Симеон Верхотурский

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Симеон Верхотурский

Икона «Симеон Верхотурский в молении Спасу», 1903 год
Рождение

ок. 1607

Смерть

1642(1642)

Почитается

в Русской православной церкви

Прославлен

1694

В лике

праведных

Главная святыня

мощи в Верхотурском Николаевском монастыре

День памяти

12 (25) мая, 10 (23) июня, 12 (25) сентября, 18 (31) декабря, 29 января (11 февраля)

Категория на Викискладе

Симеон Верхотурский (Симеон Меркушинский; ок. 16071642) — святой Русской православной церкви, почитается в лике праведных. Память совершается: 18 (31) декабря — день прославления), 12 (25) сентября — первое перенесение мощей, 12 (25) мая — второе перенесение мощей, 29 января (11 февраля) — Собор Екатеринбургских святых и 10 (23) июняСобор Сибирских святых.

Симеон Верхотурский почитается как небесный покровитель уральской земли[1].





Жизнеописание

Сведения о жизни Симеона очень краткие и известны только из его жития, составленного в конце XVII века на основе рассказов его современников — «Повесть известная и свидетельствованная о проявлении честных мощей и отчасти сказание о чудесах святаго и праведнаго Симеона новаго сибирскаго чудотворца». Составил эту повесть митрополит Тобольский и Сибирский Игнатий после того, как освидетельствовал в 1695 году обретенные мощи праведника.

Согласно житию, Симеон родился в знатной боярской семье в Европейской России. После смерти родителей в Смутное время пришёл на Урал и сначала поселился в Верхотурье. В 1620 году перебрался в село Меркушино (около 53 км от Верхотурья). Именно в Меркушине и его окрестностях он провёл бо́льшую часть жизни, скрывая своё происхождение. Главной чертой его христианского подвига было «социальное опрощение»[2].

В селе посещал местную деревянную церковь святого Архангела Михаила. В десяти верстах от Меркушина, на берегу реки Туры, Симеон летом уединялся для молитвы, добывая себе пропитание рыбной ловлей. Зимой он занимался пошивом шуб для крестьян в сёлах Верхотурского уезда. Отличался нестяжанием, и чтобы не получать платы оставлял одежду недошитой и уходил из села. Проповедовал покорность и ещё при жизни заслужил подвижничеством и честностью славу праведного. Праведный Симеон явил собою новый тип святости — «опрощения».

Вёл проповедь христианства среди вогулов. Скончался в Меркушине в 1642 году и был похоронен на кладбище при церкви.

Обретение мощей

В 1692 году гроб Симеона поднялся из могилы, так что в нём стали видны его останки. Местные жители расценили это как признак святости умершего, но его имя вспомнить не смогли. После этого появляются сообщения о чудесных исцелениях, связанных с Симеоном (в основном исцеление кожных заболеваний с помощью земли из могилы святого). В 1693 году в Меркушино Сибирским архиереем был направлен клирик Матфей для изучения сообщений о чудесах. Он сделал сообщение митрополиту и дал указание построить над могилой небольшой голбец.

18 декабря 1694 года по указанию митрополита Сибирского и Тобольского Игнатия игуменом Далматовского монастыря Исааком с прочими клириками было совершено освидетельствование мощей и опрос о имевших место исцелениях. На следующий день в Меркушино прибыл сам митрополит, но выслушав донесение Исаака, что «в гробе нашли совершенно целое тело, исключая истлевших пальцев у одной руки и платья, и что при свидетельствовании они ощутили от тела благовонный запах», отнёсся к данному факту скептически[3]. Житие сообщает, что после этого у митрополита заболел глаз и он, решив, что это кара за его сомнение, сам освидетельствовал мощи. В гробе, поднятом из могилы, были найдены костные останки, плотно покрытые плотью, и истлевшая одежда. Игнатий объявил их нетленными, а затем, по сообщению жития, во сне получил откровение об имени святого и повелел именовать его новоявленным угодником Божиим праведным Симеоном. 30 декабря 1694 года Игнатий вновь посетил Меркушино, вторично освидетельствовал мощи, перенёс их в церковь и покрыл гроб шёлковой пеленой, а также дал указание собрать сведения о жизни святого. На их основе было составлено житие и акафист праведного Симеона.

