Сефевидское государство

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сефевидское государство
Səfəvilər Dövləti
دولتْ صفویۀ
Dawlat-i Safaviyya
империя, шахство

 

 

1501 — 1736 (1750-1774)[1]



 

Флаг Сефевидов при шахе Исмаиле I
Столица Тебриз (1501-1555)

Казвин (1555-1598)
Исфахан (1598-1736)

Язык(и) персидский (гражданской администрации),
азербайджанский[2][3] (двора, армии и судов)
Религия ислам (шиизм)
Денежная единица динар, шахи, аббаси
Площадь ок. 3,5 млн. км²
Форма правления абсолютная монархия
Династия Сефевиды
Шахиншах
 - 15011736 Список правителей Сефевидского государства
К:Появились в 1501 годуК:Исчезли в 1736 году

Сефевидское государство, также Сефевидская держава или Сефевидская империя, (азерб. Səfəvilər dövləti перс. دولتْ صفویۀ‎) — феодальное государство, основанное кызылбашской племенной конфедерацией во главе с правителем Ардебильской области шейхом ордена СефевийеИсмаилом I, существовавшее с 1501 по 1736 гг., и в промежутке между 17501774 гг[1]., названное по имени правящей династии Сефевидов. Территория государства включала территории современных Азербайджана, Ирана, Армении, Грузии, Туркменистана, Афганистана, Ирака, восточной Турции, Кувейта, Бахрейна, а также части Пакистана, юга Узбекистана, востока Сирии, и юга России (Дербент). В средневековых источниках государство чаще называлось Кызылбашским государством (Доулет-е Кызылбаш)[4][5][6][7].





Содержание

Название и характеристика государства

Официально принятым названием новообразованного государства было Сефевидское государство — Доулати Сафавийа (Dawlat-i Safaviyya).[8][9] В силу тех или иных исторических, историографических, географических, традиционных, этнических обстоятельств, в исторических и современных источниках можно встретить разные варианты наименования Сефевидского государства.

Предыстория

Происхождение династии

Происхождение Сефевидов достоверно неизвестно. Первая генеалогия Сефевидов была написана ибн Баззазом в 1358 году в книге «Савфат аз-сафа», согласно ей род Сефевидов шёл от курда по имени Фируз Шах Зарин Колах[10][11]. В дальнейшем, во время царствования Исмаила I, «официальная» генеалогия Сефевидов обросла дополнительными легендарными сведениями, призванными доказать происхождение рода от седьмого шиитского имама Мусы Казима, а через него восхождение к первому шиитскому имаму Али. Петрушевский полагает, что это произошло ещё раньше, в XIV веке[12]. Вальтер Хинц высказал предположение, что Сефевиды были по происхождению арабы из Йемена[13]. Согласно Девиду Аялону, Сефевиды были по происхождению не персами, а тюрками[14]. Британский востоковед Эдмунд Босуорт отмечает что хотя Сефевиды и говорили по-тюркски, по происхождению они были, вероятнее всего, курдами[15]. Подробно исследовавший происхождение Сефевидов Ахмад Кесрави пришёл к выводу, что Сефевиды были коренными иранцами, однако говорившими на азербайджанском тюркском языке, на котором разговаривало тогдашнее население Азербайджана. Также подробно изучивший генеалогию Сефевидов турецкий учёный Заки Валиди Тоган утверждает, что Сефевиды могли сопровождать курдского принца Мамлана ибн Вахсудана, из рода Раввадидов, в его завоевательном походе на Ардебиль в 1025 году. В то же время Тоган считает Исмаила I тюрком, основываясь на том, что Исмаил говорил на азербайджанском тюркском языке[16]. Некоторые учёные, в основном не специалисты по средневековому Ирану, высказывают мнение, что Сефевиды были азербайджанского происхождения[17][18]. Автор статьи о Сефевидах в энциклопедии «Ираника» Руди Мэти считает Сефевидов «персами с курдской родословной». Главный редактор «Ираники» Эхсан Яршатер полагает, что Сефевиды изначально были ираноязычным кланом, тюркизировавшимся с течением времени. Ричард Фрай, автор другой статьи в «Иранике», пишет, что династия Сефевидов была основана азербайджанскими тюрками[19]. Автор подробного исследования по Сефевидам[20] и статьи «Сефевиды» в «Энциклопедии Ислама», Роджер Сейвори считает, что сегодня существует консенсус между учёными, что Сефевиды происходили из иранского Курдистана[21].

Впоследствии Сефевиды тюркизировались и приняли тюркский язык в качестве родного, [22] хотя, по мнению В. Минорского, они также владели и персидским, как родным. По мнению ряда советских историков, первые шейхи Сефевиды жили в Ардебиле и их родным языком был азербайджанский (тюркский)[23]. Некоторые представители династии писали стихи на азербайджанском тюркском языке и на фарси[24][25]. В частности, основатель ордена Сефи ад-Дин (XIII—XIV века) писал стихи на иранском языке азери, основатель династии и первый шах государства Исмаил I, писавший стихи под псевдонимом Хатаи, считается классиком азербайджанской поэзии, а шах Аббас II писал тюркские стихи под псевдонимом Тани.

Орден Сефевийе

В конце 13 в. в Ардебиле возник суфийский-дервишеский орден Сефевийе. Его основателем был Сефи ад-Дин Исхак Ардебили, ученик и сподвижник шейха Захида Гилани, после смерти которого Сефи ад-Дин, который ранее женился на дочери Захида Гилани, унаследовал главенство в ордене, реформировал его, и впоследствии переименованный в честь Сефи ад-Дин, в Сефевийе. Вместе с властью над орденом к Сефи ад-Дину перешли и мюриды (ученики) Захида Гиляни. Орден обладал большим влиянием в регионе, в числе учеников ордена был даже великий визирь Ильханов, Рашид-ад-Дин. Благодаря умелой пропаганде, орден стал приобретать ещё больше сторонников, не только в Азербайджане, но и по всему Ближнему Востоку. Потомки Сефи ад-Дина и их ученики — проповедники (баба)[26], проповедовали среди тюркских племен Азербайджана, Малой Азии, Сирии и Ирака, движение стало приобретать тюркский характер[27]. После того как орден превратился в военную организацию, он по сути выражал интересы тюркского населения региона[28], опираясь на тюркские племена и население Азербайджана и Передней Азии. Потомки Сефи ад-Дина, сын Садр ад-Дин Муса, внук Али, правнук Ибрагим, и праправнук Джунейд, все больше расширяли владения ордена и его влияние. Джунейд, начав расширять свои владения, вступил в конфликт с главой государства Кара-Коюнлу Джаханшахом, чьим формальным подданным он считался, и был вынужден бежать под защиту главы династии Ак-Коюнлу Узун-Хасана, на сестре которого Хаджи Бегун он женился, и от которого получил в наследственное владение Ардебиль и его округ. Пользуясь все большим влиянием, они приняли не только духовную, но и светскую власть над многими тюркским племенами Азербайджана и Малой Азии. Хотя изначально орден придерживался суннитского учения ислама, в 15 веке шейхи ордена перешли в шиизм. После гибели Джунейда в бою с ширваншахами, орден возглавил его сын шейх Хайдар. Последний был женат на Алемшах-бегим — второе имя Халима-хатун (христианское имя Марта), родившейся от брака Узун Хасана и Феодоры — дочери трапезундского императора Иоанна IV Комнина. От этого брака родился будущий шах Исмаил.

Кызылбаши

Кызылбашами стали называться последователи (мюриды) ордена Сефевийе, тюркские племена Азербайджана и Анатолии. В течение XIV—XV веков как сами шейхи, так и проповедники (баба) ордена активно распространяли своё учение среди тюркских племен Передней Азии, прежде всего в Азербайджане, и в Малой Азии. Связи ордена с тюркскими племенами Анатолии и Сирии особенно усилились при шейхах Джунейде и Хайдаре. Многие тюркские племена и роды (оймаки), особенно те, что находились в конфликтных отношениях с правителями Османского государства, Кара-Коюнлу, а затем Ак-Коюнлу, принимали учение, признавая шейхов своими духовными и светскими руководителями. Часть племён румлу, шамлу, зулькадар была отдана на службу шейхам ордена эмиром Тимуром (Тамерланом), который также запретил феодалам чинить препятствия сторонникам ордена посещать своих шейхов в Ардебиле[29]. Племена афшар, каджар, баяты, переселившиеся в Иран из Средней Азии вместе с монгольскими завоевателями[30], были в числе первых принявших учение ордена. Другие огузские племена, такие как туркоманы, сформировались путём объединения племён, ранее входивших в состав государства Ак-Коюнлу.

С начала XV века, орден перешёл в шиизм имамитского толка, и его шейхи потребовали в память об имамах, взамен туркманских шапок, надевать чалмы с двенадцатью красными (пурпурными) полосами. По другой версии, кызылбашский головной убор создал шейх Хайдар, названный в честь него Тадж-и Хайдар. Он представлял собой войлочную или фетровую шапку красного цвета, с тонким высоким столбиком, который либо опоясывали белым шелком в 12 складок, в честь 12 имамов, либо обвивали вокруг шапки чалму, тоже в 12 белых складок[31]. Вследствие характерного головного убора, эти племена стали называться кызылбашами (красноголовыми или златоголовыми). Первоначально этих огузоязычных племен было семь: устаджлу, шамлу, румлу, афшар, зулькадар, текели и каджар[32][33], а большая их часть откочевала в регион из Малой Азии[32]. Кызылбаши имели обычай брить головы и бороды, оставляя чубы и длинные усы. Впоследствии число кызылбашских племен увеличивалось, позже, помимо тюркских племен (падары), в числе кызылбашей можно было видеть курдские племена, и талышей. Кызылбашским стали называть и вновь созданное государство, позже кызылбашами, именовали уже всех подданных Сефевидского государства, вне зависимости от этнического происхождения.

Ардебильское правление

Точных данных о получении Ардебиля и его округа в наследственное владение, нет. Вероятно это произошло в начале или середине XV века, предположительно власть над округом шейхам ордена даровал Узун-Хасан, но уже Сефии ад-Дин обладал 20 селами в округе Ардебиля, дарованное ему разными феодалами. При возвращении эмира Тимура с похода против Османской империи, по просьбе сефевидских шейхов многие тюркские племена взятые в плен в Сирии и Анатолии были переданы шейхам, на службу. К таким относят будущие кызылбашские племена Румлу, Шамлу, Зулькадар. Будучи правителями Ардебиля, орден приобрёл в лице своих мюридов, тюркских племен Азербайджана и Анатолии, военную силу. Уже при наследниках Сефи ад-Дина, орден стал совершать военные походы в Дагестан, Северный Кавказ, Малую Азию. Столь воинственная и агрессивная политика шейхов ордена, привела к возникновению конфликта с правителями государства Кара-Коюнлу, Джаханшахом, формальными подданными которых были шейхи ордена. Шейху Джунейду пришлось бежать из Ардебиля в Малую Азию, где он приобрёл новых мюридов, в лице тюркских племен восточной Анатолии и области Диярбакыра, там же он вошёл в контакт с ещё малоизвестным тогда правителем тюркской племенной конфедерации Ак-Коюнлу, Узун-Хасаном, который оказал поддержку Джунейду, в то же время использовал его силы для борьбы против Кара-Коюнлу. После победы Узун-Хасана над Кара-коюнлу и создании государства Ак-Коюнлу, Джунейд приобрёл ещё больше влияния и власти в регионе. Он женился на сестре Узу-Хасана, под его власть перешли обширные районы в Азербайджане. После смерти Узун-Хасана, политика ордена стала де-факто независимой. Орден перестал довольствоваться получением земель во владение от других правителей, встав на путь завоеваний. Первый удар был нанесён по государству Ширваншахов, вассалов султанов Ак-Коюнлу. Шейх Джунейд, затем его сын и наследник шейх Хайдар, погибли в войне с ширваншахами. Агрессивная политика, игнорирование султанской власти Ак-Коюнлу, и родство с родом Баяндур, правящей династией Ак-Коюнлу, что позволяло Сефевидам претендовать на трон, привели к конфликту с наследниками Узун-Хасана.

Война с Ширваншахами и Ак-Коюнлу

После смерти шейха Хайдара, главенство в ордене перешло старшему сыну Хайдара, Султан-Али. Преемники султана Ак-Коюнлу, Узун-Хасана, не без основания видели в ордене Сефевидов и его шейхов, главных противников в борьбе за власть в государстве. Родственная связь по материнской линии (дети шейха Джунейда, приходились внуками, Узун-Хасану), слишком независимая политика, пропаганда шиизма, распространение своего влияния, зачастую силой, привели к военному конфликту с правителем Ак-Коюнлу, Рустамом. В ходе битвы при Ардебиле, войска ордена потерпели поражение, сам Султан-Али погиб, но до того успев назначить своим преемником малолетнего Исмаила. После победы в битве, войска Ак-Коюнлу взяли Ардебиль, но сторонники ордена спрятали детей Хайдара в Гиляне, в местности Лаиджан, где они в течение 6 лет, были надёжно укрыты и защищены от постоянных преследований со стороны ак-коюнлинских султанов. В то же время в само государство Ак-Коюнлу было охвачено междоусобицей, что ослабляло его силы. Несмотря на поражение, орден не прекратил своей деятельности, постоянная агитация, на фоне разложения и феодальной анархии в государстве Ак-Коюнлу, делали своё дело, число сторонников ордена росло быстрыми темпами. В 1499 году, тринадцатилетний Исмаил со своими сторонниками выступил в направлении Ардебиля. В пути численность сил шейха Исмаила росла. При выезде из Гилана, численность сил Сефевидов составляла около 1500 человек, но поход было решено произвести прежде в сторону Эрзинджана, по пути к которой, многие племена принесли присягу ордену. К моменту вступления шейха Исмаила в Малую Азию, численность его войска могла насчитывать уже несколько тысяч человек. По сообщениям источников у Эрзинджана, численность сил шейха Исмаила достигла около 7000 газиев. На совете эмиров у Эрзинджана, было решено прежде нанести удар по ширваншахам. В 1500 году, войска кызылбашей вступили в Ширван, у местности Гюлистан, где было дано генеральное сражение войскам ширваншаха Фарруха Ясара. Первоначально ход сражения складывался не в пользу кызылбашей, фланги были расстроены, но к середине сражения, в бой вступила кавалерия кызылбашей, стоящая в центре, тем самым нанеся сокрущительное поражение войску ширваншаха. Многие города Ширвана признали власть шейха Исмаила, кроме Баку, в направлении которого и двинулись кызылбаши. Жители Баку были известны своей приверженностью ширваншахам, сам Исмаил пошёл к местности Махмудабад, выслав в направлении Баку, своих полководцев, но им не удавалось взять Баку, тогда Исмаил сам выступил к городу. В ходе битвы, кызылбаши сделали подкоп под стены города, разрушив его, после чего кызылбашским войскам удалось проникнуть в город. Бои развернулись внутри города. Желая уберечь жителей города от поголовного истребления, знать города выступила с просьбой о прекращении боя, и признанием власти Сефевидов. В Ширване ещё продолжали оказывать сопротивления некоторые крепости, против которых намечался дальнейший удар, но в этом время было получено известие о выступлении войска правителя Ак-Коюнлу Алвенда, против кызылбашей. Кызылбаши двинулись на встречу с противником в Нахичевань, где в местности Шарур дали генеральное сражение. В ходе битвы Сефевидам удалось нанести сокрушительный разгром 30000-му войску Ак-Коюнлу. В том же 1501 году, кызылбаши во главе с шейхом Исмаилом вступили в Тебриз, где он короновался титулом шаха Азербайджана, тем самым было положено начало новому государству. Война с остатками некогда обширной державы Ак-Коюнлу продолжилась. В 1503 году, шах Исмаил потребовал покорности от правителя Ак-Коюнлу Мурада, который отказался от подчинения, в результате состоявшейся битвы 21 июня 1503 года вблизи Хамадана, кызылбаши нанесли поражение остаткам войска Ак-Коюнлу, тем самым положив конец этому государству. Под власть Сефевидов после, перешли Фарс и Ирак. Ширван был превращён в вассальное государство.

