Синий платочек

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«Синий платочек» — известная советская вальсовая песня. Композитор песни — польский музыкант Ежи Петерсбурский. Авторов стихов известно несколько, один из них Яков Галицкий[1].





Создание песни

После раздела Польши в 1939 году Е. Петерсбурский оказался в отошедшем к Советскому Союзу Белостоке и в конце 1939 года возглавил Белорусский республиканский джаз-оркестр. Музыка была написана им в 1940 году в Минске, в номере гостиницы «Беларусь»[2][3]. Во время гастролей в Москве музыку услышал и написал к ней слова поэт и драматург Яков Галицкий. Уже через два дня песню исполнил солист ансамбля Станислав Ландау[3].

Лирическая песня быстро стала шлягером. Песенку стали включать в свой репертуар известные исполнители: Вадим Козин, Михаил Гаркави, Лидия Русланова, Екатерина Юровская, Изабелла Юрьева. На пластинку в довоенные годы «Синий платочек» записан был дважды. На этикетке пластинки, выпущенной Ленинградской фабрикой, указаны авторы слов и музыки — Я. Галицкий и Е. Петерсбургский, исполнительница — популярная в те годы певица Е. Юровская и её аккомпаниатор — пианист Б. Мандрус. Существует также московская запись Изабеллы Юрьевой. Песню подхватили различные оркестры, она зазвучала на танцплощадках, и стала одной из самых популярных предвоенной поры.

«Двадцать второго июня, ровно в 4 часа»

В первые же дни войны поэт Борис Ковынёв сложил следующие строки:

Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили,
Нам объявили,
Что началася война.

Кончилось мирное время,
Нам расставаться пора.
Я уезжаю,
Быть обещаю
Верным тебе до конца.

И ты смотри,
С чувством моим не шути!
Выйди, подруга,
К поезду друга,
Друга на фронт проводи.

Дрогнут колеса вагона,
Поезд помчится стрелой.
Ты мне с перрона,
Я — с эшелона
Грустно помашем рукой.
Пройдут года,

Снова я встречу тебя.
Ты улыбнешься,
К сердцу прижмешься
И поцелуешь, любя.

С той поры появилось несколько десятков текстовых версий и переделок на мотив «Синего платочка», но строчки «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа» навсегда сохранились в народной памяти. Юрий Бирюков пишет:

Несколько лет назад поэт-песенник Сергей Павлович Красиков, длительное время редактировавший литературно-художественный альманах «Поэзия», рассказал мне, что стихи про «двадцать второе июня», в числе других, принёс к нему однажды поэт Борис Ковынёв и предложил опубликовать в разделе, составленном из произведений, родившихся в годы Великой Отечественной войны. Он показал при этом вырезку с их публикацией в одной из фронтовых газет, подписанной его фамилией. Однако члены редколлегии сочли эти стихи примитивными и не заслуживающими опубликования в альманахе.

Возможно, они были правы. Но эти строки сочинялись оперативно, по горячим следам событий. А главное — были подхвачены и запеты миллионами. Сам Ковынёв об этом, наверное, не знал и не догадывался. Во всяком случае, не настаивал на выполнении своей просьбы. Забрал стихи и ушёл. К тому времени он был уже довольно пожилым человеком[4].

В исполнении Лидии Руслановой

С началом войны многие популярные актеры выступали на фронтах перед бойцами. Специально для исполнения песни «Синий платочек» (в стихах Якова Галицкого) на фронте Лидией Руслановой было изменено окончание песни, прозвучавшее так:

Ты уезжаешь далёко.
Вот беспощадный звонок.
И у вагона
Ночью бессонной
Ты уже странно далек.

