Фицджеральд, Фрэнсис Скотт

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Скотт Фицджеральд, Фрэнсис»)
Перейти к: навигация, поиск
Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Francis Scott Fitzgerald

Ф. Скотт Фицджеральд (1937, фото ван Вехтена)
Имя при рождении:

Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд

Дата рождения:

24 сентября 1896(1896-09-24)

Место рождения:

Сент-Пол, Миннесота, США

Дата смерти:

21 декабря 1940(1940-12-21) (44 года)

Место смерти:

Голливуд, Калифорния, США

Гражданство:

США

Род деятельности:

прозаик

Годы творчества:

1920—1940

Жанр:

роман, рассказ

Язык произведений:

английский

[lib.ru/INPROZ/FITSDZHERALD/ Произведения на сайте Lib.ru]

Фрэ́нсис Скотт Кей Фицдже́ральд (англ. Francis Scott Key Fitzgerald; 18961940) — американский писатель, крупнейший представитель так называемого «потерянного поколения»[1] в литературе. Наибольшую известность Фицджеральду принес роман «Великий Гэтсби», опубликованный в 1925 году, а также ряд романов и рассказов об американской «эпохе джаза» 1920-х годов. Термин «эпоха джаза» или «век джаза» был придуман самим Фицджеральдом и обозначал период американской истории с момента окончания Первой мировой войны до великой депрессии 1930-х годов[1].





Биография

Фицджеральд родился 24 сентября 1896 года в городе Сент-Пол, штат Миннесота, в обеспеченной католической ирландской семье. До его рождения семья потеряла двоих детей, поэтому Фрэнсис Скотт был желанным ребёнком. Своё имя он получил в честь Фрэнсиса Скотта Ки (1779—1843), своего очень дальнего родственника со стороны отца, автора текста государственного гимна США «Знамя, усыпанное звёздами». Дед Фицджеральда по материнской линии, Филип Маккуиллан, эмигрировал в США из Ирландии. Семья быстро разбогатела, и уже к 30 годам старший Маккуиллан стал владельцем крупной фирмы.

Отец Фрэнсиса, Эдвард Фицджеральд, происходил из древнего ирландского рода. В отличие от семьи своей будущей жены, Молли Маккуиллан, Эдвард разбогатеть не смог, а во времена кризиса окончательно разорился. Его брак с дочерью Маккуилланов последними не одобрялся, и в дом Маккуилланов на главной улице Сент-Пола Эдварда Фицджеральда не приглашали. Несмотря на это Маккуилланы обеспечили молодой семье достаток, а будущий писатель получил возможность учиться в престижных учебных заведениях:

  • 1908—1910 — в Академии Сент-Пола,
  • 1911—1913 — в Newman School, где во время учёбы Фицджеральд посвящает очень много времени самостоятельным занятиям,
  • 1913—1917 — в Принстонском университете.

Во время учёбы в Принстоне Фрэнсис Скотт Фицджеральд играл в университетской футбольной команде, писал рассказы и пьесы, которые нередко побеждали в университетских конкурсах. К этому времени у него уже сформировалась мечта стать писателем и автором музыкальных комедий[2]. В годы учёбы в Принстоне Фицджеральду пришлось столкнуться с классовым неравенством. Он ощущал различия между собой и детьми из более богатых семей. Позднее он писал, что именно там у него зародилось «прочное недоверие, враждебность к классу бездельников — не убеждения революционера, а затаённая ненависть крестьянина»[1]. В 1917 году, незадолго до выпускных экзаменов, Фицджеральд ушёл добровольцем в армию. В армии он сделал карьеру и дослужился до адъютанта командира 17-й пехотной бригады генерала Дж. А. Райана[3]. Фактически он выполнял обязанности секретаря генерала.

В 1919 году Фицджеральд демобилизовался, некоторое время работал рекламным агентом в Нью-Йорке. Ещё во время службы в армии он познакомился с Зельдой Сейр, происходившей из богатой и почтенной семьи (она была дочерью судьи штата Алабама) города Монтгомери, и считавшейся красавицей и одной из наиболее завидных невест штата. Именно с ней связана вся последующая биография и творчество Фицджеральда. Зельду не раз называли «блистательным прототипом героинь его романов»[2].