История

Образование государства. Правление Исмаила I Сефеви. Продолжение войн с Ак-Коюнлу. Завоевание Ирана.

В 1500 году, после двух важных и решительных побед, над ширваншахом Фаррух Ясаром в битвах при Гюлистане и взятием Баку, после чего Ширван был превращён в вассальное государство, и победы над правителем Ак-Коюнлу Алвенд-Мирзой при Шаруре, шейх Исмаил с кызылбашами, направились в Тебриз, где в 1501 году, он короновался титулом шаха Азербайджана, тем самым положив начало новому государству. Вновь образованное государство включало в себя, земли, собственно исторического Азербайджана, Арран, части исторической Армении[34], Гилян, а Ширван стал вассальным от Сефевидов государством. Столицей сделали Тебриз, один из крупнейших городов Ближнего Востока. Между тем в новосозданном государстве, во главу угла была поставлена не этническая, а религиозная самоидентификация. Шиизм имамитского толка был провозглашён официальной религией государства. Перед населением завоеванных областей было поставлено условие перехода в шиизм, в то же время стоит отметить, что бытующая в историографии мнение о поголовном насильственном обращении в шиизм, не соответствует действительности. Шиизм пользовался поддержкой мусульманского населения и был широко распространён в регионе задолго до прихода Сефевидов к власти. Стоит отметить, что шиитами были правители государства Кара-Коюнлу. В шиизме простой люд видел средство борьбы против феодальной эксплуатации. Успешная агитации сефевидских проповедников, указывающих, что все беды народа связаны с узурпировавшими власть правителями, и орден Сефевийе как их противника, способствовали к массовому переходу в шиизм. Преувеличенными являются утверждения, что сунниты подвергались гонениям и притеснениям. Данные явления в большей мере были следствием политической борьбы, а не религиозной нетерпимости. Стоит отметить, что довольно большое число суннитского населения проживало во многих областях Сефевидского государства, в частности в Ширване.

Несмотря на решительную победу над Ак-Коюнлу, это государство, хоть и сильно урезанное в своих границах и ослабленное, всё же ещё продолжало существовать. В 1502—1503 годах шах Исмаил потребовал от правителя Ак-Коюнлу, Мурада, полной покорности, взамен оставляя ему в правление его уделы. Получив отказ, в 1503 году вблизи Хамадана Сефевиды нанесли новое и окончательное поражение войску Ак-Коюнлу, положив конец существованию этого некогда сильного государства. После этой победы под власть Сефевидов перешли Персидский Ирак, Ирак Арабский с Багдадом, и область Фарс. В течение последующих семи лет, ежегодно совершая военных походы во внутренние области Ирана, под власть Сефевидов перешла большая часть всего Ирана, вместе с Большим Хорасаном. Через год после провозглашения государства, в 1502 году, Исмаил провозгласил себя шахиншахом Ирана.

Завоевание Хорасана привело к столкновению интересов Сефевидского государства с новыми завоевателями Мавераннахра, узбеками Шейбанидами.

В новообразованном государстве вся государственная элита, военная аристократия, состояла из туркоман (тюрков-кызылбашей)[35], также почти исключительно из кызылбашей назначались военачальники, наместники областей и государственные чиновники. Армия также в основе своей состояла исключительно из кызылбашей. Вся руководящая роль в государстве, вплоть до реформ шаха Аббаса, принадлежала кызылбашской знати. Ираноязычный этнический элемент занимал приниженное и почти бесправное положение[36].

Союз с Бабуром. Война с Шейбанидами.

Воспользовавшись междоусобицами в государствах Тимуридов в Мавераннахре и Хорасане, Шейбани-хан вмешался в эту борьбу и пытался создать единое централизованное государство в Средней Азии. Собрав оставшееся ему верным войско, в 1499 году пошёл в поход на юг, в Мавераннахр и завоевал государство Тимуридов, раздробленное после смерти Тимура. В 1501 году Шейбани-хан окончательно овладел Самаркандом и сделал его столицей своего государства. Бабур, последний тимурид, и союзник Сефевидов, был изгнан со своих владений, бежал к Сефевидам прося у них помощи. Завоевание Хорасана, привело к столкновению интересов Шейбанидов и Сефевидов, самим преследовавших цель покорения Хорасана. Просьба о помощи со стороны Бабура, ещё более легитимизировала их цели. Конфронтацию также усиливало межрелигиозные распри. Мухаммед Шейбани хан выступал как поборник суннизма, призывая шаха Исмаила не только вернуться в суннизм, но в случае отказа и покарать его. Переписка между правителями, не только не способствовало нормализации отношений, но ещё более ухудшило обстановку. Сефевиды решили действовать незамедлительно. В 1510 году сефевидские войска, во главе с шахом Исмаилом выступили в поход. Шейбани-хан до того завоевавший Хорасан распределил свои войска по многочисленным городам и крепостям. Известия о выступлении Сефевидов, привели к массовому бегству шейбанидских наместников с гарнизонами со многих городов. Так на милость шаха Исмаила сдались Астрабад, Мешхед и другие города. Многие узбекские наместники сдались на милость завоевателя и были приняты им на свою службу. Поражение сына Шейбани-хана от казахов, бегства большей часть узбекских войско перед наступающими кызылбашами, переход на сторону Сефевидов многих наместников и эмиров, полностью деморализовали силы Шейбани-хана. Ему пришлось спрятаться в крепости Мерва, где он ожидал помощи из Самарканда. Кызылбаши осадили Мерв 2 декабря 1510 года, в ходе осады и состоявшегося сражения 17000 войско кызылбашей на голову разгромило войска Мухаммеда Шейбани хана, сам хан пал в битве. Направленное на подмогу осажденным войско, узнав о разгроме, возвратилось обратно. Сефевидам удалось не только покорить весь Хорасан, но и надолго отбить желание у Шейбанидов завоевать эти земли.

После изгнания узбеков и завоевания Хорасана, следующей целью было завоевание всего Мавераннахра, но уже готовясь выступить в поход на Самарканд, шах Исмаил получил известие, с просьбой о мире и выражении покорности со стороны правящего дома Шейбанидов и других узбекских эмиров, прося оставить им в правление области по левому берегу Амударьи. Шах Исмаил принял просьбу о мире, но оставив за собой области по левому берегу Амударьи. Узбекские эмиры соседствующие с владениями Сефевидов, приняли власть Сефевидов над собой. Шах Исмаил рассчитывал на изъявление покорности со стороны ханского дома, но переговоры зашли в тупик. Это побудило Исмаила I оказать поддержку Бабуру.

Политика на восточных границах

Основной целью Сефевидов, на своих восточных границах, было ликвидация узбекской угрозы и распространение власти на Мавераннахр. Бабур, потерявший все свои родовые владения после завоевания Мавераннахра узбеками, укрепился в Кабуле, откуда просил помощи у Сефевидов. После отказа правителя Самарканда признать верховную власть Сефевидов над собой, было решено оказать содействие Бабуру, в отвоевывании бывших тимуридских владений в Мавераннахре. Но прежде от Бабура потребовали покорности и призанния верховной власти Сефевидов. Бабур перешёл в шиизм[37], и признал сюзиренитет Сефевидов, сделавшись их вассалом. Бабуру были выделены значительные силы кызылбашей. В ходе последующей военной кампании кызылбашей и Бабура, союзникам удалось практически очистить Мавераннахр от узбеков. Этому также способствовало недовольство населения завоевателями узбеками. Но после взятия Бухары, слишком пренебрежительное отношение к местному населению кызылбашских войск, недовольство людей переходом Бабура в шиизм, признания им верховной власти Сефевидов, чтения на пятничных молитвах хутбы в честь шаха Исмаила, разочаровало местное население в Бабуре, вынудив их обратиться за помощью к своим бывшим врагам. Новое вторжение узбеков, не заставило себя ждать, ответная реакция Бабура, привела к катастрофе при Гиждуване 12 ноября 1512 года, где из-за неумелых действий Бабура, в разы превосходящее узбеков по численности, войско Бабура с кызылбашским контингентом было полностью разгромлено. Несмотря на поражение Бабура, Сефевиды не отказались от его поддержки. Следующий крупный поход Сефевидов возглавил сефевидский наместник Наджм Сани, который первоначально нанеся несколько поражений узбекам, после взятия Карши, устроил поголовную резню городского населения, полностью подорвало доверие населения как к Бабуру, так и к Сефевидам. В то же время ухудшились отношения Сефевидов с Османской державой, что привело к столкновению с османами на западных границах. На этом фоне было решено приостановить военные кампании в Мавераннахре, переключившись на противостояние с османами. Воцарение Бабура в Мавераннахре было бесперспективным, столкновение с османами вынуждало переключить все силы на запад, в то же время узбеки не обладали достаточными силами для непосредственной угрозы владениям Сефевидов в Хорасане. На восточных границах воцарилось относительное спокойствие, тем самым Сефевидам удалось обезопасить свои восточные границы.

Противостояние с Османской империей. Чалдыранская битва

Утверждение шиизма в качестве официальной религии в Сефевидском государстве, несло в себе большую угрозу власти османских султанов. Султаны Османской империи, претендовавшие на главенство в мусульманском мире, столкнулись по сути с оспариванием их главенствующей роли. Шиитская доктрина отвергала власть суннитских правителей, как наследников Омейядов, главных врагов халифа Али и его потомков, и предполагало право на главенство и правление в мусульманском мире только потомков Али.

Все вышеуказанное, наряду со стремительным ростом Сефевидской державы, с нескончаемыми и успешными завоеваниями, пропагандой шиизма и освободительных целей борьбы Сефевидов, делали столкновение Османов и Сефевидов неизбежной. В 1511 году произошло восстание шиитов в Малой Азии, на самых границах с Османской империей и в восточных районах Османского государства. Шииты Малой Азии принимали власть Сефевидов, то же самое грозило перекинуться на шиитских подданных османских султанов. Первоначально столкновений удавалось избегать благодаря миролюбивой политике султана Баязида II. Между ним и шахом Исмаилом установились относительно дружественные отношения, кроме того, основной целью Сефевидов было утверждение свой власти в Иране и противостояние с узбеками Шейбанидами в Хорасане, так что до открытых столкновений дело не дошло. Все изменилось с приходом к власти Селима I, воинствующего султана, поставившего себе цель полного покорения Ближнего Востока. Очередные волнения среди шиитского населения в Малой Азии перекинулись на османские владения. Сефевиды также поддерживали брата Селима I, шехзаде Ахмеда, в борьбе за трон, снаряжая набеги на восточные границы Османской империи. Селим I жёстко подавил выступления шиитов, уничтожив около 40 тыс. малоазийских шиитов, многие бежали под защиту Сефевидов. В 1514 году Селим I объявил войну Сефевидам. Сефевиды старались избежать войны, так как их основные силы были заняты противостоянием с Шейбанидами на восточных границах, но это им не удалось. 23 августа в местности Чалдыран, произошло генеральное сражение между армиями Османов и Сефевидов, закончившееся поражением кызылбашей. Свою роль сыграло более высокое техническое оснащение османских войск, в частности, османы превосходили кызылбашей в артиллерии и огнестрельном оружии. Победа досталась Селиму I большим трудом, хотя после битвы османам и удалось взять Тебриз, но долго продержаться в городе они не смогли и вынуждены были отступить. Несмотря на поражение, кызылбаши продолжали нападать на части османских войск, совершая внезапные набеги. Превосходя османов в маневренности и быстроте, кызылбашам удалось нанести ощутимый урон тыловым частям турков, а спустя две недели, кызылбаши совершили несколько опустошительных рейдов вглубь османских территорий.

После поражения при Чалдыране Исмаил полагал, что Селим вернётся весной для продолжения кампании. Селим отказался принять предложение мира от Исмаила, арестовав и заключив в тюрьму несколько послов Сефевидов, которые приезжали к его двору в качестве просителей. Исмаил стал искать союзников среди христианских государств, но никто не хотел слышать его призывы: венецианцы сослались на действующее соглашение с османами, португальский вице-король Индии Афонсу ди Албукерки прислал символический подарок из двух маленьких пушек и шести аркебуз, обращения к Венгрии, Испании и папе были отвергнуты.