Почитание

12 сентября 1704 года мощи Симеона из Меркушино с разрешения митрополита Филофея (Лещинского) были перенесены в Николаевский монастырь города Верхотурье, где их поместили в монастырской церкви у правого клироса. С перенесением мощей предание связывает чудесную остановку крестного хода по молитве хромого юродивого Космы, желавшего отдохнуть[4]. В 1716 году церковь была уничтожена при пожаре, но рака с мощами не пострадала. В 1838 году после восстановления храма её установили в приделе Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, который в 1863 году был переименован во имя святого праведного Симеона Верхотурского. Почитали и место погребения Симеона в селе Меркушино, из которого забил родник. Над ним в 1808 году вместо деревянной часовни возвели новую каменную.

В Екатеринбурге в 1886 году было организовано Братство святого праведного Симеона, Верхотурского чудотворца, имевшее целями духовное просвещения[5]. При нём в 1901 году был образован миссионерский фонд для поддержки обездоленных и лиц, вернувшихся из раскола и сектантства[6].

Мощи святого привлекали в монастырь многочисленных паломников число которых в начале XX века достигало 60 000 человек в год[7]. В связи с этим в 1913 году в Николаевском монастыре был построен Крестовоздвиженский собор, рассчитанный на 8-10 тысяч человек. Освящение собора и перенос в него мощей уральского праведника состоялось 11 сентября 1913 года, когда отмечалось 300-летие династии Романовых. В этот день в монастырь пришла телеграмма из Ливадии, от царской семьи[8]:

Верхотурье. Николаевский монастырь
Настоятелю о. Ксенофонту

От души приветствуем Вас и братию с высокоторжественным днём освящения нового храма, дорогой нашему сердцу обители и с завтрашним великим праздником. Просим ваших молитв перед ракой Преподобного.

Николай. Анастасия

В 1914 году императорской семьёй была пожертвована резная серебряная сень для раки с мощами Симеона. Её торжественно перенесли из Екатеринбурга в Верхотурье крестным ходом, который продолжался 20 дней. В нём приняли участие несколько тысяч паломников, прошедших пешком более 350 километров[7]. 27 мая мощи Симеона Верхотурского были торжественно перенесены из Николаевского храма в Крестовоздвиженский собор Николаевского монастыря.

Вскрытие, изъятие и возвращение мощей

После Октябрьской революции власть в Верхотурье перешла к большевикам и 17 августа 1918 года по требованию председателя Чрезвычайной следственной комиссии А. В. Сабурова было проведено первое вскрытие мощей праведного Симеона. Примирительная позиция настоятеля Николаевского монастыря архимандрита Ксенофонта (Медведева) позволила избежать эксцессов со стороны верующих, возмущённых кощунством, и вскрытие ограничилось только снятием с мощей покровов[9][10]. В сентябре 1918 года город перешёл под контроль армии Колчака.

В июне 1919 года Белая армия начала своё отступление из Верхотурья. Архимандрит Ксенофонт принял решение об эвакуации насельников вместе с белогвардейцами. Церковные ценности и реликвии, включая мощи Симеона Верхотурского, были спрятаны в монастыре и в его скиту, с собой монахи забрали только серебряную раку из-под мощей[9]. Сам архимандрит не смог далеко уехать от монастыря, как он позднее писал «какие-то хулиганы из белых солдат, невзирая на мой чин архимандрита, моих лошадей отобрали, оставив свои клячи, на которых ехать было невозможно». Путь с ракой продолжили семь монахов во главе с игуменом Аверкием, но на границе Ирбитского уезда, видя, что белогвардейцам нет дела до них, остановились в Красносельском женском монастыре, а в феврале 1920 года вернулись вместе с ракой в Верхотурье, находившееся под контролем советских властей.