Первая помолвка Фицджеральда и Сейр расстроилась, поскольку семья Сейр была против брака. На тот момент у Фицджеральда не было постоянной работы и постоянного заработка. Единственным шансом жениться на Зельде оказался литературный успех[1]. Фицджеральд отправился в Нью-Йорк, где устроился литературным сотрудником в рекламное агентство. Он не оставляет попыток добиться литературного признания и пишет рассказы, пьесы и стихи, которые отсылает в различные издания. Его первые литературные опыты оказываются неудачными и рукописи возвращают. Фицджеральд глубоко переживал неудачи, начал выпивать, бросил работу и ему пришлось вернуться к родителям. В доме родителей Фицджеральд садится переделывать рукопись романа «Романтический эгоист», которую до этого уже отказались публиковать.

Этот роман выходит 26 марта 1920 года под названием «По эту сторону рая» (This Side of Paradise). Роман сразу приносит Фицджеральду успех. 3 апреля 1920 года состоялось венчание Фрэнсиса Скотта и Зельды, послужившей прототипом героини романа Розалинды. Популярность романа открывает Фицджеральду дорогу в мир большой литературы: его произведения начинают печатать в престижных журналах и газетах: «Scribner’s Magazine» (англ.), «The Saturday Evening Post» (англ.) и других. Помимо известности вырос достаток писателя, что позволило ему и Зельде вести шикарный образ жизни. Вскоре их стали называть королём и королевой своего поколения[2].

В 1922 году Фицджеральд приобретает особняк на Манхэттене, построенный четырьмя годами ранее в средиземноморском стиле с семью спальнями, дровяным камином и арочными окнами. Здесь он прожил с супругой два года, вплоть до отъезда в Европу. В этом доме писатель приступил к работе над романом «Великий Гэтсби» и написал три главы[4].

Став после публикации первого романа Фицджеральда одними из главных персонажей светской хроники, Скотт и Зельда стали жить с размахом и напоказ: они наслаждались весёлой богатой жизнью, состоявшей из вечеринок, приёмов и путешествий на европейские курорты. Супруги постоянно «выкидывали» какие-нибудь эксцентричные выходки, которые заставляли говорить о них весь американский высший свет: то катание по Манхэттену на крыше такси, то купание в фонтане, то появление в голом виде на спектакле. При всём этом их жизнь состояла также из постоянных скандалов (часто на почве ревности) и непомерного употребления алкоголя обоими.

Все это время Скотт также умудрялся достаточно много писать для журналов, что приносило весьма ощутимый доход (он был одним из самых высокооплачиваемых авторов тогдашних «глянцевых» журналов). Фицджеральды были знамениты как своими произведениями, так и роскошным образом жизни. Однажды Фицджеральд сказал: «Не знаю, реальные ли мы с Зельдой люди или персонажи одного из моих романов».

За первой книгой в 1922 году опубликован второй роман Фицджеральда «Прекрасные и проклятые» (The Beautiful and Damned), описывающий мучительный брак двух одарённых и привлекательных представителей артистической богемы. Выходит также сборник рассказов «Сказки века джаза» (Tales of the Jazz Age).

В 1924 году Фицджеральд уезжает в Европу, сначала в Италию, потом во Францию. Живя в Париже, он знакомится там с Э. Хемингуэем. Именно в Париже Фицджеральд заканчивает и публикует роман «Великий Гэтсби» (The Great Gatsby, 1925) — роман, который многие критики, да и сам Фицджеральд, считают шедевром американской литературы того периода, символом «эпохи джаза». В 1926 году выходит сборник рассказов «Все эти печальные молодые люди» (All the Sad Young Men).

В эти годы было написано много рассказов, с помощью которых Фицджеральд зарабатывал деньги, чтобы обеспечить свой высокий уровень жизни.

Однако следующие годы жизни Фицджеральда оказываются очень тяжёлыми. Ради заработка он пишет для «The Saturday Evening Post». Его жена Зельда переживает несколько приступов помутнения рассудка, начиная с 1925 года, и постепенно сходит с ума. Вылечить её не удаётся. Фицджеральд переживает мучительный кризис и начинает злоупотреблять алкоголем.