Несмотря на победу при Чалдыране и последующий захват Тебриза, военная кампания показала тщетность усилий в борьбе с Сефевидами. Хотя мирный договор так и не был подписан, на границах установилось относительное спокойствие, которое было нарушено восстанием малоазийских шиитов под руководством Шах-вели.

В первые месяцы 1520 года шах Исмаил благословил восстание кызылбашей, которых возглавил Шах-вели. Султан мобилизовал армию против возобновившейся опасности, после чего последовало два больших сражения в центральной и северо-центральной Малой Азии. Шах-вели был казнён, его тело было публично расчленено в назидание его сторонникам. После подавления восстания командующему османской армией было приказано провести лето в Малой Азии со своими людьми и быть готовым к новому походу.

В ночь с 21 на 22 сентября 1520 года султан Селим умер, оставив только одного сына — Сулеймана — который взошёл на трон без борьбы. Перед смертью Селим приказал главным духовным лицам страны продлить срок действия фетвы, санкционирующей войну против Исмаила.

После восшествия на престол Сулейман тайно отправил в Тебриз посланников, которым было поручено установить, какую опасность представляют собой Сефевиды. Шах Исмаил утверждал, что все его мысли занимают узбеки, и потому Сулейман отказался от агрессивной политики на востоке и устремился на Запад.

На этом завершился первый этап противостояния между Сефевидами и Османской империей.

Завоевание Грузии. Подчинение Шеки. Укрепление власти Сефевидов в регионе.

Поражение в битве при Чалдыране не имело далеко идущих последствий для молодого Сефевидского государства, но лишь способствовало усилению устремленияй шаха Исмаила по централизации власти. Одной из поставленных целей было максимальное расширение границ государства. Взоры сефевидского правительства прежде оказались направленны в сторону Грузии. Грузия в начале XVI века переживала период феодальной раздробленности, удачный повод появился, когда самцхийский царь Кваркаваре, до того разбитый имеритийским царем Манучехром, просил помощи у Исмаила. Первый поход состоялся в 1516 году, под командованием сефевидского полкодца Див-султана Румлу. Сефевидские войска с лёгкость разбили войско имеретинского царя Манучехра, который бежал к османам, прося у них помощи. Трон был возвращён Кваркваре. В следующем 1517 году Манучехр вернулся с предоставленной ему османским султаном, подмогой, под командованием Кызыл Ахмеда-оглу. Див-султан Румлу повторно был направлен против Манучехра и его союзников, и в битве при Двине, разбил союзные войска. Третий поход вновь возглавил Див-султан Румлу, связано это было с набегом кахетинского царя Левана на Шекинское государство, чей правитель Хасан-бек запросил помощи у шаха Исмаила. Войско сефевидов, перешло реку Алазани и разбило кахетинского царя, затем осадив крепости Зегам и несколько других. Кахетинский царь запросил мира, и прибыв в Нахичевань где находилась зимняя ставка шаха Исмаила, изъявил покорность и согласился на выплату дани, также поступили и другие грузинские царьки, Кваркваре, Манучехр и Давут-бек Кахетинский. Тем самым Грузия, с небольшим временными промежутками, связанными с османской оккупацией, вплоть до перехода в состав России, попала под сюзеренитет Сефевидов. Видимо наряду с грузинскими правителями, верховную власть Сефевидов, принял и правитель Шекинского государства, Хасан-бек. В 1524 году кахетинский царь Леван, вновь напал на Шекинские владения, в ответ Сефевиды стали готовить военную кампанию против своенравного вассала, но этому помещала смерть шаха Исмаила.

Шах Исмаил обладал сильным характером и пользовался непререкаемым авторитетом в среде своих последователей, будучи не только светским правителем, шахом, но и духовным наставником, мюршидом всех кызылбашей, что делало его связь с подданными ещё более тесной и крепкой. Но со смертью своего первого правителя, в молодом Сефевидском государстве начали проявляться децентрализаторские явления. Крупная феодальная знать, обязанная всем шаху Исмаилу, не считала себя обязанным перед его наследниками. Вступившему на трон юному десятилетнему Тахмаспу, которого феодальная знать поддержала только из-за его малолетства, тем самым в надежде править самим, в будущем пришлось решить массу задач по удержанию власти и противостоянию феодальной анархии.

Шах Тахмасп I. Внутреннее положение государства.

Тахмасп I вступил на трон в 1524 году, десятилетним ребёнком. Первую половину своего правления, он по сути не играл никакой роли в общественно-политической жизни государства, являясь лишь инструментом в руках кызылбашской феодальной знати. Начало правления Тахмаспа, совпало с началом феодальной анархии и междоусобиц внутри государства. Кызылбашская знать воспользовавшись малолетством Тахмаспа, стремилось к укреплению своего положения, по сути не считаясь с центральной властью. Уже в 1525 году, разгорелась внутренняя борьба между знатью племен устаджлу и румлу за должность векила (регента) при малолетнем шахе. В 1526 году произошло восстание племени устаджлу. В 1529 году восстал Зульфикар-бек глава племени луров и правитель Кальхура, он овладел Багдадом и всем Ираком Арабским, объявив себя подданным турецкого султана. Восстания и бунты сопровождали всю первую половину правления Тахмаспа. В 1535—1538 и 1540—1541 годах подряд происходили восстания различных эмиров в Гиляне, Астрабаде, Хузистане. Все эти восстания Тахмаспу несмотря на юный возраст, удалось подавить, частью подкупом, частью раздачей должностей и привилегий, частью силой. К концу второго десятка лет своего правления, Тахмаспу удалось восстановить порядок в государстве и самому перейти к активным наступательным действиям для упрочнения своей власти и внутреннего положения государства.

Продолжение войн с Османской империей. Ликвидация Государства Ширваншахов. Бунт Алкас-Мирзы.

Война с Османской империей заняло всю первую половину правления Тахмаспа. Султан Сулейман стремясь расширить границы своей империи и его влияния, а также с целью устранения сефевидской угрозы, после подписания мирного договора с Австрией, в 1533 году направил войска под командованием визиря Ибрагим-паши Паргалы на Тебриз. Сефевидские войска, уклонялись от открытых столкновений, применяя тактику выжженной земли внезапных рейдов на коммуникации османской армии и его тылов. Туркам удалось взять Тебриз в 1534 году, но тяжёлые условия, возникшие вследствие активных действий кызылбашей в тылах турков, вынудили их оставить город, направившись к Багдаду и в том же году взяв его, как и весь Ирак Арабский. В 1538 году турки захватили Ван и его окрестности. В ходе этой кампании сефевидам хотя и удалось вытеснить турков из Азербайджана, но туркам удалось закрепиться в Ираке, где в их руки перешли две святыни шиизма в Наджафе и Кербеле.

Войны с османской империи официально проходили под оболочкой религиозной борьбы между суннитами и шиитами. В свете этого, османское правительство в ходе военных кампаний стремилось опираться на суннитское население территорий в которых проходили военные действия. Государство Ширваншахов хотя и завоёванное шахом Исмаилом I в 1500 году, не было ликвидировано, получив статус вассального государства, с сохранением местной правящей династии Ширваншахов. Сочувствие местного, в основном суннитского населения Ширвана туркам, вынудили Тахмаспа предпринять меры по упреждению угрозы. В 1538 году сефевидская армия направилась в Ширван, разбив войска последнего ширваншаха, положив конец существования этого государства. Ширван был превращен в эялет, беглярбеком которого был поставлен брат Тахмаспа, Алкас-Мирза.

О причинах бунта Алкас-Мирзы нет достоверных сведений. По одним данным, он попал под влияние местной ширванской знати, стремившийся возродить своё государство, по другим, его личные интересы, стать самостоятельным правителем. В 1547 году Алкас-Мирза взбунтовался, решив отмежеваться от Сефевидов. назревавшую войну удалось пресечь кызылбашским эмиром, которым удалось примирить братьев. На Алкас-Мирзу была наложена повинность ежегодно выплачивать в шахскую казну тысячи золотых туманов и тысячу кавалеристов к шахскому двору. Но в том же году, произошло осложнение отношений между племенами афшар и зулькадар, перешедшее в открытое противостояние. Шахскому правительству пришлось направить свои усилия на умиротворение ситуации. Воспользовавшись ситуацией, Алкас-Мирза вновь взбунтовался. Он стал чеканить монеты и читать хутбу в мечетях с поминовением своего имени, это являлось правом самостоятельных государей. Тахмасп направил войска против своего брата в Ширван, в двух битвах кызылбаши разбили войска Алкас-Мирзы, который бежал в Крым, а оттуда в Стамбул ко двору османского султана Сулеймана.

Султан Сулейман, счел это удобным поводом для начала новой кампании против Сефевидов, поддержав Алкас-Мирзу. В 1548 году, турецкие войска вновь направились против Сефевидов. Туркам не удалось захватить Тебриз, поход продолжился в глубь Ирана, был временно захвачен Исфахан, но оставлен вследствие тяжёлых условий, и успешных действий кызылбашей. Ожидаемая поддержка от Алкас-Мирзы также оказалась напрасной. Выяснилось что Алкас-Мирза не пользуется никакой поддержкой. В последующие годы боевые действия происходили с переменным успехом, вторая кампания Сулеймана вновь оказалась безрезультатной. Кампания цель которого было завоевание всего Сефевидского государства, завершилась лишь взятием небольшой крепости Ван.

Третья кампания Сулеймана была связана с наступлением сефевидских войск на территории Османской империи. Целью Тахмаспа стал возврат недавно потерянных территорий. Кызылбашские войска совершили глубокие рейды в глубь османских территорий. Правителям восточных провинций Османской империи не удавалось в одиночку противостоять сефевидам. В 1554 году Сулейман возглавил войско идущие в поход. Но военная кампания превратилась в череду столкновений и стычек с переменным успехом. Безрезультативность войны с Сефевидами, тяжёлые условия и большие потери с обеих сторон, в итоге привели обе державы к заключению мирного договора. В 1555 году был подписан мирный договор в Амасье, по которому к Османской империи отошли Ирак Арабский, западная часть Армении (область Вана) и запад Грузии. Сефевиды сохранили за собой восточную часть Армении и Грузии.

Войны с Бухарским ханством. Отношения с Османской империей.

Войны с Бухарским ханством Шейбанидов продолжились и при Тахмаспе. Несмотря на сильнейшее поражении от шаха Исмаила, узбекскиеэмиры не оставили планов завоевания Хорасана. Воспользовавшись тяжёлым положение Сефевидского государств на его западных границах, войска узбекских эмиров неоднократно предпринимали попытки вторжения в Хорасан. Несколько раз узбекам удавалось захватить и города, в том числе Герат. В 1528 году, войска сефевидов нанесли сокрушительный разгром войскам Убайдуллы-хана при Турбети Шейх Джаме. Несмотря на победы над узбеками, сефевидское правительство не имело ресурсов для удержания своих побед, кызылбашские войска после битв с узбеками, возвращались назад, что давало узбекам возможности совершать набеги. Постоянные стыки продолжались с 1547 по 1567 гг., но узбекам так и не удавалось закрепится в Хорасане.

Отношения с Османской империей, после подписания мирного договора в Амасье, также нормализовались. Силы обеих сторон в значительной степени были истощены, при том что туркам они требовались в Европе, а сефевидам для войны с узбеками, что подталкивало стороны к сохранению приобретенного мира.

В 1559 году, Баязид, сын турецкого султана Сулеймана, в борьбе за трон, взбунтовался против своего отца, пойдя войной на Селима, своего старшего брата и наследного шахзаде (принца). В битве при Конье войска Баязида были разбиты, и он бежав искал убежища при дворе шаха Тахмаспа. Тахмасп благожелательно принял мятежного шахзаде, решив поддержать Баязида, но это вызывало недовольство турецкого султана, требовавшего выдать мятежного шехзаде и грозившим разорвать мирный договор. В этих условиях, Тахмаспу в надежде избежать новой войны, пришлось выдать Баязида посланникам султана. После двух лет переговоров, Тахмаспу удалось выторговать определенные условия, его требования вернуть Багдад были отвергнуты султаном Сулейманом, но оставшимся верным Баязиду войскам было позволено остаться в Сефевидском государстве, и быть включенным в войска шаха, также Тахмаспу отправили денежный подарок в размере 400 тысяч золотых монет.

Отношения с Великими Моголами. Военная помощь и поддержка Хумаюна.

Одним из важнейших направлений внешней политики Сефевидов были взаимоотношения с Великим Моголами. Сефевиды были в определенной степени причастны к самому образованию государства Великих Моголов, чей основатель Бабур первоначально пользовался поддержкой шаха Исмаила I и признал себя вассалом Сефевидов. Отвлеченность Сефевидов войной с Османской империей, и поражения при Чалдыране, череда междоусобиц и политический кризис в Сефевидском государстве, заметно ослабили влияние Сефевидов на Бабура. Завоевав Индию и создав новое государство, Бабур отрекся от шиизма, перестав признавать себя вассалом Сефевидов. Несмотря на резкое изменение отношений между Бабуром и Сефевидами, отношения между двумя государствами оставались относительно дружелюбными. При Сефевидском дворе помнили о вассальной присяге Бабура, но в силу объективных причины не могли реализовать свои цели по отношению к Великим Моголам. Удобный случай подвернулся, после смерти Бабура в 1530 году. Вступивший на трон сын Бабура, Хумаюн, в результате мятежа его брата Камрана-мирзы, а также битвы с войсками афганского наместника Шер-хана Сура в 1540 году, потерпев полный разгром, был вынужден бежать к Сефевидам с просьбой о помощи. Хумаюн был принят при дворе шаха Тахмаспа. Взамен за обещанную военную помощь, Хумаюн передал Сефевидам Кандагар, а также признал себя вассалом Сефевидов. При помощи сефевидских войск, Хумаюну удалось разгромить своих противников, вернув себе трон. На период правления Хумаюна между двумя державами установились мирные и дружественные отношения, но Кандагар, переданный Хумаюном Сефевидам, стал камнем преткновения в дальнейших отношениях между двумя державами, приведшей к войнам в 1622-23 гг. и 1649-53 гг.

Исмаил II. Мухаммед Худабенде. Феодальная анархия.