Ночной порой
Мы распрощались с тобой.
Пиши, мой дружочек,
Хоть несколько строчек,
Милый, хороший, родной…

В августе 1942 года Лидия Андреевна Русланова записала этот вариант «Синего платочка» на грампластинку с другими военными песнями, в том числе «Землянка» композитора К. Листова и поэта А. Суркова. Но в связи с арестом Лидии Руслановой в 1948 году все её записи подлежали уничтожению:

Пластинке с этой записью суждено было увидеть свет лишь сорок лет спустя, в 1982 году, поскольку в войну были изготовлены лишь матрицы и сделан с них пробный оттиск, а в тираж она не пошла. Уникальный экземпляр оттиска посчастливилось отыскать киевскому филофонисту В. П. Донцову. В 1976 году эта запись была продемонстрирована в декабрьском выпуске телепередачи «Песня далекая и близкая», а после реставрации пластинка с «Синим платочком» и «Землянкой» в исполнении Руслановой была выпущена фирмой «Мелодия»[5].

В исполнении Клавдии Шульженко

А тем временем молодая певица Клавдия Шульженко и Владимир Коралли вместе с созданным ими джаз-оркестром, как и многие другие артисты, тоже давали концерты во фронтовых частях. В феврале 1942 года они выступали на Волховском фронте. Артисты знакомились с бойцами. Отчет о концерте должен был написать лейтенант, сотрудник газеты «В решающий бой» Волховского фронта Михаил Максимов.

Как-то артистка со своим ансамблем выступала в гвардейской части генерала Н. Гагена на легендарной Дороге жизни через Ладожское озеро. Здесь она познакомилась с сотрудником газеты 54-й армии Волховского фронта лейтенантом Михаилом Максимовым. «Узнав, что я пишу стихи, — вспоминал Максимов, — Шульженко попросила меня написать новый текст „Синего платочка“. „Песня популярна в народе, — сказала она, — у неё приятная мелодия. Но нужны слова, которые бы отражали нашу великую битву с фашизмом“»[6].

В книге Вячеслава Хотулева «Клавдия Шульженко: жизнь, любовь, песня»[7] эта история изложена немного по-иному:

Однажды после концерта в части… к Клавдии Ивановне подошел молодой лейтенант… Сказал, что его зовут Михаил Максимов и что он написал новые слова на мотив «Синего платочка». Эта песня уже года три как находилась в обойме популярных песен. 22-летний лейтенант, краснея и запинаясь, предложил ей (Шульженко) свои стихи, она обещала их почитать. Наивные и искренние строки Максимова ей очень понравились. Вечером того же дня она исполнила песню Е. Петербургского на слова Максимова. Потом Михаил всем желающим переписывал «слова». Через неделю о песне знал весь Волховский фронт. Через два месяца — вся передовая… и весь тыл.

М. Максимов взял за основу уже известный текст Галицкого, но изменил часть строчек на современный военный лад. Его стихи заканчивались словами: «Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих». В этой редакции стихотворение было напечатано во фронтовой дивизионной газете «За Родину!» с подписью «Лейтенант М. Максимов»[8].

Вот в таком варианте песню стала исполнять на фронтовых концертах Шульженко. Её задушевное исполнение доносило ставшие нужными теплые лиричные слова песни на уже давно знакомый мотив. Это было время, когда советская армия отступала под напором немецких войск, обстановка накалилась до предела, руководство страной предпринимало жёсткие меры к прекращению отступления. Ещё страшнее стало с выходом приказа «Ни шагу назад!», по которому, среди прочего значилось:

… сформировать в пределах армии 3—5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной.

Ситуация на фронте была крайне тяжелой, в том числе и в психологическом плане, в такой обстановке простые и доходчивые слова песни стали символом живого слова и самой жизни. Уже во время войны песня была записана на грампластинки; с записи этой редакции песни в 1942 году было возобновлено производство грампластинок, прерванное войнойК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2800 дней].

В книге «Когда вы спросите меня» Шульженко вспоминала, что граммофонная запись «Платочка» делалась зимой 1943 года в холодном здании студии. Шульженко пела не раздеваясь. Оператор Галя Журавлева положила на станок восковой диск, и запись пошла. Артистка пела, а Галя вспоминала проводы своего мужа, который оставил её с маленьким сынишкой на руках. Оператор слушала и не замечала, что её слезы падают на воск и растапливают его. Запись оказалась негодной, но таким «браком» Шульженко гордилась всю жизнь[9][10].