В 1930 у Зельды произошло стойкое помутнение рассудка, после чего она всю жизнь страдала шизофренией. В 1934 году он выпускает роман «Ночь нежна» (Tender is the Night), во многом автобиографический — в нём Фицджеральд описал свою боль, битву за сохранение брака и обратную сторону их роскошной жизни. Однако в Америке книга большим успехом не пользовалась. К концу жизни Фицджеральд стал думать, что в молодости богатство испортило Зельду. В разговорах с дочерью Скотти он описывал Зельду теми же словами, которые обычно адресовал всем богатым в целом: «мягкая, когда необходимо быть жёстче, и жёсткая, когда следовало бы уступить»[5].

В 1937 году Фицджеральд решает стать сценаристом в Голливуде. Там собирается компания из молодых писателей, также решивших попытать своё счастье. Среди них были Дональд Огден Стюарт, Дороти Паркер, Роберт Бенчли, Сидни Джозеф Перельман (англ.), Натанаэл Уэст[6], где знакомится с Шилой Грэм и влюбляется в неё. Последние годы жизни Фицджеральд живёт с ней, правда во время очередных запоев он становится буйным и даже жестоким.

В октябре 1939 года Фицджеральд приступил к созданию романа о жизни Голливуда — «Последний магнат» (The Last Tycoon, 1941), который остался незаконченным. За три года жизни в Голливуде он также написал серию рассказов и статей, в основном автобиографического характера, опубликованных после его смерти в сборнике «Крушение» (The Crack-Up, 1945).

Незадолго до смерти в автобиографической статье в журнале «Esquire»[7] Фицджеральд сравнил себя с разбитой тарелкой (англ. cracked plate)[2]. Фрэнсис Скотт Фицджеральд умер от сердечного приступа 21 декабря 1940 года в Голливуде, Калифорния.

В 1950 году Эрнестом Хемингуэем написана автобиографическая книга «Праздник, который всегда с тобой», многие страницы которой посвящены Фицджеральду. Дружба и литературное соперничество двух писателей легли в основу книги Скота Доналдсона (англ. Scott Donaldson[8]) «Хэмингуэй против Фицджеральда. Взлёт и упадок литературной дружбы» (англ. Hemingway vs. Fitzgerald. The Rise and Fall of a Literary Friendship, 1999)[9]. Автор анализирует отношения двух известных литераторов, подробно описывает эпизоды их некрасивого поведения, злоупотребления алкоголем, дрязги и сведение мелких счётов. Литературный критик и писательница Джойс Кэрол Оутс назвала книгу Доналдсона «патографией», термином, хоть и созвучным с биографией, но явно намекающим на излишнее описание малоприятных подробностей из жизни Хэмингуэя и Фицджеральда[9].

Литературная деятельность

Фрэнсис Скотт Фицджеральд является признанным классиком американской литературы. Ни один литературоведческий очерк по истории американской и мировой литературы, по мнению российского литературоведа Андрея Горбунова, невозможен без упоминания Фицджеральда. Творчеством Фицджеральда занимались многие американские критики и исследователи, в частности Максвелл Гайсмар (англ.), Малколм Каули (англ.), Эдмунд Уилсон, Лайонел Триллинг и другие.

По эту сторону рая

После публикации романа в марте 1920 года Фицджеральд стал знаменитым. Книга была воспринята как «манифест поколения»[1]. В ней писатель обратился к важнейшей для себя теме — проблеме богатства и бедности, а также влияния денег на судьбу человека. Главный герой романа, Эмори Блейн, представляет собой олицетворение американской мечты. Литературный критик и журналист Генри Менкен (англ.) так отозвался о первом романе Фицджеральда:

«…удивительный роман — оригинальный по форме, чрезвычайно изысканный по манере письма и великолепный по содержанию»

Первый вариант романа был отвергнут издательством «Scribner’s» в 1918 году. В нём повествование велось от первого лица, а действие происходило в студенческой среде. В его окончательной версии роман делится на две книги: «Романтический эгоист» и «Воспитание личности». Первая книга заканчивается тем, что герой бросает учёбу в университете и уходит служить в армию. Вторая книга повествует о нравственном становлении личности Эмори Блейна. Хронологически книги разделены небольшой интерлюдией, посвященной военным годам Эмори. По мнению автора именно военный опыт оказывает влияние на личность героя.