Уже к старости лет, шах Тахмасп стал допускать к управлению государством своего третьего сына Хайдар-мирзу. К 1571 году, когда Хайдар-мирзе было всего 18 лет, он, по сообщению Аллесандри, был «заместителем» шаха. Всего у Тахмаспа было 12 сыновей, но в качестве наследников рассматривались лишь трое старших: Мухаммед-мирза, Исмаил-мирза и Хайдар-мирза. Хотя Мухаммед-мирза и был старшим сыном, из-за тяжелого заболевания (прогрессирующей слепоты) его шансы занять трон были ничтожны. Вторым и самым главным претендентом на трон, даже несмотря на благосклонность Тахмаспа к Хайдар-мирзе, рассматривали именно Исмаила-мирзу.

Исмаил-мирза был вторым сыном Тахмаспа и Солтаным, дочери Иса-бека Мосуллу Туркмана, эмира кызылбашского племени Туркоман. С юности Исмаил-мирза проявил себя как активный политик и полководец, будучи непримиримым противником Османской империи. С 14 лет он был назначен наместником Ширвана вместо Алкас-мирзы, опального брата шаха Тахмаспа. Чуть позже он возглавил кызылбашские войска в войнах с турками и продемонстрировал яркие полководческие дарования, нанося сильный урон своими рейдами по тылам османской армии, а в 1552 году блестящим манёвром разгромив османские войска под командованием губернатора Эрзурума Искандер-пашой. Его молниеносные рейды вглубь османских владений доставили ему славу удачливого полководца. Мирный договор, подписанный в Амасье в 1555 году, хотя и удовлетворил самого шаха, но вызвал недовольство среди знати, в том числе и у самого Исмаила-мирзы. До того безоблачные отношения между Тахмаспом и Исмаил-мирзой стали напряжёнными. Тахмапс очень дорожил установленным миром с Османской империей и стремился во что бы то ни стало погасить недовольство части знати этим договором. Знать опиралась на Исмаил-мирзу, и, по сообщению Искандера Мунши, Исмаил позволил себе многое того что его отец не одобрял. Это вынудило Тахмаспа отдалить Исмаила-мирзу от двора, отправив его в качестве наместника в Герат, взамен его старшего брата Мухаммеда-мирзы. В качестве наставника — «леле» над ним был поставлен Мухамед-хан Шерифаддин Текели. Но Исмаил отстранил своего «леле» от дел и стал управлять самостоятельно, не ставя в известность даже самого шаха. В это время он стал готовить план войны против османов, рассылая письма и грамоты кызылбашским эмирам собирать и готовить войска для похода, вопреки воле шаха. Это неповиновение вызывало опасения у Тахмаспа; он был вынужден издать указ об аресте и заключении Исмаил-мирзы, которого поместили под арест в крепости Каахка (совр. Туркменистан). В заключении Исмаил-мирза провел девятнадцать с половиной лет, выйдя из заключения в сорокатрёхлетнем возрасте, морально надломленным и физически истощенным, что превратило его в жестокого и мстительного человека. Даже несмотря на разлад между Тахмаспом и Исмаил-мирзой и его последующее длительное заключение в крепости, он пользовался популярность среди части знати и простого населения. Сам Тахмасп также продолжал рассматривать его как потенциального наследника. Предчувствую свою скорую смерть и зная о наличии противников у Исмаила-мирзы, Тахмасп озаботился усилением его охраны и защитой от покушений. Историки расходятся во мнении, кого хотел видеть своим наследником Тахмасп. С одной стороны, на следующий день после смерти Тахмаспа была обнародована бумага, где Тахмапс завещал трон Хайдар-мирзе, но многие историки считают этот документ подделкой, написанной самим Хайдар-мирзой. Тахмасп, благоволя Хайдар-мирзе, в то же время заботился о безопасности Исмаила-мирзы, что вызвало многие толки по поводу завещания Тахмаспа. В конечном счёте все это привело к феодальной смуте после смерти Тахмаспа. Одна часть знати во главе с племенем Устаджлу поддержала Хайдар-мирзу, другая, во главе с Афшарами — Исмаил-мирзу. Хайдар-мирза не сумел разобраться в обстановке, оставаясь во дворце в Казвине, в котором он и его сторонники считали себя в безопасности, в то время как сторонники Исмаила-мирзы действовали более активно. Противостояние вылилось в открытые столкновения, во время одного из которых Хайдар-мирза был убит в Казвине. В пятницу в городской мечети Казвина была прочтена хутба в честь воцарения Исмаила-мирзы. Все эти события происходили без личного участия Исмаила-мирзы, за которым было отправлено войско, чтобы сопроводить его в столицу, уже как шаха. Исмаил-мирза был коронован под именем Исмаила II 22 августа 1576 года.

Правление Исмаила II не было счастливым. Подозрительный и мстительный, по восшествии на престол он стал расправляться не только со всеми своими противниками, но и с недавними сторонниками, которые вызывали хоть какие-то подозрения. Государство, и без того находившееся в состоянии внутреннего напряжения, было на грани междоусобной войны. Не все кызылбашские племена были довольны воцарением Исмаила II, в особенности одно из крупнейших кызылбашских племен Устаджлу, лишенное по указу шаха многих привилегий и власти. Уничтожение своих братьев и ближайших родственников, как тех, кто хоть как-то мог претендовать на трон, вызвало бурю возмущения в государстве. Все эти непопулярные среди знати и простого населения меры нового шаха подкрепились его просуннитской политикой. Точные причины симпатии нового шаха к суннизму не известны. Вполне вероятно, они были следствием ставшей миролюбивой по отношению к Османской империи политики нового шаха. Но религиозные реформы Исмаила II осуществлялись крайне радикальными методами. Так, выражавшая хоть какое-то несогласие или сомневающаяся в таких переменах часть духовенства и знати подвергалась гонениям. Все это не могло пройти бесследно для шаха. 24 ноября 1577 года Исмаил II в пьяном состоянии вышел в город в поисках развлечений и на следующий день был найден мертвым в доме придворного кондитера. Выдвигались многие причины его смерти, но наиболее вероятной была версия, изложенная Искандером Мунши, по которому вино, поданное шаху, было отравлено по приказу Перихан-ханум, сестры Исмаила II, много сделавшей для его воцарения, но в итоге отстраненной от власти новым шахом.

После смерти Исмаила II государство снова оказалось на грани гражданской войны. Проблемы, появившиеся после смерти Тахмаспа, нерешённые в междуцарствие и при Исмаиле и новые, не были решены, давая о себе знать и грозя перерасти в открытый конфликт внутри страны. Однако конфликт удалось избежать благодаря решительным действия визиря Мирзы Салмана, на дворцовую площадь Казвина были созваны эмиры всех племен и высшие сановники государства для обсуждения сложившегося положения и поиска путей выхода. После долгих переговоров удалось примирить эмиров ранее враждовавших племен. После было решено выбрать нового шаха. Несмотря на многие кандидатуры, выбор пал на единственного оставшегося в живых после преследований Исмаила II, младшего сына Тахмаспа, полуслепого и слабовольного Мухаммеда-мирзу. По причине его неполной дееспособности, регентство было решено отдать его старшей сестре Перихан-ханум.

Кандидатура нового шаха устраивала все стороны, знать получила в свои руки безвольную марионетку без претензий на власть, от его имени правила его властолюбивая сестра Перихан-ханум, которая разделила власть со знатью. Знать, поначалу согласная с Перихан-ханум, со временем старалась обособиться от столь властолюбивой регентши. Государство было поделено на фактически самостоятельные владения с формальной шахской властью. Под уговорами визиря Мирзы Салмана, высказывавший опасения по поводу усиления Перихан-ханум, новый шах решил переселиться из Шираза, где ранее находился, в столицу Казвин. Перихан-ханум, стремясь не допустить этого, мобилизовала своих сторонников, но уже по приближении свиты шаха, большая часть её сторонников покинули её, перейдя на сторону нового шаха. Новый шах вошёл на престол 13 февраля 1578 года. Сразу после восшествия на престол, были казнены: Перихан-ханум, её дядя Шамхал-солтан, а также сын Исмаила II, Шахходжа. С новым шахом, власть оказалась в руках его жены Хейр ан-Ниса-бегим, более известной как Махди Улья. С новым шахом, государство оказалось полностью децентрализованным, эмиры на местах совершенно не считались с центральной властью, крупные денежные вознаграждения и подарки с целью подкупить лояльность знати, а также полная единовременная выплата всех долгов по жалованью армии и чиновникам истощили некогда богатую казну, оставленную в наследство Тахмаспом, что немедленно сказалось на ухудшении экономического положения государства. Децентрализацией власти, воцарившейся феодальной анархией в областях, экономическим кризисом, охватившим государство, воспользовались противники Сефевидов. Один за другим начались бунты и восстания, часто подстрекаемые османским правительством. Так, в 1577 г. восстали курдские племена, проживавшие на османо-сефевидском приграничье, затем был бунт Абубекра в Ширване, в итоге началась новая война с Османской империей в 1578 г. Несмотря на отдельные успехи Сефевидов в новой войне, из-за неспособности шахского правительства управлять и контролировать страну и эмиров, успехи носили локальный характер и не могли изменить общий ход войны. Сефевиды в итоге потеряли контроль над Закавказьем. Это привело к бунту в среде кызылбашской знати, которая в 1587 году отстранила и казнила жену шаха Махди Улью, чуть позже скончался и покинутый всеми шах Мухаммад Худабенде. Государство на фоне наступления османских войск, захвата ими Закавказья и Азербайджана, вторжением узбеков в Хорасан оказалось полностью разложенным и практически развалившимся. В такой обстановке к власти пришёл младший сын Мухаммеда Худабенде, Аббас-мирза.

Шах Аббас I Великий. Возрождение державы.

Аббас-мирза короновался под именем Аббаса I, в 1587 году, получив в наследство государство переживавшее тяжёлый экономический и политический кризис. Азербайджан и Закавказье были захвачены турками, Хорасан узбеками-шейбанидами, само государство было разложено на отдельные, порой независимые де-факто уделы. Аббас пришёл к власти при поддержке кызылбашских племен Устаджлу и Шамлу. Перед молодым шахом стояли вопросы неотложных преобразований в стране. Аббасу, несмотря на юный возраст (стал шахом в 17 лет) пришлось избавиться от попечительства эмиров племен Устаджлу и Шамлу. Понимая невозможность ведения войн на два фронта, он подписал мирный договор с Османской империей, с тяжёлыми условиями, отдав ей Азербайджан и Закавказье. После, его усилия были направленны на борьбу с разгулом феодальной анархии и укрепления собственной власти.

Борьба с феодальной анархией.

Верхушка кочевой знати не желала полностью подчиняться шахской власти, что вынудило молодого шаха опереться в деле государственного управления на гражданских чиновников, большая часть которых состояла из этнических персов. Другие меры были направлены для ослабления влияния кызылбашской знати на дела государства. Формируя регулярные войсковые подразделения, шах пытался ослабить свою зависимость от военных дружин кызылбашей. Уже имея новые подчинённые правительству регулярные войска, Аббас предпринял меры для подчинения кызылбашских племен напрямую себе, ограничивая эмиров племен в реальной власти. Так взамен кызылбашского племенного ополчения, была создана шахская гвардия — шахсеваны (любящие шаха) куда набирались воины из всех кызылбашских племен. Вопреки сложившемуся мнению о том, что Аббас I уничтожил кызылбашскую племенную организацию, в действительности ликвидации было подвергнуто лишь одно племя — текели, известную своими частыми бунтами и непокорностью. Все остальные кызылбашские племена не только продолжали существовать, но во многом, даже несмотря на усилия шаха по ограничению их влияния, сохранили своё немалое, хоть и несколько урезанное в привилегиях, положение в стране. Хотя роль персидского этнического элемента в государстве значительно усилилось, но как сами кызылбаши, так и тюркский (азербайджанский) язык сохранил как и прежде, своё значение как язык двора, армии и судов.

Реформы

Шах Аббас выступает на арене политической истории не только как крупный полководец, но и реформатор. Основной целью реформ было устранение зависимости государства от феодальной знати, формирование класса чиновников напрямую и только подчинённую самому шаху, формирование взамен иррегулярных дружин кызылбашских племен, регулярной армии частично по европейскому, частично по турецкому образцу, денежная, административно-политическая. Опираясь на новую регулярную армию, Аббасу удалось во многом пресечь разгул феодальной анархии, теперь эмиры не обладали сколь нибудь значительной силой, кызылбашская военная организация как военная сила была распущена, сами кызылбаши прямо подчинены шаху, будучи зачислены в шахскую гвардию — шахсеванов. Денежная реформа стабилизировала экономическое положение в государстве, были подписаны торговые договоры со многим странами Европы, в самой стране были созданы торговые фактории Англии, Голландии и Франции, что значительно оживило внешнюю торговлю. Оживились и внешнеполитические связи, дипломатические миссии были направленны ко многим дворам Европы. Столица была перенесена из Казвина, в более безопасный и отдаленный от границ Исфахан. Административная реформа позволила шаху прямо контролировать наследственных владетелей ульков на местах, беглярбеками назначались те эмиры, что отличились личной лояльностью перед шахом. В целом реформы превратили Сефевидское государство, в относительно абсолютистское и централизованное государство, с неограниченной шахской властью. Но даже несмотря на это, Аббасу не удалось полностью подчинить себе кызылбашских эмиров, они продолжали обладать хоть частично и ограниченной, но властью в своих ульках, и шахскому правительству, в той или иной степени приходилось считаться с этим.

Разгром узбеков. Победоносные войны с Османской империей.