В ноябре 1942 года на экраны страны вышел фильм «Концерт фронту», поставленный на Центральной студии кинохроники режиссёром М. Слуцким. В съемках участвовали многие артисты, среди них и Клавдия Шульженко с исполнением «Синего платочка».

В своих воспоминаниях поэт-фронтовик А. Сурков писал:

Уже с первых дней войны стало слышно, что рядом с коваными строками «Идет война народная, священная война» в солдатском сердце теплятся тихие лирические слова песенки «Синенький скромный платочек». Так и было. Более того — в солдатских окопах и землянках в короткие минуты отдыха пели не только прежний довоенный вариант «Синего платочка». Повсеместно бытовали самые различные его переделки: лирические, шуточные, сатирические…"[5]

Песня «Синий платочек» стала символом Великой Отечественной, даже через много лет после войны Клавдия Шульженко не снимала её с репертуара, а образ самой певицы с синеньким платочком в руках стал хрестоматийным. В 1976 году во время своего юбилейного концерта, открывая его, семидесятилетняя певица вышла на сцену Колонного зала Дома Союзов, держа в руке синий шелковый платок. Зал встал и стоя аплодировал. Эти аплодисменты предназначались не только самой певице, но и песне, прошедшей тяжелейшую войну вместе с солдатами.

Самый известный текст песни (Галицкого в редакции Максимова) в исполнении Клавдии Ивановны Шульженко:

Синенький, скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила,
Что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.

Порой ночной
Мы распрощались с тобой…
Нет больше ночек!
Где ты, платочек,
Милый, желанный, родной?

Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала,
и обещала
Синий платочек сберечь.

И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю, с любовью
Ты к изголовью
Прячешь платок голубой.

Письма твои получая,
Слышу я голос живой.
И между строчек
Синий платочек
Снова встает предо мной.

И часто в бой
Провожает меня облик твой,
Чувствую, рядом
С любящим взглядом
Ты постоянно со мной.

Сколько заветных платочков
Носим в шинелях с собой!
Нежные речи,
Девичьи плечи
Помним в страде боевой.

За них, родных,
Желанных, любимых таких.
Строчит пулеметчик
За синий платочек,
Что был на плечах дорогих!

Напишите отзыв о статье "Синий платочек"

Примечания

  1. [www.rujen.ru/index.php/Галицкий Галицкий Яков Маркович] // РЕЭ.
  2. Басин Я. З. [jazzquad.ru/index.pl?act=PRODUCT&id=527 Эдди Рознер — Музыка и тьма, часть 1] // Джаз-квадрат, 22.01.1997
  3. 1 2 [www.t-s.by/blog/2012/06/staraya-gostinica-ili-istorijka-o-memorialnoj-doske-kotoroj-poka-net/ Старая гостиница, или Историйка о мемориальной доске, которой пока нет].
  4. «Родина», № 6/2005.
  5. 1 2 Ю. Е. Бирюков. [muzruk.info/?p=932 История создания песни «Синий платочек»]
  6. [shkolazhizni.ru/archive/0/n-14126/ Как родилась песня «Синий платочек»?]
  7. М.: «Олимп», 1998.
  8. № 101, 8 июня 1942 года, с. 2.
  9. И. Филимонов. [www.pseudology.org/songs/Siniy_platochek.htm «Синий платочек»]
  10. [www.pravdasevera.ru/?id=28173 «Правда Севера», 09/05/2007]

Ссылки

  • [www.youtube.com/watch?v=RUgNZt5tPjY Синий платочек — Клавдия Шульженко] мультфильм по песне
  • [vadimkozin.narod.ru/vadim_kozin_sinii_platochek.mp3 Прослушать песню в исполнении Вадима Козина]
  • [www.a-pesni.golosa.info/ww2/oficial/sinplatotchek.htm Песня «Синий платочек», текст и ноты]
  • [archive.is/20130126115639/www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=1580&n=1 Двадцать второго июня, ровно в четыре часа… журнал «Родина»]