Главный редактор издательства «Scribner’s» Максвелл Перкинс (англ.) писал Фицджеральду[10]:

«Книга так разительно отличается от всех остальных, что трудно даже предсказать, как публика примет её. Но все мы за то, чтобы пойти на риск, и всячески поддерживаем её.»

Вскоре после первого романа писатель публикует первый сборник рассказов «Эмансипированные и глубокомысленные» (англ. Flappers and Philosophers). Он был принят достаточно холодно как критиками, так и публикой.

Произведения

Романы:

Рассказы:

Пьеса:

  • «Размазня» (The Vegetable, 1923, пьеса)

Сборники рассказов (изданы при жизни):

  • «Эмансипированные и глубокомысленные» (Flappers and Philosophers, 1920)
  • «Рассказы о веке джаза» (Tales of the Jazz Age, 1922)
  • «Все эти печальные молодые люди» (All the Sad Young Men, 1926)
  • «Сигналы побудки» (Taps at Reveille, 1935)

Сборник публицистики:

  • «Крушение»(The Crack-Up, 1945 — издан после смерти автора)

После смерти издано множество сборников, в том числе и произведений, не издававшихся при жизни в книгах.

Сценарии для кино:

  • 1924 — Grit (автор оригинального сюжета, не сохранились ни копии фильма, ни рукопись рассказа)
  • 1938 — Три товарища / Three Comrades (вариант сценария Скотта Фицджеральда подвергся значительной переработке, однако в титрах его имя осталось. Оригинальный сценарий опубликован отдельной книгой)

Также принимал участие в работе над сценариями для кинофильмов:

  • 1923 — Glimpses of the Moon, The (автор титров, фильм не сохранился)
  • 1932 — Женщина с рыжими волосами / Red-Headed Woman (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)
  • 1938 — Мария-Антуанетта / Marie Antoinette (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)
  • 1938 — Янки в Оксфорде / A Yank at Oxford (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)
  • 1939 — Raffles (доработка диалогов в сценарии другого автора, работа продолжалась одну неделю)
  • 1939 — Winter Carnival (вариант сюжета Скотта Фицджеральда и Бада Шульберга был отвергнут)
  • 1939 — Everything Happens at Night (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)
  • 1939 — Женские интриги / Women, The (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)
  • 1942 — Life Begins at Eight-Thirty (вариант сценария Скотта Фицджеральда был отвергнут)

Экранизации

Исследования

  • Горбунов А. Н. [fitzgerald.narod.ru/icritic.html Романы Френсиса Скотта Фицджеральда: Монография]. — М.: Наука, 1974.
  • Эндрю Тернбулл. Френсис Скотт Фицджеральд. — М.: КоЛибри, 2013. (Новый перевод Юрия Гольдберга с восстановленными цензурными купюрами).

В кинематографе

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
  • Фрэнсис Скотт Фицджеральд — главный герой фильма «Возлюбленный язычник» (англ. Beloved Infidel, 1959), где его играет Грегори Пек.
  • В фильме Вуди Аллена «Полночь в Париже» (2011) главный герой попадает в Париж 1920-х и встречается там с некоторыми известными людьми, в том числе, с Фрэнсисом Фицджеральдом (роль исполнена Томом Хиддлстоном).
  • Фицджеральд в исполнении Джереми Айронса — главный герой фильма 2002 года «Последний шанс» (Last Call). Картина рассказывает о последнем годе жизни писателя и работе над его неоконченным романом "Последний Магнат".
  • О Фицджеральде вспоминает один из главных героев сериала «Дневники вампира», Стефан Сальваторе, говоря о нём, как о своем любимом писателе.
  • В сериале «Сплетница» главная героиня Серена, увидев как незнакомец читает «Прекрасные и проклятые», говорит, что это её любимая книга.
  • В книге Харуки Мураками «Норвежский лес» упоминается что любимой книгой главного героя Ватанабэ была «Великий Гэтсби», которую он перечитывал три раза, за что его друг Нагасава считал Ватанабэ одним из немногих нормальных людей.
  • В сериале «Милые обманщицы» главная героиня Ария Монтгомери наряжается Дэйзи (главной героиней книги «Великий Гэтсби») на Хэллоуин в эпизоде 2х14. Также упоминается книга «Ночь нежна», которую читал Эзра Фитц в эпизоде 4х24.
  • В фильме "Гений" (2016 год) Ф. С. Фицджеральда показывают в его непростой жизненный период. Роль Фицджеральда исполнил Гай Пирс.