После смерти шаха Тахмаспа I в 1576 году, Сефевидское государство впало в череду междоусобиц связанных с борьбой за власть различных группировок знати. В промежутке с 1576 по 1587 года сменилось два правителя, от деспотичного Исмаила II до болезненного и безвольного Мухаммеда Худабенде. Воспользовавшись внутренними неурядицами в Сефевидском государстве восстановив к 1578 году, вопреки договору, крепость Карса, турки перешли в наступление и захватили в 1578 году восточную часть Самцхе-Саатабаго, 10 августа разбили сефевидские войска при Чилдыре, вторглись в Восточную Грузию и Чухур-Саад изаняли Ширван. Осенью 1578 года сефевиская армия перешла в наступление, 27 ноября 1578 года османская армия была разгромлена под Шемахой, войско крымских татар в битве при Моллахасане, тем самым Ширван был очищен от османских войск. В руках турков оставался только Дербент, но сказались внутренние конфликты между кызылбашсикими эмирами и правящим домом, в результате чего поход на Дербент был отложен, а государство ввергнуто в пучину междуклановых разборок, что позволило османам вновь перейти в наступление и захватить Ширван. В тоже время узбеки начали наступление на Хорасан, заняв почти все крупные города области. Пришедщему к власти Аббасу, требовалось время на реформирование как государства, так и армии, и в этих условиях он согласился на подписание мирного договора по которому Сефевиды уступали Османской империи, Азербайджан, Ширван, Арран, Чухур-Саад, Грузию и Ирак Арабский. Получив столь долгожданный мир, Аббас направил все свои усилия на реформирование армии. До столкновения с Османской империей, первоочередной задачей была поставлена укрепление и обеспечение безопасности восточных границ, ликвидации узбекской угрозы восточным границам государства. С новой армией Аббас начал военные действия про узбеков в Хорасане. В апреле 1598 года сефевидская армия вторглась в Хорасан, один за другим захватывая города и крепости, 9 августа 1598 года нанес сокрушительный разгром в битве при Мешхеда узбекскому войску под командование Дин-Мухаммед-хана, к концу того же года Хорасан был полностью очищен от узбеков. Под власть Сефевидов преешли Мешхед, Герат, Нишапур и другие города Хорасана. В ходе этой кампании Аббасу удалось также полностью подчинить своей власти Гилян и Мазендаран. В 1602 году новых узбекский хан Баки-Мухаммед-хан, вновь вторгся в Хорасан, и поначалу смог захватить Герат и часть других городов, что вынудила Аббасу к началу второй кампании против узбеков. Несмотря на то что в битве при Балхе в июне 1602 года сефевидские войска потерпели крупное поражение, но в целом итог этой битвы не сказался на ходе все кампании. В 1603 году, сефевидская армия беспрестанно вела наступательные действия против узбеков, и концу 1603 года полностью очистила Хорасан от узбеков. Обессиленные войной узбекские ханы не решались на продолжение боевых действий, граница была стабилизирована. После победы в военных кампаниях против узбеков, в ходе которых была снята угроза восточным рубежам Сефевидского государства, Аббас стал готовиться к военной кампании против Османской империи.

Административно-политическое устройство

Административно-территориальное деление

Сефевидское государство в административно-территориальном плане делилось на эялеты (области). В разные периоды количество эялетов в зависимости от политической ситуации могло меняться. Так, изначально в числе эялетов значились Ирак Арабский вместе с Багдадом, а также область Карса и Диярбекира, утраченные в ходе османо-сефевидской войны и вновь отвоёванные при Аббасе, — эти территории впоследствии были включены в состав других эялетов. Эялеты были образованы на основе наследственных ульков, дарованных кызылбашским племенам. К концу 16-го — началу 17 века государство было разделено на 13 эялетов, во главе которых стояли назначаемые шахом наместники — беглербеги. Часто сами эялеты назывались беглербегствами: Ширван, Карабах, Чухур-Саад, Тебриз (Азербайджан), Казвин, Каламрови Али-Шакар (Хамадан), Кух Гилуйа (Фарс), Керман, Астрабад, Мешхед Мукаддаси Муалла, Герат, Мерви Шахиджахан и Кандагар. Во главе каждой из областей были поставлены эмиры с титулом хана из соответствующего кызылбашского племени.

Должность беглербега со временем стала наследственной. Несмотрия на попытки шаха Аббаса I урезать полномочия и привилегии беглербегов, удалось это лишь отчасти, фактически беглербеги сумели сохранить наследственную власть над областью и высокую степень автономности от центрального правительства. Так, к примеру, в Ширванский эялет, который, как и Чухур-Саад, был ульком племени устаджлы, назначались беглербеги из числа эмиров этого племени, Карабахом управляли представители зиядоглу каджар — ветви племени каджар, эялет Азербайджан — племён туркоман и текели, Керман — афшаров, Фарс — племени зулькадар, Хамадан — текели, Герат — шамлу. В некоторых эялетах, которые были поделены на ульки между двумя племенами (как в случае с эялетом Азербайджан) должности во внутриобластной иерархии были поделены между представителями племён. Во внутренней политике беглербеги были практически независимы, выплачивая в шахскую казну положенные налоги и иные подати, практически безраздельно властвовали над подчинёнными им эмирами.

Эялеты (беглербегства) были по сути военно-административными единицами, беглербеги отвечали за оборону и общую безопасность области, имея личные регулярные и иррегулярные дружины, являясь командующими всеми войсками, расположенными в пределах своих областей, отвечали за набор войска, его подготовку, были обязаны по приказу шаха выставлять определенное количество войск. Сами эялеты делились на вилайеты, в состав которых входили кадилики (qəza) (во главе с кади), кадилики делились на магалы во главе с наибами или меликами, магалы также делились на нахийе, во главе которых стояли мелкие беки. В состав каждого нахийе включались кенды (деревня с округой) во главе с кендхудой, и оба (фундаментальные кочевья) во главе с юзбаши (сотник).

В составе каждого эялета также имелись племенные оймаки, дарованные тем или иным кызылбашским племенам или отдельным родам, во главе которых стояли оймакбеки — калантары.

Помимо собственных административных районов, в состав Сефевидского государства входили вассальные государственные и полугосударственные образования, напрямую подчинённые шаху. К таким относились грузинские княжества, Джаро-Белоканские вольные общества, Илисуйский султанат.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3449 дней]

Политика

Экономика

Финансы

Монетная система Сефевидского государства основывалась на серебряном монометаллизме[38]. Первые монеты датированы 1501 годом. В государстве первоначально отсутствовало централизованная монетная чеканка, крупные города располагали собственными монетными дворами (заррабхане)[38]. Известны монетные дворы в Тебризе, Гяндже, Нахичеване, Ардебиле, Хамадане, Исфахане, Казвине, Мешхеде, Эриване, Тифлисе. Номинальными единицами по которому измерялось достоинство монет были серебряный шахи и медный динар. Серебряный шахи был равен 9,36 гр. серебра, что в свою очередь составляло 50 медных динар. 10 000 медных динар составляло 1 золотой туман. При шахе Аббасе денежная система была несколько изменена, введена новая основная монета — аббаси, равная двум мискалям золота, имея достоинство в 220 динаров[38].

Сельское хозяйство

Экономика Сефевидского государства в значительной степени была основана на сельском хозяйстве и доходов получаемых с неё. Сельское хозяйство при Сефевидах, состояло из кочевых (полукочевых) и оседло-земледельческих хозяйств и методов хозяйствования. Благодаря наличию прекрасных лугов и пастбищ известных ещё с древности равнин Аррана (Муганская и Мильская степи) горно-луговых пастбищ, способствовало развитию мясо-молочного скотоводства, овцеводства, коневодства. Весьма значимую роль играло земледелие, поставлявшая пшеницу, бахчевые, хлопок, табак, рис, шёлк-сырец, что составляло весьма значительную часть экспорта.

Малое число крупных рек которые было возможно использовать для орошения, стало причиной интенсивного развития искусственного орошения и ирригационных сооружений.

Торговые пути и дорожная инфраструктура

Международная торговля, в том числе транзит по территории государства приносил высокие доходы государству, чему способствовало выгодное географическое положение Сефевидского государства. Развитию торговли уделялось большое внимание начиная со времен правления Исмаила I, при котором устанавливались не только политические, но и экономические союзы, заключались торговые договора со многими европейскими и восточными странами. Строительству дорог, содержанию их в надлежащем порядке, развитию торговой и дорожной инфраструктуры уделялось значительное внимание.

По всем наиболее важным стратегическим направлениям были проложены хорошие дороги и построены каравансараи. Развитие путей и придорожной инфраструктуры в Сефевидском государстве было на более высоком уровне чем даже в Османской империи[39]. При шахе Аббасе I, строительство новых дорог и инфраструктуры по Великому шелковому пути приобрело новых размах, были построен и отремонтировано сотни мостов, каравансараев, базаров, дороги были охраняемы, что гарантировало безопасное путешествие и торговлю.

Культура

Архитектура

Живопись

Язык

Придя к власти, Исмаил I, утвердил родной для себя и кызылбашей азербайджанский язык[40] в качестве языка армии, двора и суда. В то же время персидский язык сохранил своё значение, как язык гражданской администрации и дипломатии. После реформ шаха Аббаса, приведшего к усилению ираноязычного влияния в Сефевидском государстве (перенос столицы в Исфахан, допуск персам к высшим эшелонам власти), тюркский язык сохранял за собой прежний статус языка армии, двора и судов, являясь таким вплоть до самого фактического падения династии в 1722 году[41]. Так, по сообщению Адама Олеария, посетившего Иран во времена правления шаха Сефи I, при дворе Сефевидов говорили на тюркском языке, а персидскую речь можно было услышать крайне редко, и поэтому большинство персов учили в дополнение к своему языку и тюркский. Сам шах Исмаил I, известен не только как основатель государства, но и один из крупнейших классиков азербайджанской поэзии, писавшим под псевдонимом Хатаи. Вклад в развитие тюркоязычной литературы внёс также шах Аббас II, писавший под псевдонимом Тани.

Армия

Изначально армия Сефевидского государства — гошун, была типичной средневековым иррегулярным феодальным войском. Сефевидское войско было организовано по тому же принципу что и войско правителей Ак-Коюнлу, это были в основном конные отряды ополченцев — (мулазимов), созываемые эмирами племен, снабжавшиеся и содержавшиеся за их счет. Армия состояла из двух частей, личной шахской гвардии — шахских курчи, в которую набирались лучшие воины из различных племен, и непосредственно отдельные дружины кызылбашских племен. Воины прежде всего подчинялись своим племенным эмирам, связанные с ним родовой верностью и традициями.

Боевой порядок состоял из центра, левого и правого крыла. Шах обычно командовал центром, в отсутствии шаха, войском командовал один из знатных эмиров. Ещё при Исмаиле I, несмотря на общий иррегулярных характер войска, была создана регулярная шахская гвардия — шахских курчи (телохранителей). При шахе Исмаиле I численность шахских курчи составляла около 3000 человек, при Тахмаспе I его численность возросла до 5000 тысяч. Сами курчи также располагали своей военной свитой — мулазимов, вместе с которыми их численность могла достигать 12000 человек.

Существуют разные оценки численности сефевидской армии до реформ шаха Аббаса I. Так согласно одним данным, первоначально численность армии колебалась от 7000 (военная кампания против ширваншахов) до 40000 (битва при Чалдыране) человек. После Чалдыранской битвы, численность армии была сокращена и достигала численности не более 18000. При шахе Тахмаспе I, согласно данным Винченцо ди Алессандри и Жан-Баттиста Векьетти, общее число сефевидского войска, которое мог выставить шах, не превышало 60000 человек. По сообщению Кази Ахмеда, современника шаха Тахмаспа I, и очевидцы смотра и парада войска, общая мобилизационная способность сефевидского войска составляла 120000 человек, с учётом всего военного потенциала державы. Стоит принять к сведению что шахскому правительству, по разным причинам никогда не удавалось собрать воедино все войска, гарнизоны городов, крепостей, отряды отводимые для охранных и милицейских функций, а также число некомбатантов, таким образом численность выступавшего в поход войска, не могла превышать 60-70000 человек.

Сефевидское войско состояла из двух основных частей, лёгкой и тяжелой кавалерии. Несмотря на устоявшееся мнение об отсутствии огнестрельного оружия у Сефевидов вплоть до реформ шаха Аббаса, таковое в наличие все же имелось. Как сам шах Исмаил, так и Тахмасп, несмотря на все трудности, уделяли значительное внимание внедрению огнестрельного оружия и артиллерии в войсках. Источники упоминают о применении пушек при осаде Баку. При шахе Тахмаспе, источники сообщают о появлении многих видов артиллерийских орудий у Сефевидов — топ, фаранги, зарбзаны, а также отряде аркебузиров, численностью около 3000-4000 человек. Учитывая что данные описания касаются периода малолетства шаха Тахмаспа, то без сомнения это было наследием шаха Исмаила.

Правители Сефевидского государства

1722 — 1729 афганское завоевание.

1778 (фактически 1736) власть перешла к Афшарам.

