохра́б Сепехри́ (перс. سهراب سپهری‎; род. 6 октября 1928, Кум — 21 апреля 1980, Тегеран) — иранский поэт, художник, философ.

В мае 1940 года Сепехри получил начальное образование в школе Хайама, а через три года среднее образование в школе Пехлеви в Кашане. В мае 1943 будущий поэт отправляется в Тегеран, где поступает в педагогическое училище для юношей. По окончании учебы он вновь возвращается в родной город для прохождения педагогической практики. Параллельно с работой в Управлении воспитания и образования Кашана Сепехри продолжает учиться и, сдав экстерном экзамены, получает диплом о полном среднем образовании. Осенью 1948 года Сохраб поступает на факультет изящных искусств Тегеранского университета, который с отличием заканчивает в 1953 году.

Первым поэтическим опытом Сепехри стал опубликованный в 1947 году сборник «На краю луга или мавзолей любви», в котором чувствуется сильное подражание романтикам, с присущими им склонностью к любовной лирике и стремлением к уединению. К этому же периоду времени относится и первая известная из художественных работ Сепехри — идиллический «пасторальный» пейзаж, написанный в классической живописной технике, соответствующей классическому арузу первого поэтического сборника. За годы учебы в университете Сохраб серьёзно увлекся кубизмом и успел выпустить два поэтических сборника «Смерть цвета» (1951) и «Жизнь снов» (1953). Поэзия первого из них отразила символистские умонастроения поэта, а иллюстрациями к сюрреалистическим грезам второго как нельзя лучше послужили эксперименты Сепехри в области кубизма, с его метафорическим построением образа по принципу разветвленной ассоциативности и свободного соответствия выразительности формы характеру запечатлеваемых переживаний.

В августе 1957 года Сохраб совершает своё первое сухопутное путешествие в Европу через Турцию, Болгарию, Югославию (Австрия, Германия, Швейцария, Париж, Лондон) и поступает на отделение литографии в школе изящных искусств в Париже в качестве вольного слушателя. После посещения Франции и более близкого знакомства с «парижской живописной школой», одной из характерных черт которой являлся пристальный интерес к искусству Востока, Сепехри увлекается восточной философией, разрабатывая эту тему как в поэзии — «Обрушение солнца» (сборник был готов к печати уже в 1958, но вышел только в 1961) и «Восток печали» (1961), так и в живописи.

Наиболее плодотворными для Сепехри как в поэзии, так и в живописи считается середина 60-х. Именно в этот период он написал самые значительные из своих поэтических произведений «Звук шагов воды» (1965), «Путешественник» (1966) и «Зеленый объем» (1968). Поворотным этапом в художественных и мистико-философских исканиях Сохраба стало посещение Японии и Индии (1960-61, 1964 гг.) и его непосредственное знакомство с культурными традициями этих стран.

Во время учебы и после её окончания, то есть в период с 1948 по 1960 год Сепехри работал во многих государственных учреждениях, в том числе: в англо-иранской нефтяной компании, художником-проектировщиком в Организации содействия здравоохранению, в отделе музеев Министерства культуры и искусства, преподавателем в высшем художественном училище декоративных искусств, в рекламном отделе Главного управления информации Министерства сельского хозяйства. Вернувшись из Японии в марте 1962 года, Сохраб принимает решение окончательно оставить государственную службу и стать свободным художником, живущим на доходы от продажи своих стихотворных сборников и художественных полотен. К каждой выставке он готовил от 50 до 150 новых работ, которые, к счастью, пользовались спросом среди иранской интеллигенции и знатоков искусства, позволяя художнику содержать себя и родных.

В 70-е годы, когда выросло и мастерство художника, и очередь, желающих приобрести его работы он пишет небольшое, по сравнению с 60-ми годами, количество картин, причиной чему — многочисленные поездки Сепехри по стране и за границу с целью принятия участия в художественных выставках, бьеннале, фестивалях. Художник и его картины (иногда без самого автора) побывали в Турции, Болгарии, Югославии, Австрии, Германии, Швейцарии, Франции, Англии, Италии, Гонконге, Японии, Индии, Израиле, Бразилии, Пакистане, Афганистане, Испании, Голландии, США, Греции и Египте. Несмотря на частые путешествия Сохраб практически нигде не задерживался дольше двух месяцев, потому что начинал тосковать по родине, и в первую очередь по своей малой родине Кашану, селеньям Чинар и Голестане, которые были для него источником и творческого вдохновенья и потраченных в пути душевных и физических сил.