Напишите отзыв о статье "Фицджеральд, Фрэнсис Скотт"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 И.И. Шефановская. Фрэнсис Скотт Фицджеральд // Фицджеральд. Романы / М.С. Зимина. — Санкт-Петербург: ООО "Издательство "Кристалл", 1999. — P. 944-955. — 955 p. — (Библиотека мировой литературы). — 9000 экз. — ISBN 5-8191-0014-Х.
  2. 1 2 3 4 [www.nytimes.com/learning/general/onthisday/bday/0924.html?scp=3&sq=Francis%20Scott%20Fitzgerald&st=cse Scott Fitzgerald, Author, Dies at 44] // The New York Times. — December 23, 1940.
  3. Эндрю Тернбулл. Скотт Фитцджеральд = Scott Fitzgerald. — Молодая Гвардия, 1981. — P. 95. — 318 p. — (Жизнь замечательных людей). — 100 000 экз.
  4. [style.rbc.ru/news/luxury/2015/05/20/21151/ Росбизнесконсалтинг, 20 мая 2015. Дом, где «родился» Гэтсби]
  5. Caleb Crain [www.nytimes.com/2000/12/24/books/scott-fitzgerald-was-different.html?pagewanted=3 Scott Fitzgerald Was Different] // The New York Times. — December 24, 2000.
  6. Charles McGrath [www.nytimes.com/2004/04/22/us/fitzgerald-as-screenwriter-no-hollywood-ending.html?scp=7&sq=Francis%20Scott%20Fitzgerald&st=cse Fitzgerald as Screenwriter: No Hollywood Ending] (англ.) // The New York Times. — April 22, 2004.
  7. F. Scott Fitzgerald [www.esquire.com/features/the-crack-up?click=main_sr The Crack-Up] (англ.) // Esquire. — 1936.
  8. [www.scottdonaldson.org/index.htm Scott Donaldson] (англ.). Проверено 13 марта 2012. [www.webcitation.org/682YXgNx4 Архивировано из первоисточника 30 мая 2012].
  9. 1 2 Michiko Kakutani [www.nytimes.com/books/00/12/24/specials/fitzgerald-hemvs.html With Hemingway as Friend, Who Needed Enemies?] (англ.) // The New York Times. — November 30, 1999.
  10. Эндрю Тернбулл. Скотт Фитцджеральд = Scott Fitzgerals. — М: Молодая Гвардия, 1981. — P. 104. — 318 p. — (Жизнь замечательных людей). — 100 000 экз.

Ссылки

  • [fitzgerald.narod.ru/ Скотт Фицджеральд: тексты и переводы]
  • [lib.ru/INPROZ/FITSDZHERALD/ Фицджеральд, Фрэнсис Скотт] в библиотеке Максима Мошкова
  • [immorty.narod.ru/index.files/Fitzgerald.htm/ Библиотека Бессмертной Литературы]
  • [ingeniose.ru/genius/francis-scott-fitzgerald.html Фицджеральд: «Эпоха закончилась, считаю, что я закончился вместе с ней»]

Отрывок, характеризующий Фицджеральд, Фрэнсис Скотт

Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.
– Отступать! Все отступать! – прокричал он издалека. Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.
Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудий.
– А то приезжало сейчас начальство, так скорее драло, – сказал фейерверкер князю Андрею, – не так, как ваше благородие.
Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были и так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
– Ну, до свидания, – сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину.
– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.


Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади и справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.
– Капитан, ради Бога, я контужен в руку, – сказал он робко. – Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!
Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.
– Прикажите посадить, ради Бога.
– Посадите, посадите, – сказал Тушин. – Подложи шинель, ты, дядя, – обратился он к своему любимому солдату. – А где офицер раненый?
– Сложили, кончился, – ответил кто то.
– Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.
Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.
– Что, вы ранены, голубчик? – сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.
– Нет, контужен.
– Отчего же кровь то на станине? – спросил Тушин.
– Это офицер, ваше благородие, окровянил, – отвечал солдат артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.
Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в дома деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.
– Цел, Петров? – спрашивал один.
– Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, – говорил другой.
– Ничего не видать. Как они в своих то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?
Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда то вперед.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи – это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто то проехал со свитой на белой лошади и что то сказал, проезжая. Что сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил, что ли? – послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно, передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.
Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла всё его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо красным, то на сутуловатую слабую фигуру Тушина, по турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему.
Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул.
Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, что происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо.
– Ничего, ваше благородие? – сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. – Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда!
Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанной щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались и дрались, выдергивая друг у друга какой то сапог.
– Как же, ты поднял! Ишь, ловок, – кричал один хриплым голосом.
Потом подошел худой, бледный солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов.
– Что ж, умирать, что ли, как собаке? – говорил он.
Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту.
– Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, – говорил он, унося куда то в темноту краснеющуюся головешку.
За этим солдатом четыре солдата, неся что то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся.
– Ишь, черти, на дороге дрова положили, – проворчал он.
– Кончился, что ж его носить? – сказал один из них.
– Ну, вас!
И они скрылись во мраке с своею ношей.
– Что? болит? – спросил Тушин шопотом у Ростова.
– Болит.
– Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, – сказал фейерверкер, подходя к Тушину.
– Сейчас, голубчик.
Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра…
Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей, собравшимися у него. Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами.
В избе стояло прислоненное в углу взятое французское знамя, и аудитор с наивным лицом щупал ткань знамени и, недоумевая, покачивал головой, может быть оттого, что его и в самом деле интересовал вид знамени, а может быть, и оттого, что ему тяжело было голодному смотреть на обед, за которым ему не достало прибора. В соседней избе находился взятый в плен драгунами французский полковник. Около него толпились, рассматривая его, наши офицеры. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир, представлявшийся под Браунау, докладывал князю, что, как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя баталионами ударил в штыки и опрокинул французов.
– Как я увидал, ваше сиятельство, что первый батальон расстроен, я стал на дороге и думаю: «пропущу этих и встречу батальным огнем»; так и сделал.
Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было. Даже, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, что было и чего не было?
– Причем должен заметить, ваше сиятельство, – продолжал он, вспоминая о разговоре Долохова с Кутузовым и о последнем свидании своем с разжалованным, – что рядовой, разжалованный Долохов, на моих глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился.
– Здесь то я видел, ваше сиятельство, атаку павлоградцев, – беспокойно оглядываясь, вмешался Жерков, который вовсе не видал в этот день гусар, а только слышал о них от пехотного офицера. – Смяли два каре, ваше сиятельство.
На слова Жеркова некоторые улыбнулись, как и всегда ожидая от него шутки; но, заметив, что то, что он говорил, клонилось тоже к славе нашего оружия и нынешнего дня, приняли серьезное выражение, хотя многие очень хорошо знали, что то, что говорил Жерков, была ложь, ни на чем не основанная. Князь Багратион обратился к старичку полковнику.
– Благодарю всех, господа, все части действовали геройски: пехота, кавалерия и артиллерия. Каким образом в центре оставлены два орудия? – спросил он, ища кого то глазами. (Князь Багратион не спрашивал про орудия левого фланга; он знал уже, что там в самом начале дела были брошены все пушки.) – Я вас, кажется, просил, – обратился он к дежурному штаб офицеру.
– Одно было подбито, – отвечал дежурный штаб офицер, – а другое, я не могу понять; я сам там всё время был и распоряжался и только что отъехал… Жарко было, правда, – прибавил он скромно.
Кто то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни, и что за ним уже послано.
– Да вот вы были, – сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею.
– Как же, мы вместе немного не съехались, – сказал дежурный штаб офицер, приятно улыбаясь Болконскому.
– Я не имел удовольствия вас видеть, – холодно и отрывисто сказал князь Андрей.
Все молчали. На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный, как и всегда, при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и спотыкнулся на него. Несколько голосов засмеялось.
– Каким образом орудие оставлено? – спросил Багратион, нахмурившись не столько на капитана, сколько на смеявшихся, в числе которых громче всех слышался голос Жеркова.
Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всем ужасе представилась его вина и позор в том, что он, оставшись жив, потерял два орудия. Он так был взволнован, что до сей минуты не успел подумать об этом. Смех офицеров еще больше сбил его с толку. Он стоял перед Багратионом с дрожащею нижнею челюстью и едва проговорил:
– Не знаю… ваше сиятельство… людей не было, ваше сиятельство.
– Вы бы могли из прикрытия взять!
Что прикрытия не было, этого не сказал Тушин, хотя это была сущая правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча, остановившимися глазами, смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик в глаза экзаменатору.
Молчание было довольно продолжительно. Князь Багратион, видимо, не желая быть строгим, не находился, что сказать; остальные не смели вмешаться в разговор. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались.
– Ваше сиятельство, – прервал князь Андрей молчание своим резким голосом, – вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашел две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными, и прикрытия никакого.
Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели теперь на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского.
– И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать свое мнение, – продолжал он, – то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой, – сказал князь Андрей и, не ожидая ответа, тотчас же встал и отошел от стола.
Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и, вместе с тем, чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может итти. Князь Андрей вышел за ним.
– Вот спасибо: выручил, голубчик, – сказал ему Тушин.
Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошел от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся.

