Симонов, Рубен Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Рубен Симонов
Профессия:

актёр
театральный режиссёр, режиссёр оперы, театральный педагог

Годы активности:

19191968

Театр:

МАДТ имени Е. Б. Вахтангова

Награды:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Рубен Николаевич Си́монов (арм. Ռուբեն Նիկողայոսի Սիմոնյանց; 18991968) — советский актёр, режиссёр театра и кино, педагог. Народный артист СССР (1946). Лауреат трёх Сталинских (1943, 1947, 1950) и Ленинской премии (1967).





Биография

Рубен Симонов родился 20 марта (2 апреля) 1899 года в армянской семье в Москве. Отец — Николай Давидович Симонянц имел магазин ковров на Кузнецком мосту. Настоящая фамилия — Симонянц, но поскольку в стране все больше силы набирала национальная политика, начав актёрскую карьеру, фамилию русифицировал[1]. Из интервью с внуком:

Вообще, мы — владикавказские армяне. Я недавно нашел свидетельство о рождении моего дедушки Рубена Симонова, который всегда называл своего отца Николаем Давидовичем. Но согласно этому свидетельству настоящее имя моего прадеда — Никогайос Давтянович Симонянц. Кстати, здание пожарной команды во Владикавказе — это дом Симоновых. Он так и называется, мне недавно из Владикавказа прислали фотографию[1].

В 1918 году поступил на юридический факультет Московского университета, но окончил лишь первый курс. В 1919 году поступил в драматическую студию имени Ф. И. Шаляпина. Как-то увидел объявление о наборе Е. Б. Вахтанговым в театральную Мансуровскую студию, называвшуюся так из-за своего нахождения в Мансуровском переулке. Тогда эта студия входила в состав Художественного театра как 3-я студия. Туда и поступил молодой студент в 1920 году, став учеником Вахтангова. Поначалу Симонов служил в качестве актёра, а с 1924 года стал также режиссёром студии. В 1926 году студия была преобразована в МАДТ имени Е. Б. Вахтангова, в котором он продолжал свою режиссёрскую деятельность.

Одновременно в 1928—1937 годах возглавлял театр-студию. Там работали режиссёры А. М. Лобанов, И. М. Рапопорт. Художники И. С. Федотов, П. В. Вильямс, Б. А. Матрунин и др. Актёры А. Р. Барский, В. И. Благовидова, М. С. Волкова, А. М. Габович, Г. А. Георгиу, С. Х. Гушанский, И. М. Доронин, Е. К. Забиякин, М. В. Зернов (в будущем — архиепископ Киприан (Зернов), В. В. Марута, И. В. Мурзаева, А. Б. Немеровский, Н. Н. Паркалаб, Н. В. Пажитнов, Г. Е. Сергеева, К. И. Тарасова, Э. М. Тобиаш, Э. Л. Утесова, С. М. Хмара, Г. Т. Черноволенко и др. Известность получили спектакли «Таланты и поклонники» (1931), «Энтузиасты» и «Водевили эпохи французской революции» (1932), «Поднятая целина» по М. А. Шолохову, «Вишнёвый сад» А. П. Чехова (1934), «Дубровский» по повести А. С. Пушкина, «Бесприданница», «Дети солнца» по М. Горькому (все в 1937 году).

В 1937 году театр-студия был объединен с Московским государственным театром рабочей молодежи (ТРАМ) (через год новый коллектив стал называться МДТ имени Ленинского комсомола, руководителем которого был назначен И. Н. Берсенев). С 1939 года и до конца жизни Р. Н. Симонов занимал должность главного режиссёра Театра им. Вахтангова. Из книги «Театр имени Евг. Вахтангова». 1913—1996:Альбом / Авт.-сост. И. Л. Сергеева, М. Р. Литвин; Авт.текста Д. Н. Годер. М. : Рус.кн., 1996. — 286 c. ISBN 5-268-01332-7:

«Личность руководителя многое определила в дальнейшем пути театра. Необыкновенно яркая и разнообразная одаренность Рубена Симонова, его музыкальность, редкостное чувство ритма, грация, деликатные манеры и притом сложный, с восточными обертонами, характер — все это оказало влияние на несколько поколений вахтанговских артистов. Кто знает, как повернулась бы судьба театра, если бы тогда назначен был не Симонов, а, к примеру, Захава? Был бы путь вахтанговцев ординарнее или ярче? Гадать нет смысла — историю не переделать»[2].

Симонов также поставил в Большом театре СССР несколько оперных спектаклей.

Преподавал в Театральном училище имени Б. В. Щукина (с 1946 года профессор).

Руководил 1-й, 2-й и 3-й Армянской студиями и Узбекской театральной студией в Москве.

Р. Н. Симонов скончался 5 декабря 1968 года в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище (участок № 2)[3].

Семья

Роли

Театр имени Е. Б. Вахтангова:

Режиссёрские постановки

Театр-студия под руководством Р. Н. Симонова:

Театр Вахтангова

Армянский театр имени Сундукяна:

Большой театр:

Фильмография

Озвучание мультфильмов

Сочинения

  • Симонов Р. Н. С Вахтанговым. — М.: Искусство, 1959. — 195 с. — 4000 экз.

Звания и награды

Память

  • Московский драматический театр имени Рубена Симонова.