  • Мухаммед (Абу-ль-Фатх)(претендент 1786)

Сефевидские шахи

Флаги Сефевидского государства

См. также

Напишите отзыв о статье "Сефевидское государство"

Примечания

  1. 1 2 Государство де-юре было возрождено в 1750 году, Керим-хан Зендом, который официально привел к власти шаха Сулеймана II и Исмаила III, объявив себя векилом (регентом) при них. Фактически эти шахи не имели никакой власти, и "царствовали" лишь для легитимизации власти Зендов.
  2. Savory Roger. [books.google.com/books?id=v4Yr4foWFFgC&pg=PA213 Iran Under the Safavids]. — Cambridge University Press, 2007. — P. 213. — ISBN 0-521-04251-8, ISBN 978-0-521-04251-2.
  3. Mazzaoui Michel B. Islamic Culture and Literature in Iran and Central Asia in the early modern period // [books.google.com/books?id=qwwoozMU0LMC&pg=PA86#PPA87,M1 Turko-Persia in Historical Perspective]. — Cambridge University Press, 2002. — P. 86–87. — ISBN 0-521-52291-9, ISBN 978-0-521-52291-5.
  4. И. П. ПЕТРУШЕВСКИЙ. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ В АЗЕРБАЙДЖАНЕ И АРМЕНИИ в XVI — НАЧАЛЕ XIX вв. Обширное государство, называемое в нарративных источниках иногда Ираном, но чаще просто «Кызылбашской державой» (доулэт-и Кызылбаш)
  5. Я. В. ПИГУЛЕВСКАЯ, А. Ю. ЯКУБОВСКИЙ, И. П. ПЕТРУШЕВСКИЙ, Л. В. СТРОЕВА, А. М. БЕЛЕНИЦКИЙ. ИСТОРИЯ ИРАНА С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО КОНЦА XVIII ВЕКА, 1958 Вновь созданное государство стали называть Ираном, как раньше называли иногда и монгольское государство Хулагуидов, но часто называли просто Сефевидсксй или Кызылбашской державой (доулэт-и Кы-зылбаш).
  6. История Востока. — Восточная Литература, 2000. — Т. III. — С. 100. Основанное Исмаилом I Сефевидом (1502—1524) государство чаще всего и называлось Доулет-е Кызылбаш, то есть Кызылбашское государство.
  7. Roger Savory. Iran Under the Safavids
  8. histo И. В. Пигулевская, А. Ю. Якубовский А. Ю., И. П. Петрушевский, Л. В. Строева, А. М. Беленицкий. «История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века». 1958
  9. И. П. ПЕТРУШЕВСКИЙ. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ В АЗЕРБАЙДЖАНЕ И АРМЕНИИ в XVI — НАЧАЛЕ XIX вв.
  10. F. Daftary, «Intellectual Traditions in Islam», I.B.Tauris, 2001. pg 147: «But the origins of the family of Shaykh Safi al-Din go back not to Hijaz but to Kurdistan, from where, seven generations before him, Firuz Shah Zarin-kulah had migrated to Adharbayjan»
  11. Savory. [www.iranicaonline.org/articles/ebn-bazzaz Ebn Bazzaz.] // Encyclopædia Iranica
  12. B. Nikitine. Essai d’analyse du afvat al-Safā. Journal asiatique. Paris. 1957, стр. 386)
  13. Walther Hinz. Irans aufstieg zum nationalstaat im fünfzehnten jahrhundert. Walter de Gruyter & co., 1936
  14. David Ayalon. Gunpowder and Firearms in the Mamluk Kingdom: A Challenge to a Mediaeval Society. Vallentine, Mitchell, 1956. Стр. 109)
  15. Эдмунд Босуорт. «Мусульманские династии» (Перевод с английского и nримечания П. А. Грязневича), страница 226
  16. Zeki Velidi Togan, Sur l’origine des Safavides, в Mélanges Louis Massignon, Institut français de Damas, 1957, стр. 345—357
  17. Shah Isma’il I (1500-24), the founder of the Safavid dynasty of Azeri origin, made the Shi’a branch of Islam the official religion of the kingdom of Persia, thus setting the Azéris firmly apart from the ethnically and linguistically similar Ottoman Turks, who were Sunni Muslims. Eastern Europe, Russia and Central Asia 2003. Europa Publications Staff, Europa Publications, Eur, Imogen Bell, Europa Publications Limited. Taylor & Francis, 2002. ISBN 1-85743-137-5, 9781857431377. Azerbaijan. History by Prof. Tadeusz Swietochowski. p. 104
  18. In the sixteenth century there came into being a great Persian empire. It was founded by an Azeri Turk named Ismail, leader of a religious sect which dated from the early fourteenth century, had long been confined to the Ardabil district of the north-west, and merged with Shi’ism in the mid-fifteenth. Hugh Seton-Watson. Nations and States: An Enquiry Into the Origins of Nations and the Politics of Nationalism. Taylor & Francis, 1977. ISBN 0-416-76810-5, 9780416768107
  19. [www.iranica.com/articles/iran-v1-peoples-survey Encyclopædia Iranica: Iran V. Peoples Of Iran. A General Survey]
    The Azeri Turks are Shiʿites and were founders of the Safavid dynasty.
  20. Roger Savory. Iran Under the Safavids. Cambridge University Press, 2007
  21. Encyclopaedia of Islam. SAFAWIDS. «There seems now to be a consensus among scholars that the Safawid family hailed from Persian Kurdistān, and later moved to Azerbaijan, finally settling in the 5th/11th century at Ardabīl»
  22. Roger M. Savory. «Safavids» in Peter Burke, Irfan Habib, Halil Inalci: «History of Humanity-Scientific and Cultural Development: From the Sixteenth to the Eighteenth Century», Taylor & Francis. 1999. Excerpt from pg 259: «Доказательства, имеющиеся в настоящее время, приводят к уверенности, что семья Сефевидов имеет местное иранское происхождение, а не тюркское, как это иногда утверждают. Скорее всего, семья возникла в Персидском Курдистане, а затем перебралась в Азербайджан, где приняла азербайджанский язык, и в конечном итоге поселилась в маленьком городе Ардебиль где-то в одиннадцатом веке (the present time, it is certain that the Safavid family was of indigenous Iranian stock, and not of Turkish ancestry as it is sometimes claimed. It is probable that the family originated in Persian Kurdistan, and later moved to Azerbaijan, where they adopted the Azari form of Turkish spoken there, and eventually settled in the small town of Ardabil sometimes during the eleventh century.)».
  23. [www.i-u.ru/biblio/archive/pigulevskaja_istorija/06.aspx И. В. Пигулевская, А. Ю. Якубовский А. Ю., И. П. Петрушевский, Л. В. Строева, А. М. Беленицкий. «История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века». 1958]
  24. [www.iranica.com/articles/azerbaijan-x Encyclopædia Iranica: Azerbaijan X. Azeri Literature]
  25. V. Minorsky. «The Poetry of Shah Ismail», Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London, Vol. 10. No. 4, 1942
  26. Д. Тримингэм «Суфийские ордены в исламе».
  27. Д. Тримингэм «Суфийские ордены в исламе» Орден продолжал оставаться крупным тюркским орденом
  28. Д. Тримингэм «Суфийские ордены в исламе» Орден продолжал оставать крупным тюркским орденом, опиравшимся на широкую поддержку в провинциях с тюркским населением.
  29. О. Эфендиев «Азербайджанское государство Сефевидов» Баку. 1981.
  30. Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI - начале XIX вв. — Л., 1949. — С. 48.:
    Тюркские племена афшар и каджар пришли из Средней Азии вместе с монгольскими завоевателями в Иран, в разных местностях которого поселения афшаров и каджаров были разбросаны; в Азербайджане часть этих племен была поселена при Тимуре и Мираншахе.
  31. С. Г. Кляшторный, Т. И. Султанов «Государства и народы Евразийских степей: от древности к Новому времени» "Кызылбаш («красноголовые») так в исторических источниках назывались семь туркменских племен, обитавших на территории Малой Азии и исторического Азербайджана. Эти племена входили в число мюридов и приверженцев суфийского братства Сафавийа. Вскоре после того, как в 1460 г. братство возглавил шайх Хайдар, он, чтобы отличать в сражении своих воинов, создал особый головной убор, получивший название Тадж-и Хайдари («корона/венец Хайдара»). Сторонники Сафавийа носили, плотно натягивая на голову, войлочную или фетровую шапку красного цвета (по преимуществу, но иногда чёрного) с тонким высоким столбиком, венчавшим шапку того же цвета. Они либо обвивали этот столбик белым шелком в 12 складок по числу шиитских имамов, либо наматывали поверх шапки чалму также в 12 складок, доводя её до середины столбика.
  32. 1 2 Н. В. Пигулевская, А. Ю. Якубовский, И. П. Петрушевский, Л. В. Строева, А. М. Беленицкий. История Ирана с древнейших времён до конца XVIII века. — Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1958. Стр. 252. В XV в. главной опорой Сефевидов стали тюркские кочевые племена, говорившие на азербайджанском языке. Они были разного происхождения, большая их часть откочевала в Азербайджан и Иран из Малой Азии, из вражды к османским султанам и их централистской политике. Первоначально таких племен было семь: шамлу, румлу, устаджлу, текели, афшар, каджар и зулькадар.
  33. Азербайджанский язык — статья из Большой советской энциклопедии.
  34. Encyclopaedia iranica // [www.iranicaonline.org/articles/armenia-vi ARMENIA AND IRAN vi. Armeno-Iranian relations in the Islamic period]
  35. Roger Savory «Studies on the history of Ṣafawid Iran». The military aristocracy, the elite, of the Safavid state consisted not of Persians, but of Turcomans.
  36. И. Петрушевский «Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI-начале XIX вв.»
  37. Рустан Рахманалиев «Империя тюрков. Великая цивилизация». Шах Исмаил, желая нейтрализовать узбеков на тот случай, если ему придётся сразиться с османами, принял предложение Бабура, но также с условием: Бабур должен принять шиитский толк ислама. Религиозный фанатизм шаха Исмаила соответствовал его территориальным притязаниям, и шах рассчитывал воспользоваться законными правами Бабура на Самарканд как средством присоединить эту область к своей империи. В обмен на военную помощь Бабур обязывался чеканить монету от имени Исмаила и упоминать в хутбе имя шаха, а поскольку то были два непременных символа суверенности, Бабур, по сути дела, превращался в вассала, управляющего Самаркандом по воле иранского шаха. Но поскольку Бабуру было дозволено чеканить свою монету и упоминать своё имя в хутбе в Кабуле, он, далекий от фанатизма, видимо, решил, что ничего не теряет, возвращаясь хотя бы окольным путём в свой возлюбленный Самарканд, и принял, совершенно неразумно, условия шаха.
  38. 1 2 3 [arxeoloq.az/?p=1332 «Денежная система Сефевидов»]
  39. R. Savory, «Iran under the Safavids»
  40. [www.iranicaonline.org/articles/azerbaijan-vii Encyclopædia Iranica: Azerbaijan VII. The Iranian Language of Azerbaijan] Адари (=азери) утрачивает позиции более быстрыми темпами, чем раньше, так что даже Сефевиды, первоначально ираноязычный клан (как свидетельствует четверостишия шейха Саафи-эль-Дина, их эпонимного предка, и его биография), тюркизировались и приняли тюркский язык в качестве родного. // In this period, under the Qara Qoyunlū and Āq Qoyunlū Turkmen (780—874/1378-1469 and 874—908/1469-1502 respectively), Āḏarī lost ground at a faster pace than before, so that even the Safavids, originally an Iranian-speaking clan (as evidenced by the quatrains of Shaikh Ṣafī-al-dīn, their eponymous ancestor, and by his biography), became Turkified and adopted Turkish as their vernacular.
  41. Mazzaoui Michel B. Islamic Culture and Literature in Iran and Central Asia in the early modern period // Turko-Persia in Historical Perspective. — Cambridge University Press, 2002. — P. 86-87. afavid power with its distinctive Persian-Shi’i culture, however, remained a middle ground between its two mighty Turkish neighbors. The Safavid state, which lasted at least until 1722, was essentially a «Turkish» dynasty, with Azeri Turkish (Azerbaijan being the family’s home base) as the language of the rulers and the court as well as the Qizilbash military establishment. Shah Ismail wrote poetry in Turkish. The administration nevertheless was Persian, and the Persian language was the vehicle of diplomatic correspondence (insha'), of belles-lettres (adab), and of history (tarikh).

Литература

  • Roemer, H. R. (1986). «The Safavid Period». The Cambridge History of Iran, Vol. 6: The Timurid and Safavid Periods. Cambridge: Cambridge University Press
  • Vladimir Minorsky. «The Poetry of Shah Ismail», Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London, Vol. 10. No. 4, 1942
  • Ronald W. Ferrier, «The Arts of Persia». Yale University Press. 1989.
  • [www.iranicaonline.org/articles/safavids Encyclopædia Iranica: Safavid Dynasty]
  • [www.britannica.com/EBchecked/topic/516019/Safavid-dynasty Encyclopaedia Britannica. Ṣafavid Dynasty.]
  • Roger Savory. «Iran Under the Safavids». Cambridge University Press, 2007
  • И. В. Пигулевская, А. Ю. Якубовский А. Ю., И. П. Петрушевский, Л. В. Строева, А. М. Беленицкий. «История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века». 1958
  • [web.archive.org/web/20121209160235/ebooks.preslib.az/pdfbooks/rubooks/petrushevsky.pdf И. П. Петрушевский. «Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв». Ленинград, 1949]

Отрывок, характеризующий Сефевидское государство

Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что Его Величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.
«Я сам знаю, как мы не властны в своих симпатиях и антипатиях, думал князь Андрей, и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву.
В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву.
Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, что он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.
«Он – военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он один и может дать ход ей», думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.
Князь Андрей во время своей, большей частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet [насмешливое прозвище] Силы Андреича и слова: «дядя задаст», относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо) видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.
Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно – страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из за двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.
Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал: «направо, к окну».
Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал cорокалетнего человека с длинной талией, с длинной, коротко обстриженной головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре зелеными тупыми глазами и висячим красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.
– Вы чего просите? – спросил Аракчеев.
– Я ничего не… прошу, ваше сиятельство, – тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него.
– Садитесь, – сказал Аракчеев, – князь Болконский?
– Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку…
– Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, – перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более и более в ворчливо презрительный тон. – Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.
– Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? – сказал учтиво князь Андрей.
– На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, – сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. – Вот! – он подал князю Андрею.
На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего».
– В какой же комитет передана записка? – спросил князь Андрей.
– В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья.
Князь Андрей улыбнулся.
– Я и не желаю.
– Без жалованья членом, – повторил Аракчеев. – Имею честь. Эй, зови! Кто еще? – крикнул он, кланяясь князю Андрею.


Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил старые знакомства особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которых он вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809 м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо – Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования, и Сперанский – главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место.
Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во первых потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во вторых потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет , радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости, и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и все желали его видеть.
На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с той же неопределенной над чем то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра).
– Mon cher, [Дорогой мой,] даже в этом деле вы не минуете Михаил Михайловича. C'est le grand faiseur. [Всё делается им.] Я скажу ему. Он обещался приехать вечером…
– Какое же дело Сперанскому до военных уставов? – спросил князь Андрей.
Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского.
– Мы с ним говорили про вас на днях, – продолжал Кочубей, – о ваших вольных хлебопашцах…
– Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? – сказал Екатерининский старик, презрительно обернувшись на Болконского.
– Маленькое именье ничего не приносило дохода, – отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок.
– Vous craignez d'etre en retard, [Боитесь опоздать,] – сказал старик, глядя на Кочубея.
– Я одного не понимаю, – продолжал старик – кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Всё равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать?
– Те, кто выдержат экзамены, я думаю, – отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь.
– Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему 60 лет, разве он пойдет на экзамены?…
– Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но… – Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку, лет сорока, с большим открытым лбом и необычайной, странной белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его и в душе его что то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание – он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего незначащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса, и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном.
Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил.
Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого он знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств.
Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с той же улыбкой и молча стал смотреть на него.
– Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, – сказал он.
Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся.
– Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель – господин Магницкий, – сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, – и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.
Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.
Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, – этих белых, пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.
Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским.
– Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, – сказал он, кротко презрительно улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. – Я вас знаю давно: во первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и пересуды.
– Да, – сказал князь Андрей, – отец не хотел, чтобы я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов.
– Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную справедливость.
– Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях… – сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека.
– Основание для личного честолюбия может быть, – тихо вставил свое слово Сперанский.
– Отчасти и для государства, – сказал князь Андрей.
– Как вы разумеете?… – сказал Сперанский, тихо опустив глаза.
– Я почитатель Montesquieu, – сказал князь Андрей. – И его мысль о том, что le рrincipe des monarchies est l'honneur, me parait incontestable. Certains droits еt privileges de la noblesse me paraissent etre des moyens de soutenir ce sentiment. [основа монархий есть честь, мне кажется несомненной. Некоторые права и привилегии дворянства мне кажутся средствами для поддержания этого чувства.]
Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.
– Si vous envisagez la question sous ce point de vue, [Если вы так смотрите на предмет,] – начал он, с очевидным затруднением выговаривая по французски и говоря еще медленнее, чем по русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l'honneur, не может поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l'honneur, есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его.
Доводы его были сжаты, просты и ясны.
Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Legion d'honneur [Ордену почетного легиона] великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.
– Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, – сказал князь Андрей: – всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.
– Но вы им не хотели воспользоваться, князь, – сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. – Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, – прибавил он, – то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. – Он, закрыв глаза, поклонился, и a la francaise, [на французский манер,] не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.


Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых визитов или rendez vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» или: «Они этого не могут понять…» и всё с таким выраженьем, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, что они и кто мы ».
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, что я думаю и всё то, во что я верю? И этот то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 150 лет, стоит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. – И вот и всё, за что государство заплатило миллионы! – сказал он.
– Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.
– Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus, [заколдованный круг,] из которого надо выйти усилием.

Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления вагонов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощью Code Napoleon и Justiniani, [Кодекса Наполеона и Юстиниана,] работал над составлением отдела: Права лиц.


Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устроивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге. Жизнь его между тем шла по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.
В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте.
Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя 20–30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещает отдать всё свое имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться.
Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей, сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова. Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.
Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его.
К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Виларский и даже великий мастер главной ложи.
К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдениям Пьера, ни во что не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе.
Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своей деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена.

Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухий успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось, что он что то скрывает и готовит.
Назначено было торжественное заседание ложи 2 го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь.
– Любезные братья, – начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. – Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства – нужно действовать… действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. – Пьер взял свою тетрадь и начал читать.
«Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу.
«Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много – нынешние политические учреждения. Что же делать при таковом положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?… Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания, потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.
«Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть – нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать всё, кроме того только, что препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.
«Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворять своим страстям в пределах добродетели, и чтобы наш орден доставлял к тому средства.
«Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся – тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества».
Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухому замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.


На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.
В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.
В конце письма она извещала его, что на днях приедет в Петербург из за границы.
Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.
В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничто в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.
«Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», думал он. – Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?
Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем.
«Москва, 17 го ноября.
Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: – Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели – любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать – нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2 го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».
«Петербург, 23 го ноября.
«Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».


Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза – графа Румянцева и Caulaincourt'a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У нее бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.
Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, сказал про нее: «C'est un superbe animal». [Это прекрасное животное.] Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию
«d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle». [прелестной женщины, столь же умной, сколько красивой.] Известный рrince de Ligne [князь де Линь] писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots [словечки], чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.
Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur [большой барин], никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своей противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном. Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в театр, со всеми был знаком, всем был одинаково рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l'ambassade [служащие при посольстве], шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке муже de la femme la plus distinguee de Petersbourg [самой замечательной женщины в Петербурге] уже так установилось, что никто не принимал au serux [всерьез] его выходок.
В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был после возвращения Элен из Эрфурта, самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page [мой паж] и обращалась с ним как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с особенной, достойной и грустной почтительностию. Этот оттенок почтительности тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления во первых тем, что он не был мужем своей жены, во вторых тем, что он не позволял себе подозревать.
– Нет, теперь сделавшись bas bleu [синим чулком], она навсегда отказалась от прежних увлечений, – говорил он сам себе. – Не было примера, чтобы bas bleu имели сердечные увлечения, – повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно), физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.
– Такая странная антипатия, – думал Пьер, – а прежде он мне даже очень нравился.
В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за всё это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям.


Он продолжал свой дневник, и вот что он писал в нем за это время:
«24 ro ноября.
«Встал в восемь часов, читал Св. Писание, потом пошел к должности (Пьер по совету благодетеля поступил на службу в один из комитетов), возвратился к обеду, обедал один (у графини много гостей, мне неприятных), ел и пил умеренно и после обеда списывал пиесы для братьев. Ввечеру сошел к графине и рассказал смешную историю о Б., и только тогда вспомнил, что этого не должно было делать, когда все уже громко смеялись.
«Ложусь спать с счастливым и спокойным духом. Господи Великий, помоги мне ходить по стезям Твоим, 1) побеждать часть гневну – тихостью, медлением, 2) похоть – воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отлучать себя от а) государственных дел службы, b) от забот семейных, с) от дружеских сношений и d) экономических занятий».
«27 го ноября.
«Встал поздно и проснувшись долго лежал на постели, предаваясь лени. Боже мой! помоги мне и укрепи меня, дабы я мог ходить по путям Твоим. Читал Св. Писание, но без надлежащего чувства. Пришел брат Урусов, беседовали о суетах мира. Рассказывал о новых предначертаниях государя. Я начал было осуждать, но вспомнил о своих правилах и слова благодетеля нашего о том, что истинный масон должен быть усердным деятелем в государстве, когда требуется его участие, и спокойным созерцателем того, к чему он не призван. Язык мой – враг мой. Посетили меня братья Г. В. и О., была приуготовительная беседа для принятия нового брата. Они возлагают на меня обязанность ритора. Чувствую себя слабым и недостойным. Потом зашла речь об объяснении семи столбов и ступеней храма. 7 наук, 7 добродетелей, 7 пороков, 7 даров Святого Духа. Брат О. был очень красноречив. Вечером совершилось принятие. Новое устройство помещения много содействовало великолепию зрелища. Принят был Борис Друбецкой. Я предлагал его, я и был ритором. Странное чувство волновало меня во всё время моего пребывания с ним в темной храмине. Я застал в себе к нему чувство ненависти, которое я тщетно стремлюсь преодолеть. И потому то я желал бы истинно спасти его от злого и ввести его на путь истины, но дурные мысли о нем не оставляли меня. Мне думалось, что его цель вступления в братство состояла только в желании сблизиться с людьми, быть в фаворе у находящихся в нашей ложе. Кроме тех оснований, что он несколько раз спрашивал, не находится ли в нашей ложе N. и S. (на что я не мог ему отвечать), кроме того, что он по моим наблюдениям не способен чувствовать уважения к нашему святому Ордену и слишком занят и доволен внешним человеком, чтобы желать улучшения духовного, я не имел оснований сомневаться в нем; но он мне казался неискренним, и всё время, когда я стоял с ним с глазу на глаз в темной храмине, мне казалось, что он презрительно улыбается на мои слова, и хотелось действительно уколоть его обнаженную грудь шпагой, которую я держал, приставленною к ней. Я не мог быть красноречив и не мог искренно сообщить своего сомнения братьям и великому мастеру. Великий Архитектон природы, помоги мне находить истинные пути, выводящие из лабиринта лжи».
После этого в дневнике было пропущено три листа, и потом было написано следующее:
«Имел поучительный и длинный разговор наедине с братом В., который советовал мне держаться брата А. Многое, хотя и недостойному, мне было открыто. Адонаи есть имя сотворившего мир. Элоим есть имя правящего всем. Третье имя, имя поизрекаемое, имеющее значение Всего . Беседы с братом В. подкрепляют, освежают и утверждают меня на пути добродетели. При нем нет места сомнению. Мне ясно различие бедного учения наук общественных с нашим святым, всё обнимающим учением. Науки человеческие всё подразделяют – чтобы понять, всё убивают – чтобы рассмотреть. В святой науке Ордена всё едино, всё познается в своей совокупности и жизни. Троица – три начала вещей – сера, меркурий и соль. Сера елейного и огненного свойства; она в соединении с солью, огненностью своей возбуждает в ней алкание, посредством которого притягивает меркурий, схватывает его, удерживает и совокупно производит отдельные тела. Меркурий есть жидкая и летучая духовная сущность – Христос, Дух Святой, Он».
«3 го декабря.
«Проснулся поздно, читал Св. Писание, но был бесчувствен. После вышел и ходил по зале. Хотел размышлять, но вместо того воображение представило одно происшествие, бывшее четыре года тому назад. Господин Долохов, после моей дуэли встретясь со мной в Москве, сказал мне, что он надеется, что я пользуюсь теперь полным душевным спокойствием, несмотря на отсутствие моей супруги. Я тогда ничего не отвечал. Теперь я припомнил все подробности этого свидания и в душе своей говорил ему самые злобные слова и колкие ответы. Опомнился и бросил эту мысль только тогда, когда увидал себя в распалении гнева; но недостаточно раскаялся в этом. После пришел Борис Друбецкой и стал рассказывать разные приключения; я же с самого его прихода сделался недоволен его посещением и сказал ему что то противное. Он возразил. Я вспыхнул и наговорил ему множество неприятного и даже грубого. Он замолчал и я спохватился только тогда, когда было уже поздно. Боже мой, я совсем не умею с ним обходиться. Этому причиной мое самолюбие. Я ставлю себя выше его и потому делаюсь гораздо его хуже, ибо он снисходителен к моим грубостям, а я напротив того питаю к нему презрение. Боже мой, даруй мне в присутствии его видеть больше мою мерзость и поступать так, чтобы и ему это было полезно. После обеда заснул и в то время как засыпал, услыхал явственно голос, сказавший мне в левое ухо: – „Твой день“.
«Я видел во сне, что иду я в темноте, и вдруг окружен собаками, но иду без страха; вдруг одна небольшая схватила меня за левое стегно зубами и не выпускает. Я стал давить ее руками. И только что я оторвал ее, как другая, еще большая, стала грызть меня. Я стал поднимать ее и чем больше поднимал, тем она становилась больше и тяжеле. И вдруг идет брат А. и взяв меня под руку, повел с собою и привел к зданию, для входа в которое надо было пройти по узкой доске. Я ступил на нее и доска отогнулась и упала, и я стал лезть на забор, до которого едва достигал руками. После больших усилий я перетащил свое тело так, что ноги висели на одной, а туловище на другой стороне. Я оглянулся и увидал, что брат А. стоит на заборе и указывает мне на большую аллею и сад, и в саду большое и прекрасное здание. Я проснулся. Господи, Великий Архитектон природы! помоги мне оторвать от себя собак – страстей моих и последнюю из них, совокупляющую в себе силы всех прежних, и помоги мне вступить в тот храм добродетели, коего лицезрения я во сне достигнул».
«7 го декабря.
«Видел сон, будто Иосиф Алексеевич в моем доме сидит, я рад очень, и желаю угостить его. Будто я с посторонними неумолчно болтаю и вдруг вспомнил, что это ему не может нравиться, и желаю к нему приблизиться и его обнять. Но только что приблизился, вижу, что лицо его преобразилось, стало молодое, и он мне тихо что то говорит из ученья Ордена, так тихо, что я не могу расслышать. Потом, будто, вышли мы все из комнаты, и что то тут случилось мудреное. Мы сидели или лежали на полу. Он мне что то говорил. А мне будто захотелось показать ему свою чувствительность и я, не вслушиваясь в его речи, стал себе воображать состояние своего внутреннего человека и осенившую меня милость Божию. И появились у меня слезы на глазах, и я был доволен, что он это приметил. Но он взглянул на меня с досадой и вскочил, пресекши свой разговор. Я обробел и спросил, не ко мне ли сказанное относилось; но он ничего не отвечал, показал мне ласковый вид, и после вдруг очутились мы в спальне моей, где стоит двойная кровать. Он лег на нее на край, и я будто пылал к нему желанием ласкаться и прилечь тут же. И он будто у меня спрашивает: „Скажите по правде, какое вы имеете главное пристрастие? Узнали ли вы его? Я думаю, что вы уже его узнали“. Я, смутившись сим вопросом, отвечал, что лень мое главное пристрастие. Он недоверчиво покачал головой. И я ему, еще более смутившись, отвечал, что я, хотя и живу с женою, по его совету, но не как муж жены своей. На это он возразил, что не должно жену лишать своей ласки, дал чувствовать, что в этом была моя обязанность. Но я отвечал, что я стыжусь этого, и вдруг всё скрылось. И я проснулся, и нашел в мыслях своих текст Св. Писания: Живот бе свет человеком, и свет во тме светит и тма его не объят . Лицо у Иосифа Алексеевича было моложавое и светлое. В этот день получил письмо от благодетеля, в котором он пишет об обязанностях супружества».
«9 го декабря.
«Видел сон, от которого проснулся с трепещущимся сердцем. Видел, будто я в Москве, в своем доме, в большой диванной, и из гостиной выходит Иосиф Алексеевич. Будто я тотчас узнал, что с ним уже совершился процесс возрождения, и бросился ему на встречу. Я будто его целую, и руки его, а он говорит: „Приметил ли ты, что у меня лицо другое?“ Я посмотрел на него, продолжая держать его в своих объятиях, и будто вижу, что лицо его молодое, но волос на голове нет, и черты совершенно другие. И будто я ему говорю: „Я бы вас узнал, ежели бы случайно с вами встретился“, и думаю между тем: „Правду ли я сказал?“ И вдруг вижу, что он лежит как труп мертвый; потом понемногу пришел в себя и вошел со мной в большой кабинет, держа большую книгу, писанную, в александрийский лист. И будто я говорю: „это я написал“. И он ответил мне наклонением головы. Я открыл книгу, и в книге этой на всех страницах прекрасно нарисовано. И я будто знаю, что эти картины представляют любовные похождения души с ее возлюбленным. И на страницах будто я вижу прекрасное изображение девицы в прозрачной одежде и с прозрачным телом, возлетающей к облакам. И будто я знаю, что эта девица есть ничто иное, как изображение Песни песней. И будто я, глядя на эти рисунки, чувствую, что я делаю дурно, и не могу оторваться от них. Господи, помоги мне! Боже мой, если это оставление Тобою меня есть действие Твое, то да будет воля Твоя; но ежели же я сам причинил сие, то научи меня, что мне делать. Я погибну от своей развратности, буде Ты меня вовсе оставишь».


Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне.
Несмотря на то, что Николай Ростов, твердо держась своего намерения, продолжал темно служить в глухом полку, расходуя сравнительно мало денег, ход жизни в Отрадном был таков, и в особенности Митенька так вел дела, что долги неудержимо росли с каждым годом. Единственная помощь, которая очевидно представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места; искать места и вместе с тем, как он говорил, в последний раз потешить девчат.
Вскоре после приезда Ростовых в Петербург, Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято.
Несмотря на то, что в Москве Ростовы принадлежали к высшему обществу, сами того не зная и не думая о том, к какому они принадлежали обществу, в Петербурге общество их было смешанное и неопределенное. В Петербурге они были провинциалы, до которых не спускались те самые люди, которых, не спрашивая их к какому они принадлежат обществу, в Москве кормили Ростовы.
Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве, и на их ужинах сходились самые разнообразные лица: соседи по Отрадному, старые небогатые помещики с дочерьми и фрейлина Перонская, Пьер Безухов и сын уездного почтмейстера, служивший в Петербурге. Из мужчин домашними людьми в доме Ростовых в Петербурге очень скоро сделались Борис, Пьер, которого, встретив на улице, затащил к себе старый граф, и Берг, который целые дни проводил у Ростовых и оказывал старшей графине Вере такое внимание, которое может оказывать молодой человек, намеревающийся сделать предложение.
Берг недаром показывал всем свою раненую в Аустерлицком сражении правую руку и держал совершенно не нужную шпагу в левой. Он так упорно и с такою значительностью рассказывал всем это событие, что все поверили в целесообразность и достоинство этого поступка, и Берг получил за Аустерлиц две награды.
В Финляндской войне ему удалось также отличиться. Он поднял осколок гранаты, которым был убит адъютант подле главнокомандующего и поднес начальнику этот осколок. Так же как и после Аустерлица, он так долго и упорно рассказывал всем про это событие, что все поверили тоже, что надо было это сделать, и за Финляндскую войну Берг получил две награды. В 19 м году он был капитан гвардии с орденами и занимал в Петербурге какие то особенные выгодные места.
Хотя некоторые вольнодумцы и улыбались, когда им говорили про достоинства Берга, нельзя было не согласиться, что Берг был исправный, храбрый офицер, на отличном счету у начальства, и нравственный молодой человек с блестящей карьерой впереди и даже прочным положением в обществе.
Четыре года тому назад, встретившись в партере московского театра с товарищем немцем, Берг указал ему на Веру Ростову и по немецки сказал: «Das soll mein Weib werden», [Она должна быть моей женой,] и с той минуты решил жениться на ней. Теперь, в Петербурге, сообразив положение Ростовых и свое, он решил, что пришло время, и сделал предложение.
Предложение Берга было принято сначала с нелестным для него недоумением. Сначала представилось странно, что сын темного, лифляндского дворянина делает предложение графине Ростовой; но главное свойство характера Берга состояло в таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень хорошо. Притом же дела Ростовых были очень расстроены, чего не мог не знать жених, а главное, Вере было 24 года, она выезжала везде, и, несмотря на то, что она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения. Согласие было дано.
– Вот видите ли, – говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья. – Вот видите ли, я всё это сообразил, и я бы не женился, ежели бы не обдумал всего, и это почему нибудь было бы неудобно. А теперь напротив, папенька и маменька мои теперь обеспечены, я им устроил эту аренду в Остзейском крае, а мне прожить можно в Петербурге при моем жалованьи, при ее состоянии и при моей аккуратности. Прожить можно хорошо. Я не из за денег женюсь, я считаю это неблагородно, но надо, чтоб жена принесла свое, а муж свое. У меня служба – у нее связи и маленькие средства. Это в наше время что нибудь такое значит, не так ли? А главное она прекрасная, почтенная девушка и любит меня…
Берг покраснел и улыбнулся.
– И я люблю ее, потому что у нее характер рассудительный – очень хороший. Вот другая ее сестра – одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума нет того, и эдакое, знаете?… Неприятно… А моя невеста… Вот будете приходить к нам… – продолжал Берг, он хотел сказать обедать, но раздумал и сказал: «чай пить», и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое, маленькое колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастьи.
Подле первого чувства недоуменья, возбужденного в родителях предложением Берга, в семействе водворилась обычная в таких случаях праздничность и радость, но радость была не искренняя, а внешняя. В чувствах родных относительно этой свадьбы были заметны замешательство и стыдливость. Как будто им совестно было теперь за то, что они мало любили Веру, и теперь так охотно сбывали ее с рук. Больше всех смущен был старый граф. Он вероятно не умел бы назвать того, что было причиной его смущенья, а причина эта была его денежные дела. Он решительно не знал, что у него есть, сколько у него долгов и что он в состоянии будет дать в приданое Вере. Когда родились дочери, каждой было назначено по 300 душ в приданое; но одна из этих деревень была уж продана, другая заложена и так просрочена, что должна была продаваться, поэтому отдать имение было невозможно. Денег тоже не было.
Берг уже более месяца был женихом и только неделя оставалась до свадьбы, а граф еще не решил с собой вопроса о приданом и не говорил об этом с женою. Граф то хотел отделить Вере рязанское именье, то хотел продать лес, то занять денег под вексель. За несколько дней до свадьбы Берг вошел рано утром в кабинет к графу и с приятной улыбкой почтительно попросил будущего тестя объявить ему, что будет дано за графиней Верой. Граф так смутился при этом давно предчувствуемом вопросе, что сказал необдуманно первое, что пришло ему в голову.
– Люблю, что позаботился, люблю, останешься доволен…
И он, похлопав Берга по плечу, встал, желая прекратить разговор. Но Берг, приятно улыбаясь, объяснил, что, ежели он не будет знать верно, что будет дано за Верой, и не получит вперед хотя части того, что назначено ей, то он принужден будет отказаться.
– Потому что рассудите, граф, ежели бы я теперь позволил себе жениться, не имея определенных средств для поддержания своей жены, я поступил бы подло…
Разговор кончился тем, что граф, желая быть великодушным и не подвергаться новым просьбам, сказал, что он выдает вексель в 80 тысяч. Берг кротко улыбнулся, поцеловал графа в плечо и сказал, что он очень благодарен, но никак не может теперь устроиться в новой жизни, не получив чистыми деньгами 30 тысяч. – Хотя бы 20 тысяч, граф, – прибавил он; – а вексель тогда только в 60 тысяч.
– Да, да, хорошо, – скороговоркой заговорил граф, – только уж извини, дружок, 20 тысяч я дам, а вексель кроме того на 80 тысяч дам. Так то, поцелуй меня.


Наташе было 16 лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом после того, как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что всё, что было прежде, – было ребячество, про которое не стоило и говорить, и которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души, вопрос о том, было ли обязательство к Борису шуткой или важным, связывающим обещанием, мучил ее.
С самых тех пор, как Борис в 1805 году из Москвы уехал в армию, он не видался с Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но ни разу не был у Ростовых.
Наташе приходило иногда к голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее подтверждались тем грустным тоном, которым говаривали о нем старшие:
– В нынешнем веке не помнят старых друзей, – говорила графиня вслед за упоминанием о Борисе.
Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя как то особенно достойно, и всякий раз восторженно и благодарно говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.
Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей, и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого он вполне пользовался, и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его приезде, она раскрасневшись почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковой улыбкой.
Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными, блестящими из под локон глазами и с отчаянным, детским смехом, которую он знал 4 года тому назад, и потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился, и лицо его выразило восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу.
– Что, узнаешь свою маленькую приятельницу шалунью? – сказала графиня. Борис поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшей в ней переменой.
– Как вы похорошели!
«Еще бы!», отвечали смеющиеся глаза Наташи.
– А папа постарел? – спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее.
Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса, всё это было самое модное и сomme il faut [вполне порядочно]. Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правой рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткой насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS.
Наташа сидела всё время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот всё больше и больше, и беспокоил, и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и прерывался в рассказах. Он просидел не больше 10 минут и встал, раскланиваясь. Всё те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него. После первого своего посещения, Борис сказал себе, что Наташа для него точно так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней – девушке почти без состояния, – была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, нo, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было объясниться с Наташей, сказать ей, что всё старое должно быть забыто, что, несмотря на всё… она не может быть его женой, что у него нет состояния, и ее никогда не отдадут за него. Но ему всё не удавалось и неловко было приступить к этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по замечанию матери и Сони, казалась по старому влюбленной в Бориса. Она пела ему его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, что намерен был сказать, сам не зная, что он делал и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и всё таки целые дни проводил у Ростовых.


Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и крехтя, в ночном чепце и кофточке, без накладных буклей, и с одним бедным пучком волос, выступавшим из под белого, коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала свою последнюю молитву: «Неужели мне одр сей гроб будет?» Молитвенное настроение ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежала к кровати, быстро скользнув одной маленькой ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был высокий, перинный, с пятью всё уменьшающимися подушками. Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то взглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой, улыбнулась своей доброй, слабой улыбкой.
– Ну, ну, ну, – сказала мать.
– Мама, можно поговорить, да? – сказала Hаташa. – Ну, в душку один раз, ну еще, и будет. – И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко.
– Ну, об чем же нынче? – сказала мать, устроившись на подушках и подождав, пока Наташа, также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение.
Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были одним из любимейших наслаждений матери и дочери.
– Об чем же нынче? А мне нужно тебе сказать…
Наташа закрыла рукою рот матери.
– О Борисе… Я знаю, – сказала она серьезно, – я затем и пришла. Не говорите, я знаю. Нет, скажите! – Она отпустила руку. – Скажите, мама. Он мил?
– Наташа, тебе 16 лет, в твои года я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил. Он очень мил, и я его люблю как сына, но что же ты хочешь?… Что ты думаешь? Ты ему совсем вскружила голову, я это вижу…
Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати, так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню своей особенностью серьезного и сосредоточенного выражения.
Наташа слушала и соображала.
– Ну так что ж? – сказала она.
– Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Что ты хочешь от него? Ты знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж.
– Отчего? – не переменяя положения, сказала Наташа.
– Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня… оттого, что ты и сама не любишь его.
– А почему вы знаете?
– Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.
– А если я хочу… – сказала Наташа.
– Перестань говорить глупости, – сказала графиня.
– А если я хочу…
– Наташа, я серьезно…
Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять повернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом приговаривая: «январь, февраль, март, апрель, май».
– Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, – сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из за этого созерцания, казалось, забыла всё, что она хотела сказать.
– Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
– Сходит? – повторила Наташа.
– Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin…
– Знаю – Кирилла Матвеич, да ведь он старик?
– Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить…
– Отчего же не надо, коли ему хочется?
– Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
– Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! – говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
– Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. – Наташа улыбаясь поглядела на мать.
– Не замуж, а так , – повторила она.
– Как же это, мой друг?
– Да так . Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а… так .
– Так, так, – повторила графиня и, трясясь всем своим телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом.
– Полноте смеяться, перестаньте, – закричала Наташа, – всю кровать трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья… Постойте… – Она схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца – июнь, и продолжала целовать июль, август на другой руке. – Мама, а он очень влюблен? Как на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе – он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимаете?…Узкий, знаете, серый, светлый…
– Что ты врешь! – сказала графиня.
Наташа продолжала:
– Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял… Безухий – тот синий, темно синий с красным, и он четвероугольный.
– Ты и с ним кокетничаешь, – смеясь сказала графиня.
– Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно синий с красным, как вам растолковать…
– Графинюшка, – послышался голос графа из за двери. – Ты не спишь? – Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.
Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может понять всего, что она понимает, и что в ней есть.
«Соня?» подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромной косой. «Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николеньку и больше ничего знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», – продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Всё, всё в ней есть, – продолжал этот мужчина, – умна необыкновенно, мила и потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, – плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по другому.

На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.


31 го декабря, накануне нового 1810 года, le reveillon [ночной ужин], был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.
– Государь?… Нет, министр… принц… посланник… Разве не видишь перья?… – говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одевания.
Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не устроится всё так, как было нужно.
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque [по гречески].
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
– Не так, не так, Соня, – сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. – Не так бант, поди сюда. – Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
– Позвольте, барышня, нельзя так, – говорила горничная, державшая волоса Наташи.
– Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
– Скоро ли вы? – послышался голос графини, – уж десять сейчас.
– Сейчас, сейчас. – А вы готовы, мама?
– Только току приколоть.
– Не делайте без меня, – крикнула Наташа: – вы не сумеете!
– Да уж десять.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке всё дымковое платье.
– Мавруша, скорее, голубушка!
– Дайте наперсток оттуда, барышня.
– Скоро ли, наконец? – сказал граф, входя из за двери. – Вот вам духи. Перонская уж заждалась.
– Готово, барышня, – говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала.
Наташа стала надевать платье.
– Сейчас, сейчас, не ходи, папа, – крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.
– Ах, папа, ты как хорош, прелесть! – сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.
– Позвольте, барышня, позвольте, – говорила девушка, стоя на коленях, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
– Воля твоя! – с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, – воля твоя, опять длинно!
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
– Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, – сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.
– Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, – сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.
– Уу! моя красавица! – закричал граф, – лучше вас всех!… – Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
– Мама, больше на бок току, – проговорила Наташа. – Я переколю, и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.
– Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата…
– Ничего, заметаю, не видно будет, – говорила Дуняша.
– Красавица, краля то моя! – сказала из за двери вошедшая няня. – А Сонюшка то, ну красавицы!…
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых.
Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.


Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.
В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И эта то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий – оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «charme de vous voir», [в восхищении, что вижу вас,] так же встретили и Ростовых с Перонской.
Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
– Charmante! [Очаровательна!] – сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.