Отрывок, характеризующий Синий платочек

В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque [по гречески].
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
– Не так, не так, Соня, – сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. – Не так бант, поди сюда. – Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
– Позвольте, барышня, нельзя так, – говорила горничная, державшая волоса Наташи.
– Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
– Скоро ли вы? – послышался голос графини, – уж десять сейчас.
– Сейчас, сейчас. – А вы готовы, мама?
– Только току приколоть.
– Не делайте без меня, – крикнула Наташа: – вы не сумеете!
– Да уж десять.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке всё дымковое платье.
– Мавруша, скорее, голубушка!
– Дайте наперсток оттуда, барышня.
– Скоро ли, наконец? – сказал граф, входя из за двери. – Вот вам духи. Перонская уж заждалась.
– Готово, барышня, – говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала.
Наташа стала надевать платье.
– Сейчас, сейчас, не ходи, папа, – крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.
– Ах, папа, ты как хорош, прелесть! – сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.
– Позвольте, барышня, позвольте, – говорила девушка, стоя на коленях, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
– Воля твоя! – с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, – воля твоя, опять длинно!
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
– Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, – сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.
– Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, – сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.
– Уу! моя красавица! – закричал граф, – лучше вас всех!… – Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
– Мама, больше на бок току, – проговорила Наташа. – Я переколю, и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.
– Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата…
– Ничего, заметаю, не видно будет, – говорила Дуняша.
– Красавица, краля то моя! – сказала из за двери вошедшая няня. – А Сонюшка то, ну красавицы!…
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых.
Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.


Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.
В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И эта то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий – оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «charme de vous voir», [в восхищении, что вижу вас,] так же встретили и Ростовых с Перонской.
Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
– Charmante! [Очаровательна!] – сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.
«Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас» – подумала она.
Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.
– Вот это голландский посланик, видите, седой, – говорила Перонская, указывая на старичка с серебряной сединой курчавых, обильных волос, окруженного дамами, которых он чему то заставлял смеяться.
– А вот она, царица Петербурга, графиня Безухая, – говорила она, указывая на входившую Элен.
– Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и молодые и старые. И хороша, и умна… Говорят принц… без ума от нее. А вот эти две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.
Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивой дочерью.
– Это миллионерка невеста, – сказала Перонская. – А вот и женихи.
– Это брат Безуховой – Анатоль Курагин, – сказала она, указывая на красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы через дам глядя куда то. – Как хорош! неправда ли? Говорят, женят его на этой богатой. .И ваш то соusin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. – Как же, это сам французский посланник, – отвечала она о Коленкуре на вопрос графини, кто это. – Посмотрите, как царь какой нибудь. А всё таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья то Антоновна! И как просто одета. Прелесть! – А этот то, толстый, в очках, фармазон всемирный, – сказала Перонская, указывая на Безухова. – С женою то его рядом поставьте: то то шут гороховый!
Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого то.
Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.
Но, не дойдя до них, Безухой остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.
– Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? – сказала Наташа, указывая на князя Андрея. – Помните, он у нас ночевал в Отрадном.
– А, вы его знаете? – сказала Перонская. – Терпеть не могу. Il fait a present la pluie et le beau temps. [От него теперь зависит дождливая или хорошая погода. (Франц. пословица, имеющая значение, что он имеет успех.)] И гордость такая, что границ нет! По папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие то проекты пишут. Смотрите, как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, – сказала она, указывая на него. – Я бы его отделала, если бы он со мной так поступил, как с этими дамами.


Вдруг всё зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево, как бы стараясь скорее избавиться от этой первой минуты встречи. Музыканты играли Польской, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас…» Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями поспешно прошли туда и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь, разговаривая с хозяйкой. Какой то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары Польского.