Напишите отзыв о статье "Симонов, Рубен Николаевич"

Примечания

  1. 1 2 [www.mielofon.ru/film/vfs/person/simonov/person.htm «Российско-армянский ДЕЛОВОЙ ЖУРНАЛ»]
  2. [www.dombulgakova.ru/index.php?id=16 История русского театра]
  3. [devichka.ru/nekropol/view/item/id/146/catid/1 Могила Р. Н. Симонова на Новодевичьем кладбище]
  4. [www.vakhtangov.ru/history/performance/lev_gurich/ Сайт театра Вахтангова]
  5. Театральная энциклопедия. Гл. ред. П. А. Марков. Т. 4 — М.: Советская энциклопедия, Нежин — Сярев, 1965, 1152 стб. с илл., 6 л. илл. (стб. 310)

Литература

  • Марков П. А. Театральные портреты. — М.; Л., 1939.
  • Марков П. А. Р. Н. Симонов в «Аристократах» Погодина // Правда театра. — М., 1965.
  • Забозлаева Т. Рубен Симонов // Портреты режиссёров. — Вып. 3. — Л.: Искусство, 1982. — С. 7-28.
  • Лобанов А. М. Документы, статьи, воспоминания. — М.: Искусство, 1980. — 407 с.
  • Симонов Е. Р. Наследники Турандот. — М.: Алгоритм, 2010. — 336 с. — 2000 экз. — ISBN 978-5-9265-0778-9..
  • Симонова-Партан О. Е. «Ты права, Филумена! Вахтанговцы за кулисами театра» — М.: ПРОЗАиК, 2012. — 320 с. — 3000 экз. ISBN 978-5-91631-168-6

Отрывок, характеризующий Симонов, Рубен Николаевич

В начале марта, старый граф Илья Андреич Ростов был озабочен устройством обеда в английском клубе для приема князя Багратиона.
Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и знаменитому Феоктисту, старшему повару английского клуба, о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф, со дня основания клуба, был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира. Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на обеде, который стоил несколько тысяч.
– Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь! – Холодных стало быть три?… – спрашивал повар. Граф задумался. – Нельзя меньше, три… майонез раз, – сказал он, загибая палец…
– Так прикажете стерлядей больших взять? – спросил эконом. – Что ж делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! – Он схватился за голову. – Да кто же мне цветы привезет?
– Митинька! А Митинька! Скачи ты, Митинька, в подмосковную, – обратился он к вошедшему на его зов управляющему, – скачи ты в подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке садовнику. Скажи, чтобы все оранжереи сюда волок, укутывал бы войлоками. Да чтобы мне двести горшков тут к пятнице были.
Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая, мужская походка, бряцанье шпор, и красивый, румяный, с чернеющимися усиками, видимо отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф.
– Ах, братец мой! Голова кругом идет, – сказал старик, как бы стыдясь, улыбаясь перед сыном. – Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще песенников. Музыка у меня есть, да цыган что ли позвать? Ваша братия военные это любят.
– Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, – сказал сын, улыбаясь.
Старый граф притворился рассерженным. – Да, ты толкуй, ты попробуй!
И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом, наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына.
– Какова молодежь то, а, Феоктист? – сказал он, – смеется над нашим братом стариками.
– Что ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как всё собрать да сервировать , это не их дело.
– Так, так, – закричал граф, и весело схватив сына за обе руки, закричал: – Так вот же что, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову, и скажи, что граф, мол, Илья Андреич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого то нет, так ты зайди, княжнам скажи, и оттуда, вот что, поезжай ты на Разгуляй – Ипатка кучер знает – найди ты там Ильюшку цыгана, вот что у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко мне.
– И с цыганками его сюда привести? – спросил Николай смеясь. – Ну, ну!…
В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе христиански кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой костюм.
– Ничего, граф, голубчик, – сказала она, кротко закрывая глаза. – А к Безухому я съезжу, – сказала она. – Пьер приехал, и теперь мы всё достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе.
Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений, и велел ей заложить маленькую карету.
– Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Что он с женой? – спросил он.
Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая скорбь…
– Ах, мой друг, он очень несчастлив, – сказала она. – Ежели правда, что мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет зависеть.
– Да что ж такое? – спросили оба Ростова, старший и младший.
Анна Михайловна глубоко вздохнула: – Долохов, Марьи Ивановны сын, – сказала она таинственным шопотом, – говорят, совсем компрометировал ее. Он его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот… Она сюда приехала, и этот сорви голова за ней, – сказала Анна Михайловна, желая выразить свое сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая сочувствие сорви голове, как она назвала Долохова. – Говорят, сам Пьер совсем убит своим горем.
– Ну, всё таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, – всё рассеется. Пир горой будет.
На другой день, 3 го марта, во 2 м часу по полудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как то: граф Ростопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, кн. Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пшебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы – были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве, и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.
– Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l'inventer, [надо бы изобрести его.] – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром. По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всex сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил 5 ть французов, тот один заряжал 5 ть пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену и чудака отца.


3 го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудренные, в чулках и башмаках ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей – преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё таки за нами будущность.
Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянной презрительностью обращался с ними.
По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому.
Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Ростопчина, Валуева и Нарышкина. Ростопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.
Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.
В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству – кричать по петушиному – не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.
Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка отыскивая глазами своего стройного молодца сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.
– Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком… вместе там, вместе геройствовали… A! Василий Игнатьич… здорово старый, – обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: пожаловали!
Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.
В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с георгиевской звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что то наивно праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и недождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: – пусти, mon cher, пусти, пусти, – протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.