«Кто они? Зачем они? Что им нужно? И когда всё это кончится?» думал Ростов, глядя на переменявшиеся перед ним тени. Боль в руке становилась всё мучительнее. Сон клонил непреодолимо, в глазах прыгали красные круги, и впечатление этих голосов и этих лиц и чувство одиночества сливались с чувством боли. Это они, эти солдаты, раненые и нераненые, – это они то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы, и жгли мясо в его разломанной руке и плече. Чтобы избавиться от них, он закрыл глаза.
Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и ее большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, что этот солдат с резким голосом, и эта то вся история и этот то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и все в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраняться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо. Оно бы не болело, оно было бы здорово, ежели б они не тянули его; но нельзя было избавиться от них.
Он открыл глаза и поглядел вверх. Черный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел свое худое желтое тело.
«Никому не нужен я! – думал Ростов. – Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда то дома, сильный, веселый, любимый». – Он вздохнул и со вздохом невольно застонал.
– Ай болит что? – спросил солдатик, встряхивая свою рубаху над огнем, и, не дожидаясь ответа, крякнув, прибавил: – Мало ли за день народу попортили – страсть!
Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с теплым, светлым домом, пушистою шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» думал он.
На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова.



Князь Василий не обдумывал своих планов. Он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не один и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались. Он не говорил себе, например: «Этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне 40 тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было.
Пьер был у него под рукою в Москве, и князь Василий устроил для него назначение в камер юнкеры, что тогда равнялось чину статского советника, и настоял на том, чтобы молодой человек с ним вместе ехал в Петербург и остановился в его доме. Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненной уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал всё, что было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери. Ежели бы князь Василий обдумывал вперед свои планы, он не мог бы иметь такой естественности в обращении и такой простоты и фамильярности в сношении со всеми людьми, выше и ниже себя поставленными. Что то влекло его постоянно к людям сильнее или богаче его, и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми.
Пьер, сделавшись неожиданно богачом и графом Безухим, после недавнего одиночества и беззаботности, почувствовал себя до такой степени окруженным, занятым, что ему только в постели удавалось остаться одному с самим собою. Ему нужно было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем то главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть. Все эти разнообразные лица – деловые, родственники, знакомые – все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашей необыкновенной добротой» или «при вашем прекрасном сердце», или «вы сами так чисты, граф…» или «ежели бы он был так умен, как вы» и т. п., так что он искренно начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более, что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен. Даже люди, прежде бывшие злыми и очевидно враждебными, делались с ним нежными и любящими. Столь сердитая старшая из княжен, с длинной талией, с приглаженными, как у куклы, волосами, после похорон пришла в комнату Пьера. Опуская глаза и беспрестанно вспыхивая, она сказала ему, что очень жалеет о бывших между ними недоразумениях и что теперь не чувствует себя вправе ничего просить, разве только позволения, после постигшего ее удара, остаться на несколько недель в доме, который она так любила и где столько принесла жертв. Она не могла удержаться и заплакала при этих словах. Растроганный тем, что эта статуеобразная княжна могла так измениться, Пьер взял ее за руку и просил извинения, сам не зная, за что. С этого дня княжна начала вязать полосатый шарф для Пьера и совершенно изменилась к нему.