Исследователи литературного творчества Сохраба не располагают информацией о десяти годах, которые разделяют выход в свет предпоследнего «Зеленый объем» (1968) и последнего «Мы — ничто, мы — взгляд» (1977) поэтических сборников Сепехри. По свидетельствам родных и друзей Сохраб посвящал все это время творчеству и самообразованию. Уединяясь в своей комнате, он писал картины, сочинял стихи, читал поэзию и труды по философии и истории религии на фарси, а также, французском, английском и немного на японском языках, которые выучил самостоятельно.

О последних годах жизни поэта известно очень мало. Он жил с матерью и сестрой в маленьком доме на окраине селения Гиша, на 53-м километре южной автострады. В 1979 году у Сепехри возникли проблемы со здоровьем и он прошел обследование в больнице «Парс» в Тегеране. Оказалось, что у поэта рак крови и болезнь очень запущена. Попытка провести лечение в Англии успеха не принесла, и Сепехри вернулся на родину, где 21 апреля 1980 года его не стало. Днем позже он был похоронен в селении Машхад-е-Ардахал в окрестностях Кашана. Надгробный камень один из ведущих мастеров каллиграфии Ирана Реза Мафи украсил строками из стихотворения Сохраба «Оазис в мгновении»:


Отправишься если меня искать,
Приближайся медленно и осторожно, не дай Бог потрескается
Хрупкий фарфор моего одиночества.
(пер. М.Сатаров)


После себя поэт оставил большую коллекцию живописных и графических работ, которые можно увидеть в различных музеях мира и восемь литературных сборников, вошедших в книгу «Хашт кетаб». Стихи из этой книги известны и любимы в Иране, они цитируются в прессе многими литераторами и деятелями искусства, некоторые из них вошли в школьные учебники и обиходную речь иранцев, а название стихотворения «Дом друга где?» (1987) было дано фильму, снятому известным режиссёром, лауреатом премии «Золотая ветвь» Каннского кинофестиваля Аббасом Киаростами.



Библиография

  • Николаевская, М. Ю. Синтез культурных традиций в поэзии Сохраба Сепехри. Восток-Запад: притяжение, отталкивание. М.: ИВАН, 1998. — 83 с.
  • Сатаров, М. Р. Творчество Сохраба Сепехри в контексте литературы XX века. Исследования по иранской филологии. М.: ИСАА, 1999. — 117—141 с.
  • عابدی کامیار. از مصاحبت آفتاب. تهران، نشر روایت، 1375

Напишите отзыв о статье "Сепехри, Сохраб"

Ссылки

  • [www.sohrabsepehri.com/ Sohrab Sepehri] — in Farsi, Biography, selected works, and much more.
  • [www.sohrabsepehri.net/ Sohrab Sepehri: The Painter of Rhymes] — in English, translation of selected works.
  • [www.sohrabsepehri.org/ Sohrab Sepehri: Official website] — in Farsi, Biography, selected works, paintings, records and much more.

Отрывок, характеризующий Сепехри, Сохраб

После восторгов встречи, и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь – всё то же, к чему же я так торопился! – Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них било какое то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел. Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, что в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся, и смеялся, глядя на нее.
– Совсем не та, – говорил он.
– Что ж, подурнела?
– Напротив, но важность какая то. Княгиня! – сказал он ей шопотом.
– Да, да, да, – радостно говорила Наташа.
Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо.
– Что ж ты рад? – спрашивала Наташа. – Я так теперь спокойна, счастлива.
– Очень рад, – отвечал Николай. – Он отличный человек. Что ж ты очень влюблена?
– Как тебе сказать, – отвечала Наташа, – я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и мне так спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде…
Николай выразил Наташе свое неудовольствие о том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела.
– Ты совсем, совсем не понимаешь, – говорила она. Николай замолчал и согласился с нею.
Брат часто удивлялся глядя на нее. Совсем не было похоже, чтобы она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более, что он не видал с нею князя Андрея. Ему всё казалось, что что нибудь не то, в этом предполагаемом браке.
«Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и отчасти к удовольствию, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак.
– Вот пишет, – говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, – пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получаем. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, – заключала она всякий раз: – он отличный человек.


Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
– Разбойник! Неблагодарная тварь!… изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… – и т. д.
Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитой кровью в глазах, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Митенька стремглав слетел с шести ступеней и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо них и пошел в дом.
Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему:
– А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.
«Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
– Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
– Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
– Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми но не знал, как поправить это) – Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я…
– Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда то, но по странице транспорт – ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
– А вот как, – отвечал Николай. – Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! – и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.