25 сентября 1920 года в день памяти Симеона Верхотурского в монастыре собралось до 15 тысяч паломников и в этот день в рамках советской антирелигиозной компании состоялось вскрытие раки с мощами праведного Симеона. В ходе вскрытия толпа верующих была взволнована и её успокоил архимандрит Ксенофонт, который объяснил верующим, что вскрытие мощей не нарушит их святость, и вместе с братией вынес раку из церкви, открыл её и выложил мощи на стол[9]. Через два часа после этого было получено разрешение вернуть мощи на прежнее место, но драгоценную раку изъяли в пользу голодающих[11]. 2 июня 1924 года мощи обследовала комиссия облздравотдела и, найдя обряд приложения к мощам негигиеничным, опечатала гроб и строго ограничила к нему доступ[11]. 30 мая 1929 года мощи изъяли из монастыря и передали в Тагильский музей для антирелигиозной работы[12]. Однако в 1935 году в журнале «Советское краеведение» был опубликован материал о состоянии этой музейной экспозиции:

Слабо оформлен и антирелигиозный аспект в музее. Когда заходишь в комнату, где выставлены остатки костей «нетленного» Симеона Верхотурского, невольно чувствуешь, что вошёл в какую-то молельню. Здесь собрана вся священная утварь, паникадила, громадное Евангелие. Во всей системе этой выставки нет ничего антирелигиозного[13].

После публикации этого материала директор музея был арестован, а мощи в конце 1935 года передали в Уральский антирелигиозный музей, располагавший в Екатеринбурге в Ипатьевском доме. После расформирования фондов музея 7 октября 1946 года мощи Симеона передали в запасники Областного краеведческого музея где они хранились как «экспонат № 12125»[14]. 29 сентября 1947 года Товия (Остроумов), епископ Свердловский и Челябинский, обратился с письмом к уполномоченному по делам религии по Свердловской области В. Н. Смирнову с просьбой о возвращении церкви мощей праведного Симеона, которое осталось без ответа[15].

11 апреля 1989 года их вернули Русской православной церкви и поместили в свердловском храме Спаса Всемилостивого. 25 сентября 1992 года основную часть перенесли в Верхотурский Николаевский монастырь в отреставрированный и вновь освящённый Крестовоздвиженский собор.

Напишите отзыв о статье "Симеон Верхотурский"

Примечания

  1. [www.pravoslavie.ru/news/24100.htm Екатеринбургская епархия торжественно празднует память небесного покровителя Урала — святого праведного Симеона Верхотурского]
  2. Манькова И. Л., Медведев А. В. [www.ural.ru/spec/ency/encyclopaedia-17-1843.html Симеон Верхотурский (конец XVI — сер. XVII, с. Меркушино, Верхотурского у.)] // Уральская историческая энциклопедия. Екатеринбург, 2000.
  3. [www.ihtus.ru/hi35.shtml Митрополит Сибирский и Тобольский Игнатий (Римский-Корсаков) и Симеон Верхотурский]
  4. [www.sobor-chel.ru/god/news/?n=146 На Урале появился ещё один монастырь, связанный с памятью Симеона Верхотурского]
  5. «Екатеринбургские епархиальные ведомости», 1886, № 48, с. 1090
  6. «Екатеринбургские епархиальные ведомости»,1901, № 12, с. 218
  7. 1 2 [www.sestry.ru/church/content/pilgrim/podv/events/11/ Паломничество к святому Симеону]
  8. «Православная газета» Екатеринбургской епархии, апрель 2008г. № 16(481)
  9. 1 2 3 [atlasch.narod.ru/works/verhoturskiemonast.htm Нечаева М. Ю. Верхотурские монастыри в XX веке // Ежегодная Богословская Конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского Института]
  10. [orthodox.etel.ru/2002/33/nv_nv.shtml Новомученики Екатеринбургской епархии]
  11. 1 2 [historyntagil.ru/5_3_02.htm Богданова Е. Груз «специального назначения» (Посмертные мытарства Симеона Верхотурского Праведного)]
  12. [www.ikz.ru/siberianway/snm/ Краткая история Свято-Николаевского монастыря]
  13. [orthodox.etel.ru/2004/34/soprichasnost.shtml «Сопричастность». Вспоминает Нина Александровна Гончарова, старший научный сотрудник областного краеведческого музея, последняя хранительница мощей святого Симеона Верхотурского]
  14. [www.pravoslavie.ru/30530.html Экспонат № 12125, или Вернувшийся святой. Ко второму обретению мощей праведного Симеона Верхотурского] // Православие.Ru
  15. [www.krotov.info/history/20/1940/basin.htm Семененко-Басин И. Возвращение мощей святых Русской Православной церкви в 1940-х годах]

Литература

  • Житие Святого праведного Симеона Верхотурского. — М.: Изд. книгопродавца И. А. Морозова, 1885. — 36 с.
  • Жития Сибирских святых. — Новосибирск, 2007. — С. 13-32. — ISBN 5-88013-010-X.
  • [elar.urfu.ru/bitstream/10995/2773/1/pristr-04-14.pdf Мангилев П. И. К истории текста Жития Симеона Верхотурского // Проблемы истории России. Екатеринбург : Волот, 2001. Вып. 4: Евразийское пограничье. С. 293-301.]
  • Манькова И. Л., Медведев А. В. Симеон Верхотурский (конец XVI — сер. XVII, с. Меркушино, Верхотурского у.) // Уральская историческая энциклопедия. Екатеринбург, 2000.
  • Предания и легенды Урала. Свердловск, 1991.
  • Федотов Г. П. Святые Древней Руси. Париж, 1931.

Ссылки

  • На Викискладе есть медиафайлы по теме Симеон Верхотурский
  • [www.orthlib.ru/JMP/79_10/31.html Праведный Симеон, Верхотурский чудотворец]
  • [www.saints.ru/s/25-sent.prp.Simeon-Verhoturskii- Житие и чудеса святого праведного Симеона Верхотурского]

Отрывок, характеризующий Симеон Верхотурский

– Ну, разом… Да стой, ребята!.. С накрика!
Все замолкли, и негромкий, бархатно приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, враз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «Уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» Но, несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся, и в установившемся молчании слышалось тяжелое пыхтенье.
– Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби… тоже мы пригодимся.
Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, саженей в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.
– Иди, что ли… Падай, эка… Чего стал? То то… Веселые, безобразные ругательства не замолкали.
– Вы чего? – вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих.
– Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! – крикнул фельдфебель и с размаху ударил в спину первого подвернувшегося солдата. – Разве тихо нельзя?
Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал, покряхтывая, обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.
– Вишь, черт, дерется как! Аж всю морду раскровянил, – сказал он робким шепотом, когда отошел фельдфебель.
– Али не любишь? – сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.
В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице короля и захватить его.
Когда солдаты притащили плетень, уже с разных сторон разгорались костры кухонь. Трещали дрова, таял снег, и черные тени солдат туда и сюда сновали по всему занятому, притоптанному в снегу, пространству.
Топоры, тесаки работали со всех сторон. Все делалось без всякого приказания. Тащились дрова про запас ночи, пригораживались шалашики начальству, варились котелки, справлялись ружья и амуниция.
Притащенный плетень осьмою ротой поставлен полукругом со стороны севера, подперт сошками, и перед ним разложен костер. Пробили зарю, сделали расчет, поужинали и разместились на ночь у костров – кто чиня обувь, кто куря трубку, кто, донага раздетый, выпаривая вшей.


Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты, – без теплых сапог, без полушубков, без крыши над головой, в снегу при 18° мороза, без полного даже количества провианта, не всегда поспевавшего за армией, – казалось, солдаты должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище.
Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска – по силе духа и тела.
К осьмой роте, пригородившей плетень, собралось больше всего народа. Два фельдфебеля присели к ним, и костер их пылал ярче других. Они требовали за право сиденья под плетнем приношения дров.
– Эй, Макеев, что ж ты …. запропал или тебя волки съели? Неси дров то, – кричал один краснорожий рыжий солдат, щурившийся и мигавший от дыма, но не отодвигавшийся от огня. – Поди хоть ты, ворона, неси дров, – обратился этот солдат к другому. Рыжий был не унтер офицер и не ефрейтор, но был здоровый солдат, и потому повелевал теми, которые были слабее его. Худенький, маленький, с вострым носиком солдат, которого назвали вороной, покорно встал и пошел было исполнять приказание, но в это время в свет костра вступила уже тонкая красивая фигура молодого солдата, несшего беремя дров.
– Давай сюда. Во важно то!
Дрова наломали, надавили, поддули ртами и полами шинелей, и пламя зашипело и затрещало. Солдаты, придвинувшись, закурили трубки. Молодой, красивый солдат, который притащил дрова, подперся руками в бока и стал быстро и ловко топотать озябшими ногами на месте.
– Ах, маменька, холодная роса, да хороша, да в мушкатера… – припевал он, как будто икая на каждом слоге песни.
– Эй, подметки отлетят! – крикнул рыжий, заметив, что у плясуна болталась подметка. – Экой яд плясать!
Плясун остановился, оторвал болтавшуюся кожу и бросил в огонь.
– И то, брат, – сказал он; и, сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им ногу. – С пару зашлись, – прибавил он, вытягивая ноги к огню.
– Скоро новые отпустят. Говорят, перебьем до копца, тогда всем по двойному товару.
– А вишь, сукин сын Петров, отстал таки, – сказал фельдфебель.
– Я его давно замечал, – сказал другой.
– Да что, солдатенок…
– А в третьей роте, сказывали, за вчерашний день девять человек недосчитали.
– Да, вот суди, как ноги зазнобишь, куда пойдешь?
– Э, пустое болтать! – сказал фельдфебель.
– Али и тебе хочется того же? – сказал старый солдат, с упреком обращаясь к тому, который сказал, что ноги зазнобил.
– А ты что же думаешь? – вдруг приподнявшись из за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. – Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мочи моей нет, – сказал он вдруг решительно, обращаясь к фельдфебелю, – вели в госпиталь отослать, ломота одолела; а то все одно отстанешь…
– Ну буде, буде, – спокойно сказал фельдфебель. Солдатик замолчал, и разговор продолжался.
– Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, – начал один из солдат новый разговор.
– Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, – сказал плясун. – Разворочали их: так живой один, веришь ли, лопочет что то по своему.
– А чистый народ, ребята, – сказал первый. – Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.
– А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.
– А ничего не знают по нашему, – с улыбкой недоумения сказал плясун. – Я ему говорю: «Чьей короны?», а он свое лопочет. Чудесный народ!
– Ведь то мудрено, братцы мои, – продолжал тот, который удивлялся их белизне, – сказывали мужики под Можайским, как стали убирать битых, где страженья то была, так ведь что, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние то. Что ж, говорит, лежит, говорит, ихний то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.
– Что ж, от холода, что ль? – спросил один.
– Эка ты умный! От холода! Жарко ведь было. Кабы от стужи, так и наши бы тоже не протухли. А то, говорит, подойдешь к нашему, весь, говорит, прогнил в червях. Так, говорит, платками обвяжемся, да, отворотя морду, и тащим; мочи нет. А ихний, говорит, как бумага белый; ни синь пороха не пахнет.
Все помолчали.
– Должно, от пищи, – сказал фельдфебель, – господскую пищу жрали.
Никто не возражал.
– Сказывал мужик то этот, под Можайским, где страженья то была, их с десяти деревень согнали, двадцать дён возили, не свозили всех, мертвых то. Волков этих что, говорит…
– Та страженья была настоящая, – сказал старый солдат. – Только и было чем помянуть; а то всё после того… Так, только народу мученье.
– И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон – говорит. Так, только пример один. Сказывали, самого Полиона то Платов два раза брал. Слова не знает. Возьмет возьмет: вот на те, в руках прикинется птицей, улетит, да и улетит. И убить тоже нет положенья.
– Эка врать здоров ты, Киселев, посмотрю я на тебя.
– Какое врать, правда истинная.
– А кабы на мой обычай, я бы его, изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то что народу загубил.
– Все одно конец сделаем, не будет ходить, – зевая, сказал старый солдат.
Разговор замолк, солдаты стали укладываться.
– Вишь, звезды то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, – сказал солдат, любуясь на Млечный Путь.
– Это, ребята, к урожайному году.
– Дровец то еще надо будет.
– Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.
– О, господи!
– Что толкаешься то, – про тебя одного огонь, что ли? Вишь… развалился.
Из за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.
– Вишь, грохочат в пятой роте, – сказал один солдат. – И народу что – страсть!
Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.
– То то смеху, – сказал он, возвращаясь. – Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.
– О о? пойти посмотреть… – Несколько солдат направились к пятой роте.


Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
– Ребята, ведмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, человеческие, странно одетые фигуры.
Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал не переставая говорить что то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтобы он шел. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
– Что? Не будешь? – насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
– Э, дурак! Что врешь нескладно! То то мужик, право, мужик, – послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
– Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [О молодцы! О мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О мои добрые друзья!] – и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Морель, маленький коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку. Он, видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
– Ну ка, ну ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. – говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.
Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillanti –
[Да здравствует Генрих Четвертый!
Да здравствует сей храбрый король!
и т. д. (французская песня) ]
пропел Морель, подмигивая глазом.
Сe diable a quatre…
– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.